Сборник драбблов по Драмионе

l между pg-13 и r, наверное. всем персонажам на момент повествования исполнилось восемнадцать лет. оос. au l

либо я слишком люблю Драмиону, либо я просто врунишка. Пэнси была одной из тех женщин, образ которой приятно иметь в мозговом кармашке собственной головы, она была девушка — дорогое вино, выпитое холодным майским вечером на веранде из бокала с ручной росписью, девушка — актриса, способная по щелчку твоих властных пальцев менять обличье от дешевой проститутки в красном амстердамском окне до целомудренной, не тронутой еще никем школьницы. После своего кратковременного проживания в Марселе со странным бойфрендом Паркинсон вшила в свой речевой тракт легкомысленный французский акцент, прекрасно сочетающийся с пухлыми аккуратными губами и маленьким острым языком. У неё был к тому же самый что ни на есть возбуждающий изгиб спины, в особенности, когда она стояла раком — вогнутый, ярко очерченный позвоночник и обжигающий рельеф плеч. Но Паркинсон всё же не была красавицей, она просто была поцелована утонченным шармом в самую макушку, умела подать себя так, что казалось, будто та — даже абсолютно голая в постели Малфоя — обладала какими-то совершенно невероятными секретами, которые можно узнать, только примерив на себя роль патологоанатома — вдруг в её сердце вшита волшебная батарейка, вынуждающая мужчин желать её больше всего на свете? — Скучал по мне, а? — она была к тому же из тех женщин, которые никогда не требовали ответов на вопросы, произнесенные этим лисьим тоном; а потому Пэнси спросила это как будто невзначай, улыбнулась ему своей аккуратной улыбкой, в которой не было теперь ничего английского, только finesse de la France, и отвернулась от него, прикрыв глаза и собираясь отправиться в царство Морфея. Ночь была душная, душная, душная — или это только в комнате воздух был такой сплюснутый, с одними только молекулами углекислого? Самая настоящая аспидная ночь. И саркомой на теле небесного черного покрывала были огромные сапфировые облака, отчего-то напоминавшие ему маленькие камешки в таких же маленьких золотых сережках Грейнджер, в которых она, сгорбив спину, убежала в свой мюзик-холл или куда-там-еще. Малфой мысленно прокрутил в своей голове вопрос Паркинсон один раз, умноженный на, кажется, семь, и так же мысленно послал этой черноволосой красавице неутешительный ответ, будто она могла бы перехватить своими наманикюренными пальцами это «не-а» из мясной набивки его черепной — чертов Денни из романа чертова Кинга. Сейчас ему хотелось вышвырнуть актрису тире проститутку тире француженку из их постели, заставить её выйти вон, но, в конце концов, Малфой только посмотрел на яблоко луны в окне, и оно улыбнулось ему этой притворной улыбкой фальшивой Пэнси. В конце концов, у них в распоряжении было ещё несколько часов, а потом, конечно, девушка встанет со смятой шелковой простыни, соберет свои вещи, цепью греха протянувшиеся от самой каменной лестницы до углекислой спальной комнаты, исчезнет, растворится в октябрьской ночи. И Драко, выпустив в потолок очередное колечко дыма, а затем затушив сигарету в пепельнице на прикроватной тумбе, поклялся, дал себе зарок, что больше никого не притащит в их общий дом — ему было стыдно. Он закрыл свои тусклые мышиные глаза. У Гермионы были длинные пальцы с филигранно обработанными короткими ногтями, покрытыми только прозрачным лаком — никакой вульгарности алого на роговых образованиях, никакой тщедушности синего или простоты белого. И ещё эти чудесные кисти рук, тонкие, как ножки бокалов для шампанского, живые, те, что так хочется осыпать поцелуями в манере девятнадцатого века, чтобы ощутить на своих губах запах косметического мыла или детского крема. Она была одной из тех женщин, образ которой всегда затянут странной пеленой — когда ты видишь её, то такие же странные чувства паром обжигают твой мозг, не давая нормально работать отделу памяти; такой образ трудно было упаковать в мозговой карман собственной головы. Скользкий, скользкий, скользкий образ, убегающий от тебя со скоростью звуковой волны — Гермиону просто необходимо было видеть хотя бы каждый день, но лучше каждую секунду. Но по-настоящему особенной и красивой она выглядела сидящей на красной бархатной банкетке за фортепиано — живые аккуратные пальцы ласкают черные и белые клавиши, спина напряжена, голова наклонена чуть влево, а маленькие стопы периодически нажимают на педали. — Слышала что-нибудь? — Малфой повернул голову вправо, столкнувшись с расслабленным лицом спящей Пэнси, с него слетела фарфоровая маска её постоянного настроения — шоколадная пошлость плюс театральность молочного облика — и девушка выглядела очень скучно и повседневно. Паркинсон спала, от её тела исходило естественное тепло, а дыхание стало робким, размеренным, навевающим всё тот же сплин. Дыхание, перемешивающееся со звуками старого фортепиано. Снизу. Тело Драко содрогнулось от игл мурашек, ему показалось, что в позвоночник влили жидкий азот — так холодно стало в собственном теле. Но он был одним из тех мужчин, которые умеют мыслить логически и в тайне гордятся этим своим умением. Малфой прикинул, что, наверное, уснул и что, наверное, со своего сраного концерта вернулась Грейнджер и, поднявшись в спальню и застав его в постели со старой знакомой, в слезах убежала вниз, чтобы навсегда слинять из его жизни. Но неужели она настолько свихнулась, чтобы даже, уходя, исполнять «Реквием» собственного сочинения? Он со вздохом раздражения и злобы на себя самого поднялся с постели, натянул трусы и медленно пошел вниз по каменным ступеням прямо к источнику звуков. Минорные. Минорные. Минорные звуки вперемешку с барабанным ритмом осеннего дождя, бьющегося в высокие витражные окна поместья. Грустные, душераздирающие аккорды старого фортепиано и его насупленные альбиносские брови, его мышиные тусклые глаза, в которых читалось скупое отчаяние, сожаление, вина. — Грейнджер? — получилось так сухо, глупо в её напряженную маленькую спину с узкими плечами, на которых — он был уверен — есть место только его аккуратным нежным поцелуям. Ми минор. — Грейнджер, я прошу тебя, не делай вид, что это деревянное корыто сейчас для тебя важнее нашего разговора! — Драко крикнул это в её маленькую спину с узкими плечами. Сухо. Глупо. — Тише, Драко, — Гермиона на мгновение повернула к нему свою гордую голову с садизмом вьющихся каштановых волос; глаза даже в свете отвратительно-желтой фосфорной луны отливали привычным сладким медом… или кофе? Кофейным ликером. Её пальцы, её тонкие-тонкие, как иглы, пальцы не прекращали движения по ровным белым и черным прямоугольникам, и звуки печальной музыки, лившейся из рваной потасканной души, оглушили его, оглушил её строгий бархатный (протяните букву «а» как можно длиннее, насколько позволит диафрагма) голос. — Не нарушай волшебства мелодии, милый, — Грейнджер была так спокойна, так холодна тогда, что ему захотелось снять с неё скальп. Тогда, когда время замкнулось на одной точке, тогда, когда решалась судьба их враждебно настроенного против всего мира «мы». — Ты помешалась на своей ущербной музыке, — шёпотом произнес Драко уже в её ухо, ожидая, что гордая Грейнджер захлопнет крышку инструмента, завизжит, оттолкнет его, и начнется сцена, от которой проснется Пэнси, от которой проснется весь особняк, укутанный в мантию ночного тумана. Так ведь должно быть? — А ты помешался на себе, Драко, — и он отстранился сам, отошел… отпрыгнул? Отшатнулся, как от пощечины, подаренной широкой крепкой