Не по уставу

Эрвин судорожно сглатывает, но в его рту больше нет слюны. Нет у него и запаса воды, нет даже самой маленькой фляги. Леви тоже облизывает растрескавшиеся губы — бесполезно. Леви вода нужна больше. При лихорадке полагается пить, а ещё — промывать раны, но сейчас первое, что по-настоящему полагается им обоим — это добраться до стены, иначе любое усилие по спасению окажется бессмысленным. Эрвин переставляет ноги механически, уже не оглядываясь по сторонам в поисках скрытой угрозы, не смотря вниз, на Леви, чтобы лишний раз не думать об их последнем разговоре — подобии разговора. Конечно, Леви не согласится на ампутацию. Его придётся оглушить, усыпить, удерживать силой… Он всё-таки снова начал размышлять об этом. Он сосредотачивается на виднеющейся вдалеке стене. Слишком далеко, чтобы придать ему бодрости, рождаемой движением к цели. Когда они успели так отдалиться? На лошадях это не составило им никакого труда. Эрвин запрокидывает голову, пытаясь определить время по положению тонкого серпа луны над горизонтом, но добивается лишь того, что спотыкается, выбившись из ритма. Леви вздрагивает, вырванный из оцепенения неожиданным толчком. Он больше не стонет — это гораздо меньше, чем стон; звук почти неслышимый, но ночью за стеной так тихо, что Эрвин слышит. Он услышал бы и в оглушительном шуме. Он всегда слышит тех, кто представляет для него особую ценность. Так про него говорят. Пожалуй, это не очень приятная характеристика. Она означает, что Эрвин на самом деле лишь делает вид, что прислушивается ко всем, даря право голоса только избранным. И она не так уж далека от истины. Эрвин никогда не был ослеплён амбициями, но никогда и не прятал их. На пути к цели нельзя слышать и слушать всех. Эрвин думает об этом, его мысли расплываются, и в них вклинивается ещё одно очевидное значение. Леви представляет для него особую ценность — в этом нет ничего удивительного. Он сам сказал, что спас его именно по этой причине. Эта ценность — умение Леви добираться до титана так, как это не умеет делать никто другой. Но кроме неё, есть ещё и другая. Эрвин пытается нащупать её, но та ускользает. У него кружится голова. Слишком много ускользающего. Ему нужно что-то, что можно нащупать и сжать в руках. Например, рука Леви. Когда он дотрагивается до его кисти, из горла Леви снова вырывается этот едва слышный вздох — может быть, и вовсе не слышный, может быть, он звучит только в голове Эрвина. − Прости, − торопливо извиняется Эрвин. А ещё он вдруг понимает, почему так обострился его слух, почему ночь казалась ему такой тихой. Просто шумное дыхание Леви сошло на нет — и он даже не заметил, когда. Теперь Леви дышит едва-едва. До стены почти бесконечно далеко. Теперь к прижатому к его груди капралу боязно даже прикасаться лишний раз, и Эрвин с трудом борется со своим бунтующим рассудком — ему хочется знать, в каждую секунду знать, что он ещё не один на этом пути. Только сейчас он вспоминает, что даже не подумал задержаться и проверить, не осталось ли ещё выживших. Он не позволил себе ни секунды промедления. Что, если кто-то остался там, ещё не погибший, цепляющийся за жизнь? Если бы Эрвин знал это, что бы он предпринял, не имея возможности унести на себе больше, чем одного? Выбрал бы он Леви? Особая ценность — проносится в его голове. Он отмахивается от этих слов, как от невидимых, но материальных преград; но они продолжают мешаться и преграждать ему путь, и тогда Эрвин ловит их, вместо того чтобы избегать. Кажется, у него начинаются видения. Леви вдруг поднимает голову, и его взгляд, напротив, неожиданно ясный. — Мы не успеем добраться, да? — спрашивает