Сборник драбблов по Драмионе

•pg-13• l •ooc• l •au• l •ангст• l •драма• l •нецензурная лексика• l •герои старше восемнадцати лет•

Под кожей Грейнджер официально поселились сотни маленьких игл, похожие скорее на стеклянную крошку. Они почти ощутимо впиваются в тело, когда Малфой по-детски бережно касается её — на секунду-две, пока Гермиона усилием воли удерживает мышцы лица в спокойно-расслабленном состоянии — а потом он резко одёргивает руку, зная — больше нельзя. И это почти подвиг для Драко: его тело болезненно просит хотя бы малейшей близости с тощей девчонкой, которая почти всегда обессиленная и сонная. Практически живой труп. Её карие глаза отныне не блестят, как было прежде, непослушные каштановые волосы — такие, какими он их помнил, которыми безмолвно восхищался — не отливают при солнечном свете золотом, сильно выпадают. При мимолётном взгляде на её тело Малфою, повидавшему в своей короткой жизни слишком многое, становится боязно, он еле сдерживается, чтобы не прикрыть глаза. Но каждый раз ему удаётся перебарывать себя — боится расстроить свою маленькую бабочку. Россыпи красно-розовых ран украшают её лицо, как когда-то многочисленные веснушки. На ощупь кожный покров, откровенно говоря, мерзкий, будто обтянутый пищевой плёнкой. Больно. Сидеть, натягивать на себя одежду, умываться и чистить зубы. Иногда дышать. Но самое страшное случается, когда она лежит и чувствует, как подсыхающие раны, стягиваясь, начинают предательски чесаться. Знает, что будет ещё больнее, если хоть слегка царапнуть покров, но зуд просто адский. Такой, что Гермионе хочется содрать с себя всю кожу, собственноручно разорвать мерзкие ткани, добираясь до подкожной жировой клетчатки. Упрямо терпит, если в палате находится Малфой. Жизнь Грейнджер разделилась на «до» и «после», постепенно из памяти стирались учебные годы, родители и друзья, отчётливым пятном остался только светловолосый мальчишка со своими едкими оскорблениями. Тогда, ещё в более раннем возрасте, ей думалось, что нет ничего больнее, чем его желчные фразы, брошенные в её адрес. Оказалось, есть. Теперь Гермионе больнее всего было переносить нежные прикосновения Малфоя, которых она хотела с каждым днём всё сильнее и сильнее. Вспоминает, как однажды не сдержалась и выплакала тонну своих жалких слёз, жалуясь на нестерпимую боль, жалуясь на проклятые мерзкие повреждённые гены. Всегда уверенная в его холодности — но терпеливо принимающая её, влюблённая в ледяную душонку — она не ожидала, что, повернув голову в сторону Малфоя — заметит жалостливый взгляд красных от слёз глаз. Внутренне смеётся над своей непроходимой тупостью: раньше, вероятно потеряв рассудок от собственной самокритичности, она не представляла, как сможет жить с растяжками на заднице, ведь когда-нибудь ей все-таки придется раздеться перед любимым мужчиной. А сейчас обреченно строила планы на то, как сможет жить со своей болезнью. Никогда не угадаешь, проснёшься завтра или нет. И каждую ночь Грейнджер тихо просит кого-то о том, чтобы этот кто-то перед смертью вновь позволил ей взглянуть в серые глаза. И Гермионе снятся сны — обожает их — из прошлой красочной жизни, миллиарды прикосновений Малфоя к её телу, требовательные поцелуи на уровне шеи и ритмичные движения в её тело, от которых всё тело сводило блаженной судорогой. А Малфой приходит каждый день, чего она, откровенно говоря, от него не ожидала. Грейнджер думала — плюнет через месяц; но медленно догорал чёртов год, который она провела на скрипучей койке в клинике Святого Мунго. Часто признается ей в любви — боится, что завтра будет слишком поздно, носит в палату её любимые полевые ромашки, от запаха которых кружится голова. В этой белой комнате им всегда душно и немного тесно, словно какой-то мудак поместил их в бутылку с узким горлышком, из которой ни за что не выкарабкаться, даже если стать кому-то на плечи. Срывай ногти, пытаясь цепляться за гладкую стеклянную поверхность, истошно вопи в открытую дырку над головой, что станет твоим вечным небом — бесполезно. Бесполезно. Ощущение бесполезности можно тысячекратно умножить на отчаяние, подвести необходимые подсчеты и получить ежедневное состояние Гермионы Джин Грейнджер, чувствующей себя щенком в мешке, который несут в огромный водоем. Слишком огромный для твоей слепоты и маленьких лапок. Удивительная вещь человеческий организм — эта сука никогда не скажет тебе, когда предаст тебя, заковав твою свободную душу в больное тесное тело — твой личный концлагерь, где тебя непременно ожидает освежающий душ с «Циклоном Б». Вопрос только времени. Болезнь Гермионы — единичный случай во врачебной практике мистера Уокера, никогда он не встречал человека, заболевшего буллезным эпидермолизом во взрослом возрасте, он ободряюще смотрел через очки на Гермиону своими устало-ласковыми глазами, а затем выходил, оставляя её одну с мерзкой безысходностью. — Я собрал деньги, — радостно шепчет Драко, своими ледяными — со всеми, но не с ней — глазами, добродушно вглядываясь в изуродованное лицо любимой. — Поверь, тебя вылечат. И Грейнджер, стойко державшаяся, выпускает наружу скопившиеся солёные капли, которые неприятно жгут кожу, впервые за год она искренне радуется возможности прожить херов миллиард счастливых мгновений с любимым человеком. — Я люблю тебя больше жизни, — уверенно произносит он, выходя из душной палаты. Усталая и счастливая бабочка сладко засыпает. Бабочка завтра не проснется.