ладонью? Вовсе нет. Он качнулся в том движении, свойственном человеку, которому швыряют омерзительную правду, как грязное кашемировое пальто, прямо в бледное лицо-простыню, не забыв предварительно облить ткань голубой блевотой. Звуки, звуки, её правильный череп, звуки, звуки и тонкие кисти, пальцы, ожесточенно бьющие по глянцевой поверхности клавиш… Как же тонко она умела влиять на его мысли и сознание! Грейнджер мудро дергала нити настроения Драко, кусала его самолюбие, отгрызая зубами горькую плоть его типично малфоевского образа, крушила молоточками своих взглядов и движений цинизм души — его страшило, что перед этой простой девочкой, он в любом случае оказывался безоружным, и грудью шел под пули её улыбки, грушевого запаха волос, кошачьих движений каждого сустава. Малфой, тот самый Малфой с саркастичной ухмылкой нераскрытых тонких губ, человек — руки в карманах и полное безучастие к происходящему, боялся хрупкой Гермионы, и всячески старался то отмахнуться от своей привязанности к ней, то обидеть её посильнее, чтобы она поскорее ушла, избавив Драко от его уязвимости. Он не любил нуждаться в ком-то так же сильно, как любил, чтобы нуждались в нём. Это Малфой всегда был жестоким кукловодом, это он обожал играть людьми и ставить их чувства на кон собственного душевного благополучия! Он! А Грейнджер, наверное, обожала в середине игры меняться ролями. Так или иначе, они жили вместе и делили одну кровать, в которой, просыпаясь, Драко ненавидел себя за глупую улыбку тонких губ при взгляде на её румяное, почти детское лицо. Так или иначе, в какой-то момент ему стало трудно дышать без нее, Малфой не желал отпускать Грейнджер от себя ни на шаг и боролся со своими чувствами самыми противными ребяческими методами: то не являлся ночевать, то весь день не разговаривал с нею и был нарочито-холодным, то устраивал сцены ревности к музыке — говорил, что уверен в том, что она нет-нет да трахается с кем-нибудь из труппы своего умопомрачительного театра мюзикла. Гермиона давала ему время, терпеливо выслушивала бред различного рода, молча заключала его в кольцо своих теплых объятий, когда он с жестокостью бил её по плечам в попытке вырваться. Грейнджер была одной из тех мудрых девушек, которые точно знают, что на изменение состава личности необходимо время. Грейнджер была единственной счастливицей (мысленно зачеркните это слово), которой досталась маниакальная любовь (о которой, разумеется, ни слова) Драко — жестокая, вперемешку с ненавистью, которой давишься, но глотаешь, игнорируя рвотные позывы. Садистски нежная. Любовь — танго нуэво. Малфой тоже был счастливчиком, но, конечно, не понимал этого везения. Не хотел понимать, что настоящее чувство человека посещает в жизни лишь единожды, всё остальное после — дешевое конфетти попыток вернуть это внутреннее томление. — Гермиона, — такой жалкий шёпот-вопль в эту маленькую твердую спину. Сухо. Глупо. Малфой положил свои не менее жалкие руки на её плечи, сжал их… попытка извиниться? Тёмная комната с фортепиано в самом её сердце растворилась перед ним плавно, медленно, как утренний душистый туман. Всё вокруг закружилось калейдоскопом перемены локации: появился яркий, умопомрачительно яркий после ночного угля свет хрустальной люстры под высоким потолком, расписанным занимательными фресками. Звуки, звуки, череп мужчины, сидящего впереди него, громкие аплодисменты — тоже звуки, музыка, люди, их тихие переговоры, смех ребенка, которому скучно и не сидится на месте, чуть левее. А по центру на сцене сидела эта хрустальная фигура девушки в серебристом платье с манящим разрезом от середины ляжки, обнажавшим бархат смуглой кожи, приковывавший взгляды, как и её живые кисти, острота вороньих костей, мягкость пушистых каштановых