он. Эрвин не отвечает. Леви не ждёт ответа. В темноте его черты расплываются — или что-то случилось с глазами Эрвина. Пытаясь проморгаться, Эрвин смотрит по сторонам. Вокруг них — первые деревья. Здесь они растут вплоть до самой стены, а значит, на самом деле они уже не так далеко от цели. Уголок неба стремительно розовеет. Не так далеко от цели, как были, но всё равно недостаточно близко. Эрвин осторожно опускается на колени — одна минута промедления всё равно ни на что не повлияет. Это иллюзия — он прекрасно знает, что в бою решают доли секунды, а он до сих пор не вышел из боя. Но придётся переждать немного, если он снова хочет почувствовать свои ноги. — Всё хорошо, сейчас мы продолжим, — говорит он Леви. Капрал шевелит пересохшими губами. Его странно запавшие глаза — единственное, что осталось живого на его лице — белом, как будто светящемся пятне во мраке. — Ты уверен… что стоит продолжать? — Леви всё-таки находит в себе силы заговорить. Эрвин точно знает, что говорить ему нельзя, но не может пересилить себя и заставить Леви замолчать. Не важно, нужен ли ему голос Леви или просто чужой голос, чтобы не сдаться. Эрвин говорит себе, что сейчас Леви лучше оставаться в сознании, чтобы не провалиться так глубоко, откуда его не спасут. Леви лучше концентрироваться ради его же блага. Всё это полная чушь, но Эрвин повторяет её, чтобы ненавидеть себя чуть меньше. — Всегда стоит продолжать. — И мне тоже? — Чтобы услышать Леви, Эрвин наклоняется так низко, что почти касается ухом его подбородка. — Нам обоим. Леви расслабляется в его руках. Вернее, он и раньше болтался на привязи, как кукла, но сейчас его тело становится каким-то особенно податливым. Эрвин хватается за него, цепляется почти с отчаянием. Не только разговоры, но и такой настойчивый контакт тоже наверняка вредит Леви, но Эрвин опять ничего не может с собой поделать. Ему кажется, что Леви тоже придвигается ближе. Обычно Леви никогда не любил подобного, но и Эрвин тоже не стремился к чужим объятиям — не до этого было. Сейчас, можно подумать, в самый раз. Обещанная минута растягивается, превращаясь в десятки, а небо продолжает равнодушно светлеть. Титаны догонят их очень быстро. Может быть, они прямо сейчас стряхивают с себя оцепенение. — Эрвин?.. — голос Леви неожиданно мягкий. — Эрвин? — голос того, кто вот-вот готовится к какому-то важному признанию. И это признание совершенно особого рода, из тех, что никогда не случаются в обычные дни, когда всё в порядке. Эрвину не терпится услышать это признание. Он знает, что больше у него не будет шанса. Вне зависимости от того, умрут ли они сегодня или доберутся до стены — всё равно не будет. — Эрвин, ты… Узнать непроизнесённые пока слова хочется почти невыносимо, но Эрвин не может себе этого позволить. Он должен перестать думать о себе, должен принести хотя бы небольшую жертву, не позволить Леви договорить, потому что признание — это дурной знак, признание может означать, что он позволяет Леви уйти, а это совсем не так — Леви никуда не уйдёт, пока он не разрешит, а не разрешит он никогда, не в обозримом будущем. Поэтому Эрвин с сожалением кладёт указательный палец на губы Леви. Этот жест возвращает ему каплю того, что он утратил. — Не надо. Договоришь как-нибудь потом. Если захочешь. Губы Леви очень горячие. Первые солнечные лучи падают на его лицо, и Эрвин ещё более отчётливо видит все признаки лихорадки. Наверное, стоит ещё раз осмотреть ногу Леви, но он боится того, что может увидеть. Никому не станет лучше от этого открытия. — Эр… вин. Теперь он почти уверен, что Леви бредит. Хорошо, что он не дал ему договорить. Эрвину