Дружба по имени Джошлер

Тайлер чувствовал себя грязным. Не потому, что он, зажмурившись, оглохнув от стука бешено бьющегося сердца, чуть не соблазнил своего друга, человека, который доверял ему настолько, что спал с ним в одной постели. Тайлер чувствовал себя грязным, потому что ему казалось — он это доверие предал. Он сделал то, чего делать нельзя. Ему казалось, что все видят — он целовался с парнем. И пусть мальчишки через одного делают это на пьяных вечеринках, когда кумар стоит до потолка, и никто не стыдится, разве что после, если в социалках всплывут фото, сделанные собутыльниками, что с удовольствием наблюдали за процессом, документируя, чтобы поиметь день-два дешевой популярности у любителей жареного. Тайлер знал, что в самый первый раз Джош отнесся к его просьбе, как к проявлению любопытства. Ну да, непривычно, но, с другой стороны, почему нет? Тайлер явно не походил на тех, кто будет подначивать его или брать «на слабо». Ему хотелось узнать, вот он и спросил у того, кто был ближе. А ближе всех был Джош. И то, что Джош после отстранился, было понятно и объяснимо — тот все-таки уже был в отношениях раньше, и чужие губы не казались ему загадкой. Ну и надо ли говорить, что те отношения были более одобряемыми обществом, чем… Тайлер схватился за голову и застонал. Он не хотел ввязывать Дана в это все. В осознание собственной порочности. Распущенности. Неправильности. Он чуть умом не тронулся, когда понял, что Джош стал для него больше, чем лучшим другом и самым близким человеком. Джош стал тем, кому бы Тай без сомнений отдал себя, если понадобится. И Джош, казалось, нуждался в нем — они говорили каждый день, виделись почти каждый день. Даже если на Тайлера одновременно сваливалась превышающая его силы нагрузка, он все равно находил полчаса или даже час на то, чтобы поговорить с Джошем, потереться носом о его плечо, подержать за руку, постараться насмешить, чтобы тот зашелся в беззвучном хохоте, заканчивающимся непременным вздохом и звуком «аэм», будто Дан хотел сказать что-то, но не решался. И в момент, когда этой близости стало ощутимо меньше, когда Дан, казалось, закрылся, Тайлер сорвался, накричал на него, обвинил в том, в чем втайне боялся быть обвиненным сам — что Джош старается не подходить к нему близко, при этом глядя так, будто его обидели. Тот возмутился, конечно, назвал идиотом, велел привести в порядок мозги и не нести чушь. И поцеловал, сам, быстро дотронулся губами до уголка рта и так же быстро отпрянул. Было неожиданно и приятно, и неловко чуточку. Но Тайлер не говорил, он радовался. Джош и после так его целовал — в краешек рта, иногда, будто испытывая себя, касался губами губ, и только однажды их поцелуи были нежными, полными с трудом сдерживаемой страсти — когда Тайлер обжегся, пытаясь самостоятельно приготовить обед, и Даны примчались к нему на помощь. Тогда Джош остался у него и поцеловал, чтобы рука не болела, и целовал, целовал, целовал, пока хватало дыхания, а у Тая — сил отвечать. Он еле сдержался тогда, чтобы не попросить о большем, удержаться по эту сторону грани, принимать утешение и довольствоваться тем, как ласково губы Дана скользят по его губам, как зубы едва касаются нижней губы, как одуряюще пахнет его кожа. Кажется, Тайлера окончательно повело после этих поцелуев, он был будто пьяный, с той только разницей, что похмелье все откладывалось и откладывалось. Будь Тай чуточку наивнее, он бы решил, что его не будет и вовсе — потому что Джош говорил ему то, что в шутку говорить не принято в принципе. И Тай бы верил. Без всяких оговорок верил. Но верить не получалось — потому что в их странных отношениях Джош бился, как увязшая в густеющей смоле муха. Кусок янтаря с кем-то некогда живым внутри — интересное зрелище, но кто согласится навечно застыть внутри? Неведомое «что-то» в голове Дана не давало тому принять, и Тайлер не настаивал. Любил, понимая, что эти чувства — его личная разновидность мазохизма, и отчаянно надеялся на настоящую взаимность, а не потакание его капризам. Надеялся почувствовать отклик — понимая, что будет трудно, все равно надеялся. До того самого раза, до той ночи, утра почти, когда Джош попросил его не торопиться. Когда Тайлер позволил себе зайти чуть дальше дразнящих, не утоляющих жажду, но усиливающих ее, поцелуев. Не торопиться. И Тай сдался. Решил, что не будет ничего требовать, не будет обтесывать мир Джоша под себя. Он по-прежнему оставался его лучшим, самым понимающим, самым близким другом — одного этого уже довольно, мало кому везет встретить такого человека в принципе. А чудеса, когда понимающий друг становится искренним возлюбленным, бывают только в сериалах без хэппи-энда, потому что жизнь, так или иначе, возьмет свое. Тай понял, что счастье Джоша ему дороже, чем собственное. Он не будет стоять у него на пути и искусственно сужать мир до в некоторых отношениях симпатичного, но в корне неподходящего для совместных планов на жизнь, себя. Красивая девушка — блондинка, чуть ниже его, чтобы не комплексовал, с ореховыми глазами и мягкими губами — подойдет куда больше. И Тай будет рад, правда, рад, когда у Джоша все сложится. Он очень хотел, чтобы человек, который помог ему прогнать ощущение безнадежности, был счастлив. А Тай всегда-всегда будет рядом — пока это будет географически возможно, по меньшей мере. Потому что глупо думать о том, что такая яркая пташка задержится в их скромном, опутанном приличиями и предрассудками, городке. Джозеф решил, что Дану обязательно стоит посмотреть на их «королев школы» — девчонок из группы поддержки, на которых пускали слюни все старшеклассники. С обаянием Дана получить согласие одной из этих «прим» встречаться — плевое дело. Сам Тай к ним не подкатывал — лишь любовался, как произведениями искусства. Он прекрасно понимал, каких усилий стоит поддерживать девичье тело в такой форме, и восхищался решимостью девушек, посвятивших себя танцевальному спорту. Но все пошло не так, как он себе придумал — Дан почему-то психанул. Сказал, что пришел сюда ради Джозефа, а тот… Этих претензий Тай не понял — что такого в том, что он смотрит на девушек? Они для того и танцуют, чтобы игроки переключились и выдохнули. Тай не понимал, почему Джош пытается его ограничить? Он ведь не заставляет его отказываться от чего-то? Напротив, он уже говорил, что им не стоит это продолжать, потому что они разные, слишком разные, и чем дальше, тем тяжелее будет. Тогда Дану стало плохо в прямом смысле слова — он с чего-то решил, что Тай порывает всякую связь с ним. Сказал, что он любит Тая. И Тай заставил себя поверить, что стоит попробовать еще раз. Что ж, стылым субботним утром, которое пошло наперекосяк с самого начала, Джозеф понял, что они вновь вернулись к тому же разговору — потому что никакого решения, по сути, тогда принято не было. И тогда он признался — в том, что его чувства, его желания вышли за рамки дружбы. Потому что когда ты хочешь своего друга, дружба получает название либо страсти, либо домогательства. Так пусть у него, Тая, лучше не будет никакого друга, чем такого, который будет стремиться его переделать. Пока у них есть шанс все остановить — Тайлер не стал говорить, что ему придется выдирать Джоша из сердца, прихватывая куски себя, пока они еще не зашли слишком далеко, они еще могут сделать вид, что ничего не было. Ни-че-го.