волос. Грейнджер играла умело, твердо, а женщина лет тридцати пяти двигалась по сцене с каким-то приукрашенным трагизмом и пела на итальянском языке. Драко сидел во втором ряду, вперив взгляд в знакомую родную фигуру, пытаясь прощупать мысли в голове Гермионы, схватить их зубами. Она, определенно, была утомленно-печальной, и Малфой мог поклясться, что с её черных ресниц слетали на прямоугольники клавиш соленые капли слез, которые расценивались зрителями как чуткость души, способность сопереживать главной героине, поющей на итальянском. На самом деле Гермиона была расстроена из-за ссоры с Драко, касающейся как раз-таки её работы, она играла с жаром, с уверенностью, что сегодня же уволится, если это действительно так волнует Малфоя. Для него она была готова на всё. Её последний спектакль. Её гриффиндорская самоотверженность. Воздух сотряс странный, странный… страшный звук, похожий на дробь, разрезавшую воздух зала, пахнущего толпой и общественным местом. Он просто ничего не понял, не успел понять, но люди, как самые настоящие загнанные в угол звери, вскочили со своих бархатных красных кресел, начали метаться, многие женщины громко и пронзительно закричали, немногочисленные дети, испугавшись, захныкали. Они толкали его, наступая на ноги и пытаясь продвинуться к выходу через узкий проход между креслами, всё словно задохнулись в своей панике, задохнулись очередной дробью. Свинячий визг, свист, топот ног итальянки, убегающей со сцены в гримерную, звуки фортепиано — воронка ужаса, квинтэссенция паники. Если у него на лице было непонимание, то у Грейнджер — настоящий панический ужас, она, в отличие от него, как будто поняла всё. Улыбнулась жуткой обреченной улыбкой — действительно, её последний спектакль — и начала играть веселую, почти пошлую для ситуации мелодию. Запахло кровью. Драко проснулся в холодном поту и непроизвольно вскочил с кровати. Этот сон — он сам не знал почему — не на шутку испугал его, он схватился за помятую пачку сигарет, потом отшвырнул её обратно на тумбу, так и не взяв папиросу. За окном все так же фосфорилась луна, было слышно, как в этой тишине, вероятно, в небольшой совятне ухал филин. Малфой разбудил Пэнси, которая сразу же, открыв глаза, натянула на себя привычную маску — шоколадная пошлость плюс театральность молочного облика. Он даже не попрощался, только мысленно поблагодарил её за то, что она была девушкой, умеющей тихо уходить, когда её присутствие не требовалось. Всё погрузилось в ту же зловещую тишину, в которой недоставало звуков фортепиано и спокойного голоса Грейнджер — что-угодно, только не эта вакуумная пустота тире изоляция от звуковых волн, пожалуйста. Знал ли Малфой, этот страннолюбящий, страстнолюбящий мужчина, сидящий на кровати с глупым и потерянным видом ребенка, что ему в принципе не суждено больше слышать её голос? Вообще. Никогда. Представьте, что такое никогда для любящего человека! Да, любящего. Малфой готов был признаться ей в этом сегодня же, когда она вернется; наверное, именно поэтому он приказал эльфам готовить праздничный ужин на двоих и отыскать на чердаке какие-то свечи… Но единственный, кто в тот день таки войдет в его обитель, будет испуганный Блейз Забини, у которого жена организовывала выставку неподалеку от злополучного мюзик-холла. Блейз Забини, который, в отличие от Малфоя, знает, что такое маггловский теракт. Теракт. Страшно жить в мире, в котором существует это понятие, не так ли? Но в течение этого получаса после пробуждения Драко ещё ничего не знал, он впервые за семь лет плакал, лежа в постели, от осознания собственной жестокости, стыдился собственного поведения и клялся, что сделает свою любимую Грейнджер самой счастливой. Ему почему-то казалось, что внизу вместе с ним плачет фортепиано.