нужно, чтобы этот разговор состоялся, когда Леви будет в ясном сознании — и сам он тоже. Проблема лишь в том, что в ясном сознании Леви никогда не позволит себе подобного, и оттого неслучившееся признание становится особенно мучительным. — Эрвин, ты слышишь?.. Либо капрал галлюцинирует, либо Эрвину стоит прислушаться. Лёгкий шорох доносится откуда-то спереди. Неужели титаны уже могут передвигаться? Или это просто ветер шумит в кронах деревьев? Шорох повторяется, и на этот раз к нему примешивается странный знакомый звук. Эрвин делает несколько шагов к этому звуку. К одному из деревьев привязано две лошади. В это сложно поверить. Лошади — их спасенье, а их ещё и как будто специально две. Они могли бы разместиться и на одной, но две — всегда надёжнее, чем одна. Эрвин не помнит, чтобы он приказывал кому-то из отряда оставить здесь лошадей, он вообще не помнит, чтобы они останавливались здесь на пути от стены, но в суматохе случается всякое. Их отряду не раз приходилось разделяться и рассредоточиваться. Кто-то успел привязать лошадей и не вернуться за ними. В этом нет совершенно ничего необычного, кроме их запредельного везения — Леви и Эрвина, не тех, кто был здесь меньше суток назад. Эрвин усаживает Леви на лошадь, но слишком очевидно, что тот не сможет сохранить равновесие, и привязывать его слишком долго. Эрвин садится сзади. — Сможешь держаться за меня? Леви бормочет в ответ что-то неразборчивое. Конечно, он не сможет держаться — у него сломаны руки, но Эрвин имеет в виду не только физическую хватку. Вторую лошадь Эрвин хватает за поводья, и они несутся к стене. Солнце уже светит вовсю, но титаны вряд ли успеют догнать их — стена приближается быстрее, гораздо быстрее, чем раньше. Эрвин больше не переговаривается с Леви — да тот и не смог бы ответить. Все их силы сконцентрированы на том, чтобы достигнуть стены. Эрвин старается удержаться на лошади и смягчить её галоп. Леви… наверное, старается не умереть раньше времени. Больше всего Эрвин боится, что никто не заметит их возвращения, что ворота не откроются, и они погибнут на самом пороге дома. Но, конечно, за ними наблюдают дозорные. Ворота открываются и беспрепятственно пропускают их в оплот сомнительной, но всё же безопасности. Эрвин устало смаргивает с ресниц капли пота. — Это… это вы? — К ним стремительно приближается Ханджи. Кажется, она не ожидала увидеть их. Тогда кому же открыли проход? — Ребята, вы живы? — Её губы конвульсивно дёргаются, как будто пытаются растянуться в улыбке и одновременно — в испуганной гримасе. — А где Маркус и Люси? Худший вопрос вместо приветствия сложно вообразить. — Маркус и Люси?.. — Эрвин с трудом вспоминает эти имена. Совсем недавно в отряде. Совсем недавно — и задержались совсем ненадолго. — После того как никто не вернулся, они вызвались на разведку — искать выживших, — голос Ханджи дрожит. — Собирались обернуться за ночь. Вы… разминулись? Разминулись — вот как это теперь называется. Теперь Эрвин понимает, откуда в лесу взялись привязанные лошади. — Зачем они сошли с лошадей? — спрашивает он, а тошнота поднимается всё выше и выше по горлу, и приходится стискивать зубы. — Наверное, осматривать тела легче было пешком, — тихо говорит Ханджи, как будто она может знать. Так или иначе, у этих двоих не осталось шансов — солнце уже давно вышло за горизонт. А Эрвин зачем-то взял с собой вторую лошадь, хотя они с Леви легко могли обойтись одной. Глядя на Леви, которого уже укладывают на носилки под окрики суетящейся Ханджи, Эрвин надеется, что вытащил его не зря, потому что собственная жизнь уже не представляется ему сколько-нибудь стоящей.