Жемчужница

Все два дня Алана ломала голову над тем, что же она делала не так, когда молилась. Конечно же, на самом деле, она делала всё не так: двигалась отвратно, спотыкалась, падала, путалась в юбке ханбока (иногда хотелось просто снять его к мантовой матери), постоянно терялась в позах, что даже Мана в итоге лишь горестно вздыхал, — но что-то невероятно важное и, по ощущениям, от последовательности и кривоты действий не зависящее ускользало от неё каждый раз, когда девушка пыталась поймать эту мысль за хвост. Было что-то в молитве, что разительно отличалось от того, что пыталась сделать Алана. Или — не пыталась. Энка молилась так, что волны качались с нею в такт, а в такт с самой девушкой лишь беззлобно хохотал Неа. Был, правда, ужасно отвлекающий от всего обучения момент, который ласково целовал её с утра и сжигал дотла перед сном. Алане иногда казалось, что она превратится в угольки, сгорит в этом огне, но Тики каждый раз был настолько же нежен, насколько и напорист. А потому спустя целых два дня после памятной встречи с духами девушка так ничего по поводу молитвы и не надумала. Хотя озеро со спрятанным храмом было сейчас прямо у неё перед глазами. Алана смотрела на ровную, безмятежную гладь, на отвесные скалы, окружающие, казалось, вековечный покой, на широкий водопад, яркой пенистой лентой спускающийся к кромке воды с игривым, но одновременно величественным шумом, и ей становилось с каждой минутой всё страшнее. В озере кто-то был. И Алана должна была его вытащить оттуда. Хотя так и не смогла понять истинный смысл молитвы. Девушка горестно вздохнула, качнув головой, и, проведя ладонью по лицу, словно надеясь стереть с него всю усталость и озадаченность, повернулась к лагерю и стоящему неподалёку Тики, который как раз закончил устанавливать шатёр. Мужчина очень много думал о чем-то последние пару дней — тоже аккурат после встречи с духами, и стоило только отвести взгляд — у него сразу же становился очень уж напряженный вид. Микк словно не мог решить какую-то серьезную дилемму, но и просить помощи в вопросе явно не собирался. Иногда Алане очень хотелось поцеловать складку между ему бровей или осторожно разгладить ее пальцем, потому что эта складка делала его в разы серьезнее и старше. Девушка вздохнула, стараясь не думать о не удающейся молитве на ночь — и о чем таком может думать Тики — и подошла к мужчине, осторожно беря его под руку и прижимаясь к его боку. С Микком было тепло и спокойно, и стоило только его коснуться — Алана не чувствовала ничего, кроме легкого сожаления о том, что, кажется, не сможет помочь Книгочею. Все остальные тяжелые мысли просто сносило, сметало огромной волной нежности. — Так и не получилось? — мягко улыбнулся Тики, опуская голову и сверкая на девушку ласковыми глазами. Удивительно, но таким он был только с ней и с Изу. Словно… словно чувствовал, что им это нужно. С остальными… с остальными Тики так и продолжал оставаться острым на язык, резким и наглым пиратом. Впрочем, нагл он был и с самой Аланой… Но только по вечерам. И, признаться, самой девушке его лукавое нахальство нравилось даже больше ласковой теплоты. — Я не знаю, что делать, — Алана пожала плечами, чувствуя, как ее обнимают за талию, прижимая ближе, и склонила голову мужчине на плечо. — Это же… не просто танец. Тут должно быть другое, но что — понятия не имею. Тики в задумчивости помолчал глядя перед собой и гладя ее по боку — и вдруг длинно мыкнул:  — Послушай… а может, дело в намерении? В том, что ты вкладываешь в свои действия? Алана моргнула, пытаясь понять сказанные мужчиной слова, но в итоге лишь задумчиво нахмурилась. Микк, явно заметив её замешательство, коротко хохотнул, мимолётно коснувшись носом её виска, и мягко пояснил: — О чём ты думаешь, когда танцуешь? Девушка озадаченно надула губы, кажется, понимая, что имеет в виду Тики, и с досадой выдохнула: — О том, как не споткнуться и не разбить