***

Тайлер не ждал, что Джош пойдет за ним — все-таки тот обещал матери прийти домой сразу, как тренировка закончится, а вот вечером — ждал. Звонка ждал. Пары слов в Тиндере. Ждал, что тот придет, чтобы сказать хоть что-то. Хотя бы «я думаю, ты прав, и пора с этим завязывать». Палочку свою заберет, что, как величайшая награда, лежала рядом со свидетельствами отличия в баскетболе. Но Джош не пришел. Ни в этот день, ни в следующие. Ничего не написал, хотя Тай набрался смелости и спросил — все ли в порядке? Он ведь не хотел идти на принцип и выкручивать Дану руки. Он хотел определенности. Хотел, чтобы его приняли таким, какой он есть. А если какие-то черты его характера внушают Джошу отвращение, то лучше им не видеться вовсе. Он очень надеялся, что у Джоша достанет сил не прятать голову в песок, а поговорить. Тот ведь и сам не слишком соответствовал понятию «нормы» — по меньшей мере, в том, что касается внешности. Сейчас, когда они поставили запятую в своих отношениях, Тайлер был склонен думать, что внешностью отличия от других его знакомых и заканчивались. Видимо, убеждения и склонности слишком много значили в жизни Дана, чтобы тот мог так просто взять и перешагнуть через них. Тайлер нашел мужество признать — ему больно. Он страдает. Но менять свою жизнь, забивая ее до верха отвлекающими занятиями, не стал — их и так было в избытке. Просто Джош перестал ходить к нему. Просто он перестал ходить к Джошу. Просто они перестали сидеть рядом в подвале дома Джозефов, куда Тай уходил, чтобы побыть наедине — со своими мыслями и тем, кому он мог эти мысли доверить. Просто Тай перестал петь Джошу. А петь кому-то другому он не хотел.

