Сборник драбблов по Драмионе

•между pg-13 и r• l •оос• l •au• l •романтика• l •флафф• l •намёк на драму и ангст• l •er• l •флафф, окрашенный в серые тона• l •герои старше восемнадцати лет и состоят в свободных отношениях•

l •резкая смена повествования с третьего лица на первое, не пугайтесь• l

Стук шпилек аккуратных чёрных лодочек барабанит в этом месте строгим эхом, всё же нарушая недотишину и отсутствие спокойствие города именно в этой точке столицы Великобритании, надеющейся немного отдохнуть от рёва многочисленных машин и электромагнитного излучения, распространяемого яркими неоновыми вывесками и вечно трезвонящими в сумках и карманах людей мобильными телефонами — Лондон страдает от этого бесконечного шума больше всех. Сейчас он раздражённо хмурится — эта эмоция на небе выражается в виде раската грома — и с новой силой сдвигает длинными лапами облака, превращая всё небо в иссиня-чёрное полотно. Определенно, сказывается недосып. Ведь всем известно, что городам-миллионникам никогда не удаётся отправится в царство морфея даже на несколько секунд. Большие города похожи на муравейники, в которых изобрели электричество. — Дура! Сейчас ведь промокнем до нитки! Потом сама будешь лечить меня и, в худшем случае, даже составлять за меня завещание, — эта фраза Малфоя в адрес Грейнджер получается почти ласковой, но, разумеется, как всегда смешивается с необходимой иронией и граммом желчи. Он торопливым шагом ступает вслед за девушкой, которая недавно, не спросив разрешения, перенесла их прямо из ресторана «Le goût de la France» неизвестно куда уже сытыми и расслабленными после вкусной трапезы. Сегодня они по привычке заказали в этом заведении рататуй и, наслаждаясь сочным овощным блюдом и чудесным летним вечером, выпили целую бутылку вина. Гермиона не отвечает ничего на эту реплику и, не сбиваясь с ритма собственного шага, всё бежит в ту самую даль, где заканчивается бетонная площадка и начинается самая настоящая пустошь с дикой травой, достающей до самого пояса. Линия, за которой начинается возможность сбежать к природе, воинственно бунтующей против асфальтированных дорог и громоздких высоток. Девушка только на секунду оборачивается, будто бы для того, чтобы проверить целостность и сохранность своего самого главного сокровища. И в это мгновение внезапный порыв ветра принимает Грейнджер в свои не слишком тёплые объятия, развевая запутанные кудрявые волосы, раздувая подол лёгкого пальто из полиэстра — хватай маггловскую мыльницу и запечатлей красоту юности быстрее, ведь уже через секунду Гермиона снова будет солнечным взглядом согревать не тебя, а линию горизонта, за которой спешно, забирая вместе с собой остатки тепла закончившегося дня, скрывается толстый оранжевый апельсин. Вечер тире ночь стремглав мчится за уходящим и приходящим каждый день гостем, намереваясь укусить его пухлый золотистый бок, доказывая своё превосходство. И тёплый свет двух фонарей не греет, потому как неприродные источники света и сами уже утопают в прохладном воздухе с запахом «петрикор», готовясь смыть со своих стеклянных черепов пыль, летящую с длинных дорог. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Гермиона, наконец остановившись прямо перед Драко, который чуть не налетает всем телом на худощавую девчонку, не ожидав такой резкой остановки. Румяное лицо Грейнджер выражает какую-то недетскую требовательность — это заметно по слегка нахмуренным бровям и напряжению в глазах. От улыбки, что искрила своим добродушием и лаской ещё минут десять назад в ресторане, не остается и следа — губы вытянуты в одну тонкую линию, какая появляется на лице человека от раздражения или злости. В целом. Весьма гремучая смесь из эмоций, текущая по венам вместо крови, оседающая мазутом на камерах сердца. Грозит остаться внутри и надоесть своим присутствием всем внутренним органам, а позже с визгом проглотить облако души. — В каком это смысле? — именно сейчас она его определенно пугает, и страх в голосе вырывается наружу вместе с лёгким дрожанием глухоты букв последнего слова. Малфой не успевает скрыть собственное волнение и даже некую заинтересованность. Для него вся Грейнджер от кончиков заостренных мысов туфель до самой макушки — вечер в казино; рулетка, стрекочущая из-за биения небольшого белого шарика о её стенки. Мужчине никогда не удается предугадать хаотичную периодичность смены одной эмоции на другую. Никогда не знает, что конкретно сегодня заставит её отключиться от реальности и кончить: нежные поцелуи или сладкая жестокость, выражающаяся в намотанных на его кулак длинных каштановых волосах и грубых шлепках, оставленных на бархате смуглой кожи. И всё же каким-то краем сознания Драко понимает, что сейчас произойдет — девочка просто взорвется, но от чего и почему, разумеется, непонятно. Мужчина на девяносто процентов уверен, что между ними всё хорошо — стоит хотя бы вспомнить её удовлетворенный нежный взгляд, блестящий от выпитого алкоголя, или то, как полчаса назад она смущённо облизывала губы, когда Малфой, вероятно, издеваясь, низким шепотом докладывал, что он сделает с ней этой ночью. Вся эта картина, весь образ, пронизанный нитями спокойствия, о котором хочется не столько молчать, сколько мурчать по-кошачьи, никак не вяжется с тем, что происходит