себе нос. Мужчина рассмеялся, закивав головой, словно и так прекрасно знал, что скажет ему в ответ Алана, и с видом родителя, который медленно подводит неразумное дитятко к правильному выбору, продолжил: — У нас повелители покоряют ветер только тогда, когда тот сам откликается на их зов. Мы должны были вложить свои настоящие чувства в ритуал призыва, иначе так бы и не стали повелителями, — с улыбкой пояснил Тики, и Алана слушала его с потаённым восторгом, надеясь, что глаза её не сверкают так ярко, как было на самом деле: отчего-то быть восхищённой маленькой девочкой на фоне Микка, взрослого и рассудительного мужчины, ужасно не хотелось. — Возможно, тебе следует не сосредотачиваться на движениях, а отдаться своим ощущениям? — предложил он, слегка приподняв брови.  — Может… — медленно протянула девушка, в задумчивости облизывая губы, и потянулась поцеловать мужчину. Тот со смешком подставил щеку для звучного чмока — и чуть оттолкнул девушку в сторону, тут же скрещивая на груди руки.  — Может, тогда попробуешь? — глаза его мягко мерцали, и уже только по этому Алана поняла, что не выглядеть восторженной девчонкой у нее не вышло. А ведь ей было почти пятьсот лет! Хотя какая в сущности разница? — Ммм… А не поздновато ли? — нерешительно прикусила губу она, чувствуя, как щеки заливает предательская краска. В чужих объятиях напряженное тело тут же расслабилось, и теперь болела каждая напряженная прежде мышца. И естественно, делать совсем ничего не хотелось. Ну, может, только улечься к Тики на грудь и блаженно чувствовать, как он водит ладонями по ее спине. Шрам уже даже не был чувствительным, когда его касались, но все же он… он загорался, стоило только мужчине провести по нему рукой. Приятно загорался. Собственно, как и шрамы на бедрах — тонкие белые линии рубцов; все, что осталось от ее гордости. Мысли об этом одновременно и подняли, и испортили настроение, и Алана покачала головой. Кроме очередной неудачной попытки воссоздать ритуал она сегодня целый день носилась с Изу по берегу — ребенок учил ее играть в салочки — и еще… еще она пыталась научиться плавать так, как… как теперь было в ее силах. Не может же она сидеть взаперти, как вернется обратно в море, просто потому, что у нее плавников нет! Так нельзя! Она этого не позволит! И плевать ей будет на всех, включая Линка и собственного отца, который обязательно будет против всего, что она ему предложит, потому что Мариан — вдовец, потерявший всех детей, кроме одной не самой лучшей дочери: среброволосой ведьмы, запугавшей большую часть океана своими обострениями. Алана научится плавать, чего бы ей это ни стоило! Просто потому, что быть немощной слабой русалкой, которой необходима помощь просто для передвижения, — выше её сил. И — гордости. А потому плавать она училась вдалеке ото всех, в спрятанном деревьями и густыми кустами местечке, взвинчиваясь на тех, кто подходил к ней и хотел помочь. Таких, правда, было всего несколько, но девушка упорно отказывалась от предлагаемой помощи, не желая чувствовать себя ещё более беспомощной, чем обычно. Подумать только: русалка, учащаяся плавать. Озеро принимало её с распростёртыми объятиями, явно соскучившееся по людям, невероятно одинокое и медлительное, словно бы выпавшее из течения времени, и Алана, когда была укутана тоннами воды, чувствовала родство с этим потерянным в веках местом. Ведь она тоже была заперта где-то за границей мира и времени. Тики подтянул ее обратно к себе и мягко поцеловал в висок, словно почувствовав, что девушка задумалась не о том. И быть рядом с этим человеком… было прекрасно. Алане казалось, они вместе уже очень давно, хотя на самом деле началось все вовсе еще недавно, и это недавно для русалки ее возраста казалось просто пшиком. А может, все дело в том, что она просто никогда ничего подобного не ощущала? Девушка откинулась головой Тики на плечо, открывая шею, и блаженно зажмурилась. Он был ее опорой, и ним было хорошо так, как не будет ни с кем другим. Как никогда не будет хорошо с Линком.  — Все будет хорошо, — тихо произнес мужчина, проводя носом по ее коже и заставляя ее замереть. Мысли о Линке сразу же улетучились из головы. Да и были ли они чем-то важным в этот конкретный момент? Ведь в этот момент Алане казалось, она может — и должна — убедить отца в том, что будет лучше для всех. Ведь жрицей она могла оставаться и на суше — потому что столица находилась на побережье. И к тому же… здесь ее будет кому контролировать, разве нет? С целой семьей потомственных повелителей воздуха даже ей будет справиться не так просто, если на то пошло. Да и… зачем здесь будет идти против кого-то, если эта семья — ее?  — Это точно, — приободрившись немного от этой мысли, едва ощутимо кивнула Алана, с восторгом чувствуя, как ее мягко гладят по животу. Тики вообще был таким ласковым, что иногда девушке казалось, она плавится в его нежности, подобной кипящему источнику — такой же горячей, обжигающе-приятной и невероятно расслабляющей. Микк словно бы чувствовал, как следовало погладить, куда необходимо было надавить, чтобы девушка полностью отдалась ему во власть, забыв обо всех своих горестях и проблемах. А всего этого было много. Но думать обо всем этом не хотелось и в обычное время — что уж говорить о таких моментах, когда мужчина так аккуратно ласкал её, по сути не делая ничего — лишь касания, даже невинные в своём исполнении, но невообразимо прекрасные и трепетные. Алана прикрыла глаза, чувствуя, как её уносит куда-то далеко-далеко тёплым течением, и глубоко вздохнула, расслабленно улыбаясь. — Люблю тебя, — шепнула она, дрожа от восторга, от удовольствия, от собственного счастья, переполнявшего её тонкое хрупкое тело. Тики ничего не ответил — лишь бархатно поцеловал её в шею, туда, где под кожей скрывались жабры, и Алана ощутила себя такой воздушной и свободной, что могла бы взлететь при первом же порыве ветра. Изу, уморившийся за день, уже видел девятый сон, а потому нежить её Тики никто не мешал: они поставили свой шатёр на отдалении от остальных, ближе к озеру, чтобы девушка могла увильнуть к воде в любой момент, а отужинали как раз перед тем, как разложить своё спальное место. — Тики… — внизу живота истомой разлилось напряженное наслаждение, а уж краснота на щеках была и вовсе невыносимой. И все же… — Скажи, а как… как ваши женщины ублажают мужчин? Микк прыснул — как будто увидел что-то очень веселое в вопросе — и легонько прикусил ее ушную мочку. То ли он так велел завязывать с подобным интересом (что в принципе было невозможно, когда тебя так прижимают к себе и так нежат), то ли провоцировал продолжать. И даже если второе предположение было неверным, Алана предпочла следовать именно ему.  — Ну Тики!.. — ее снова куснули за ухо, и в этот раз мужчина горячо выдохнул.  — Неужели ты действительно думаешь, что не сгоришь от стыда, пока я буду тебя просвещать? — с беззлобной насмешкой проронил он, распуская узел на ее ханбоке и проникая горячими пальцами под одежду. Алана не была так уверена в этом — потому что она сгорала от стыда уже сейчас, глядя на его реакцию, но… но это было для нее методом отвлечься! И еще — попытаться как-то сделать хорошо и ему, конечно же. Правда, девушка совершенно не представляла, что может свершить, кроме как просто ему отдаться (чего произойти просто-напросто не могло — может, она и убедит отца, но… если не убедит, и Мариан узнает, что она отдала свои плавники человеку — не поздоровится всем).  — Нет, не уверена, — пискнула она, шумно вздыхая, и выгнулась, когда Тики погладил ее по груди. О океан, ну как можно быть таким… Он же даже ничего не делает — только гладит! Но так, что в голове просто шаром покати.  — Ну вот видишь, — на этот раз смешок мужчины был гораздо отчетливее, и девушка ничего на него не ответила, подавленно прикусив губу. Нужно было спрятаться в шатре, чтобы не привлекать своим поведением лишнее внимание тех, кто нечаянно мог забрести сюда (Лави, например, который и так буквально следил за всеми передвижениям девушки, очевидно полагая, что она представляет опасность для окружающих), но Алане было так лень подниматься и останавливать Тики от всех этих поглаживаний — она казалась самой себе разнеженной амебой или слизняком, и это сравнение веселило её своей абсурдностью и ироничной правильностью. Микк же просто её гладил, вновь повторила про себя девушка. Он не щипал, не мял, не жал, как это делали Шан и Роц, но Алане безумно хотелось, чтобы Тики хоть раз притронулся к ней так же, как и они — только в его прикосновениях нежности будет куда больше. Мужчина мягко хохотнул ей на ухо, обжигая мочку и шею горячим дыханием, и мимолётно коснулся пальцами затвердевших сосков, рождая внизу живота зудящую истому, отчего девушка не сдержала сорвавшийся с губ стон. О океан, Тики же касался лишь её груди, груди, которая у морского народа никогда не была предметом влечения! Что же будет, когда он коснётся к её ногам?..или к хвосту? Вновь прикоснётся к её уродливому хвосту? Ей так хотелось, чтобы он прикасался, что она сама готова была направить его руку. Неужели ему не надоедает ласкать ее? Неужели его не утомляют ее всхлипывающие стоны от самых простых жестов, на которые она отзывается как тугая арфовая струна — на каждое прикосновение арфиста? Ведь отдачи Тики не получал — вообще никакой. Алана не знала, как к нему прикоснуться, и это смущало ее, стесняло и долго не давало спать по ночам. Она была эгоистичной, и Тики поощрял ее эгоизм. Глубокими поцелуями, мокрыми дорожками на линиях алой росписи, поглаживанием тут же тяжелеющей, наливающейся груди. Соски торчали, твердея от касаний, и зудели, чувствительные почти до боли. Алана глубоко вздохнула, силясь успокоить бешеное — слишком громкое, до смешного — сердцебиение, и накрыла руку мужчины своей. Так, что тот чуть сжал ее грудь в ладони от неожиданности — и замер.  — Ну… а все-таки? — если Тики будет прикасаться к ее хвосту (если сам захочет, конечно), она должна знать, как ему ответить. На земном жестовом языке. Так, чтобы он точно понял, что ей хорошо, и чтобы ему самому было хорошо. Мужчина вполне ожидаемо коротко рассмеялся, словно зналзналзнал всё, о чём она думала, всё, что она хотела сказать и спросить, и горячо шепнул ей на ухо, касаясь губами кожи и пуская по телу электрические заряды, словно Алана угодила в гнездо к угрям: — Просто получай удовольствие. И девушка повиновалась, с почти незаметной горечью понимая, что мужчина вновь вертит ей, как хочет. Просто она не могла сопротивляться. Даже… Впервые за всю свою жизнь она не просто не могла, а не хотела сопротивляться, потому что Тики никогда бы не причинил ей вреда. И Алана верила ему настолько, что у нее даже мыслей не было о том, чтобы как-то помешать, как-то отстраниться или сбежать. Руки мужчины были такими ласковыми и нежными, такими горячими, а губы — ненасытными, что девушка буквально плавилась подобно айсбергу в жарких тропических водах. Думать не хотелось ни о чём: ни о своём уродстве, ни о молитве, ни о скором расставании, ни о Линке, ни о семье — ни о чём. А потому Алана отдалась в умелые руки, растворившись в своих ощущениях, и очнулась от наваждения только тогда, когда Микк игриво прикусил кожу у нее на горле, словно бы вырывая её из собственных мечт, и лукаво протянул: — Не думаешь, что уже пора спать? Спать и правда было уже пора, но от этих слов девушка ощутила острый укол разочарования. Ей ужасно хотелось понежиться в объятиях Тики хоть чуть подольше, однако… В общем, потерять голову было очень просто. Именно поэтому Алана улыбнулась и, обернувшись к мужчине, чмокнула его в губы, согласно кивая. — Я слишком долго сегодня мучила несчастное озеро, — заметила она вскользь, на что Микк только рассмеялся, увлекая ее к