***

Он не говорил родным о том, что они с Джошем раздружились — тогда бы непременно прозвучал вопрос «почему», а добровольно обрекать себя на поругание Тай не хотел. Главным образом потому, что виноватым себя не чувствовал. Ну не может любовь быть грехом. В том, что это именно любовь, а не похоть, когда гормональный взрыв заставляет иметь все, что движется (хотя бы в мыслях), Тайлер не сомневался. Но сил и слов, чтобы доказывать это другим — в первую очередь тому, кого он любил, у Тая не было. Пауза все тянулась. Тай не считал дни, он с трудом ориентировался в днях недели, различая их только благодаря тренировкам. Он не переживал — просто выключился, его внутренний свет потух, и чем, а главное — зачем — возжечь его, Тайлер не понимал. Он больше не позволял себе открыться — даже с Мэдисон. Возвращаясь домой — из школы, публичной библиотеки или спортзала, он натягивал на лицо выражение «я очень устал, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем», и дома, за столом, говорил только об играх и том, как педагоги тянут из него жилы. Отец качал головой и усмехался, уверяя, что в колледже Тайлер не раз вспомнит жестоких школьных учителей добрым словом — потому что университетская нагрузка будет во много крат выше. Мать велела ему не забывать о еде, проверяла, тепло ли он одевается, выходя на улицу, и, как могла, ободряла его. Пусть одобрение касалось только той части жизни Тая, которую занимали тренировки перед чемпионатом, он был рад и этому. Это ведь нормально, когда твоя семья тебя поддерживает. Когда родные гордятся тобой. Узнай они, чем Тайлер занимался в своей постели и постели друга — и его изолируют от общества. Тайлеру и так казалось, что все видят, но до поры молчат — все-таки игра впереди, Чемпионат, который надо выиграть. Он же прилично себя ведет (пока), не разлагает мораль игроков, потому можно и потерпеть. Но это всего лишь «пока». Тайлер выдержал бы — и порицание, и отвержение, если бы было ради кого выдерживать. Нет, если Джош, покопавшись в себе, поймет, что ценности Тая ему близки, и он хочет быть с ним вместе, Тайлер не будет на радостях кричать об этом с церковной кафедры. И не будет заставлять его каким-то образом показывать свою «занятость». Они просто будут. Тайлеру важно знать, что его хотят касаться, хотят обнимать и готовы искренне любить. С остальным они разберутся. Он говорил себе это каждый день. Но числа на календаре сменяли друг друга, а Джош все молчал. Он не приходил за Эшли, когда та задерживалась в гостях у Мэдисон — все чаще ее сопровождающим выступал Брент. Не приходил на тренировки — ни на вечерние, по вторникам и четвергам, ни на утренние — в субботу. В субботу, что была через неделю после их ссоры, Тайлер ждал. Тянул до последнего, позже всех покинул зал, потому что — мало ли, Джош мог прийти после игры. Но не пришел. Тайлер психанул тогда и написал выспренно-вежливую просьбу в клятый Тиндер: «напиши, когда сочтешь возможным». Тогда они встретятся еще раз, всего раз, который станет последним — отдать чертову палочку, чтобы не мозолила глаза, и постараться забыть. Потому что камень, падая в центр пруда, пускает по воде круги, но они успокаиваются, так и чувства, встревоженные было, гаснут, когда тот, что заставил сердце неровно биться, исчезает. Тайлер решил, что Джош готов исчезнуть. И попытался принять это. Чего он не ожидал, так это того, что увидит Дана, нервно вышагивающего у двери зала в последнюю тренировку сборной перед игрой. Тайлер пришел рано, но Джош, судя по натоптанной дорожке, пришел еще раньше. На полчаса? Час? Тайлер не стал спрашивать. Он боялся спрашивать — тот ли этот «последний раз», который он представил себе? Или у них еще что-то будет? И чуть не свихнулся, услышав, о чем спрашивает Джош, что выглядел чуть краше покойника. Неужели Джош не услышал его? Не понял его слов? Тайлеру ничего не нужно, кроме согласия — на то, что он будет собой. На то, что он любит Дана — и будет любить, как умеет. Он не очень умеет, конечно, в том смысле, которое вкладывают в понятие «заниматься любовью», но тут было бы желание… Взаимное желание. Он надеялся, что Джош пришел, чтобы остаться. Но тот не остался. Он наладил свою жизнь, взялся за ум, как сказала бы мама — и его, и Тая. Только Таю показалось, что все это, новое, взрослое, заняло то место, которое в душе Дана занимал он сам. Он был в шаге от того, чтобы попросить отпустить. Чтобы попросить остаться, и он попросил. Перешагнул через себя, попросил пойти с ним. Но Джош ушел снова. Верно, это и был его выбор. Зачем вообще приходил? Чтобы убедиться, что Тай не передумал? Или хотел подсластить грядущее расставание обещанием того, что у Тая все будет хорошо? Джош обещал, что Тай увидит океан. Но он не обещал, что станет тем, кто его покажет. А Тайлеру никакой океан не был нужен, если он окажется там один. Без Джоша. Он вляпался, окончательно, и смола начала густеть. Шансов вырваться почти не было и он почти смирился с тем, что станет еще одним экземпляром в коллекции отношений Джошуа Дана.