сейчас при свидетельстве начинающегося дождя — первые крупные капли, со вздохом опускаясь на землю, окрашивают пепельный бетон в более тёмный цвет. Постепенно. И, как ни странно, Драко хочется прижать Грейнджер к себе, делясь своей теплотой, чтобы мгновенно стереть это не подходящее именно ей выражение лица. Ему хочется дотронуться до её теперешнего настроения, перехватить его губами и выпустить наружу, навстречу не по-летнему холодному ветру. — Я провожу тебя до дома, — и ведь вместо нежности, выдуманной целым сценарием в голове, как всегда получается только грузная холодность, в которой так и сквозит напускное безразличие. По привычке получается, наверное. И это сопровождение предлагается им без намека на «кофе» или «чай» для завершения волшебного вечера. — Что ты чувствуешь ко мне? — вновь взволнованно (поверьте, лишь на секунду) спрашивает Гермиона, и прежняя защищающая строгость улетучивается мгновенно, оставляя после себя пятисекундный вакуум полной безэмоциональности: в её случае это первый предвестник слёз. И получилось бы ведь довольно мило, если бы человеческие слёзы смешались со слезами уставшего Лондона. Как в маггловском фильме. Красиво и поэтично. Только жаль, что наша жизнь не кино, а весьма прозаичная реальность с её ярлыками и моделями поведения — Грейнджер, разумеется, сдерживает подступающий к горлу ком грусти, перемешанный с тошнотой нервозности. — Я провожу тебя… — задумчиво начинает мужчина, зачем-то проверяя наличие пачки сигарет в кармане пиджака и хмурясь. Весьма и весьма ожидаемым, откровенно говоря, становится для него этот бессмысленный диалог. Сегодня Грейнджер не похожа на яркое заведение казино, не похожи и её действия с репликами на вращение рулетки. Он может поклясться, что если сейчас произойдет сцена с дешёвой истерикой, то он незамедлительно потеряет к Гермионе всякий интерес. Драко ненавидит две вещи: женские истерики и ответственность. Первые обычно случаются у девушек из-за отсутствия у него второго. В голове сами собой всплывают мерзкие картинки с изображением лица Паркинсон года три назад, исказившегося гримасой злобы и отчаяния. Тогда в её глазах он отчетливо увидел сожаление из-за подобного вопроса, что мгновение назад задала Гермиона. Из-за вопроса, который никогда не стоит задавать таким, как Малфой.  — Пойдем! — строго командует он, резким движением руки пытаясь ухватить тонкое запястье Грейнджер, но девушка, словно ловкая змея, уворачивается, и Драко просто сжимает ладонью прохладный влажный воздух. На секунду его ослепляет слишком яркая вспышка молнии, из-за которой всё вокруг становится похожим на картину, нарисованную белым мелом. Снова, но уже не видя абсолютно ничего из-за сильного электрического замыкания в небе, пытается ухватить Гермиону за руку, но вновь попытка оказывается тщетной. Играем в жмурки? — Хочешь — иди, — очевидно, беря контроль над разрушающими чувствами и эмоциями, произносит она, устремляя потухший взгляд в уголь дождевого неба. Гермиона, словно ребенок, пытается отыскать в силуэте облаков очертания черепахи или, скажем, огромного огнедышащего дракона; и это занятие, не уместное сейчас от слова «вообще», возвращает в её мозг необходимый рационализм и былое спокойствие. На секунду ей даже удается так по-девичьи неопытно пожалеть об этой сцене, и она выдумывает в голове карусель времени, на которой с помощью озорного визга веселья и пары оборотов возвращается в «Le goût de la France», уже там отменяя в мозгу план досконального выяснения вопроса, заданного сегодня дважды. Просто усталость взяла над нею верх. Усталость от постоянной недосказанности и странности этих отношений, в которых вечно присутствовала отворяющаяся по средам дверь её небольшой квартиры и довольно-таки вкусный рататуй в дорогом ресторане. С красным вином, конечно. — Не держу, — с той же безучастностью в голосе проговаривает Гермиона, карими глазами впечатываясь в серые и испуганные. Страх? О, разумеется, потерять Грейнджер Малфой боится больше всего на свете, но своими же руками приближает кажущийся ему необратимым конец. Игнорирует свою девочку в Министерстве, проплывая мимо и будто бы не видя вовсе, иронично замечая: «Мне неинтересно», когда она, положив голову на его оголенную грудь, принимается рассказывать об очередном рутинном рабочем дне. И Грейнджер, кажется, не обижается: сначала грустно хмыкает, но через пару секунд сама тянется к губам Малфоя, оставляя на них след несбывшихся надежд и отсутствие нужной стабильности. Терпеливая. И очень красивая. Особенно сейчас, когда в карих глазах плещутся обожаемые им гордость и самолюбие, заставляющие Грейнджер принимать радикальные решения, идущие в противовес собственным желаниям и чувствам. — Уверена? — он мысленно проклинает собственный характер и желание уходить ото всех первым. С гордо поднятой головой и расправленными плечами. Так, как того требует созданный образ и громкая фамилия. Она только решительно кивает, и Малфой растворяется в воздухе вместе с ответом на вопрос, что так и не слетает с тонких губ, даря счастье обоим. _______ И жаль, что я был не в силах заставить их поумерить свой пыл. Жаль, что своими слезами я не сумел смыть с их лиц напускное безразличие. Я ведь просто уставший город-миллионник, верно? _______

***

Драко появляется на пороге её квартиры только через неделю, выдрессировав тараканов в своей голове настолько, что те уже сами боготворят Гермиону и ставят внутри его черепной тотем с изображением её головы, которому безрассудно поклоняются, ведомые кнутом своего хозяина. Язычество любви. Она послушно впускает его внутрь не только своего убежища от реальности, но и в собственную душу, как только отворяет дверь. В сотый или тысячный раз? Неважно. Гордости нет вовсе? Умножьте предыдущее «неважно» на десять. — Я люблю тебя, — это слегка запоздалый ответ Малфоя на вопрос, заданный грустным вечером на бетонной площадке с негреющим светом желтых фонарей. Ответ плюс красная бархатная коробочка с обручальным колечком в подтверждение собственных слов. В правдивости признания сомневаться не приходится, не нужен ваш чёртов Веритасерум. — Уверен? — и ему хочется проклясть её за умение задавать неправильные вопросы в неподходящие моменты, но Малфой только смеется и, не дожидаясь согласия, надевает на безымянный девичий палец свою любовь, облачённую в ювелирное украшение. _______ А я, не слишком уважая личное пространство своих обитателей, бесстыдно заглядываю в окно этой квартиры и, радуясь, попутно лапами разгоняю тучи, висящие над землей уже добрых девять дней. Но никому нет дела, а особенно этим двоим. Я ведь всего лишь город-миллионник, забыли? _______