шатру. — Да ладно, озеро наверняка только радо тому, что в нем плескается такая потрясающая русалка, — заметил он ласково, и Алана смущенно зарделась, поспешно скрываясь за стенкой их спального места и прижимая ладони к полыхающим щекам. Тики устроился рядом с ней совсем скоро, когда она сменила ханбок на ночное платье — он устало упал рядом, подгребая к себе свернувшегося калачиком спящего Изу одной рукой, а другой — подтягивая под бок саму девушку, тут же с удовольствием устроившую голову на его плече. Ночь предстояла спокойная и теплая — как и все ночи до этого, душноватые, но какие-то сладко-тихие в своей лесной безмятежности, привлекающей Алану с каждым днем все больше и больше. Суша была меньше морского царства хотя бы потому, что морское царство было царством всех морей в этом мире, но вместе с тем… жизнь на земле была многогранной и интересной, пусть и не лишенной своих опасностей, за небрежение которыми можно легко поплатиться. И за эту многогранность Алана любила мир Тики все больше и больше. И понимала — все лучше, постоянно вспоминая наставления Элайзы на этот счет. Вот влюбишься в человека, говорила сестра с улыбкой, когда расчесывала ей волосы, и отправишься за ним на сушу, а знать ничего не будешь, так что слушай сейчас, пока я жива. Алана тогда смеялась на это в ответ, задорно отнекиваясь от такой незавидной перспективы, уверенно говоря, что никогда ни в кого не влюбится, потому что среброволосые никому не нравятся, а люди… а люди слишком мимолётны, чтобы влюбляться в русалок. Сестра лукаво улыбалась, качая головой, и продолжала с восторгом рассказывать о суше, а Алана, бывшая ещё совсем малюткой, внимала каждому её слову. Знала бы она тогда, что сейчас будет плавиться в руках человеческого мужчины, будет любить его так сильно, что отпускать не хочется, знала бы, что ждёт её в будущем… Да даже если бы и знала — вряд ли бы смогла изменить что-либо. Она слабая русалка, которая ни на что не способна вдали от океана. Как сейчас, например. Когда верхом её никчёмной силы является лишь кратковременный контроль капель воды, находящихся в воздухе. Близлежащее озеро, конечно, значительно облегчало задачу, потому что в нём заключена магия, но даже это не позволяло чувствовать себя способной защититься. Алана тяжело вздохнула, замечая, что Тики уже сопит, но между его бровей вновь залегла та самая тревожная складка, которую неимоверно хотелось разгладить. Спать не хотелось. Волнение заливало с головой. Вновь девушку затапливала паника. Алана остервенело прикусила губу, с наслаждением чувствуя, как кровь стекает по подбородку, унося с собой часть опасений, и, несколько мгновений поразмыслив, аккуратно выпуталась из объятий мужчины. Наверное, стоило все же поплавать еще немного. Вдруг это поможет ей успокоиться? Прежде ведь всегда помогало, даже после того, как она лишилась плавников. Выскользнув из шатра, девушка потянулась, разминая спину, и двинулась обратно к озеру. Его томная гладь с радостью приняла ее, оставившую на земле одежду, и окутала приятной прохладой. Алана легла на живот и, сделав над собой усилие (как же непривычно было без плавников!), загребла воду руками, двигаясь вперед. Нужно было как можно скорее привыкнуть к отсутствию руля и натренировать подходящую ему альтернативу, ведь до столицы оставалось не так уж много. И к тому же… если Алана устанет сейчас, то можно будет с чистой совестью отправиться спать и валяться потом в шатре до самого полудня. Не на пусть и теплых, но жестких камнях в бухте, а на мягком лежаке в шатре, стенки которого утром красиво подсвечивает восходящее солнце. Разве не хорошо это? Разве не заслуживает она немного такого безмятежного спокойствия за все эти сотни лет затворничества и одиночества? Алана была виновата и знала это, но за эти годы так устала винить и ненавидеть саму себя, что порой ей казалось — она настрадалась достаточно. Особенно часто эти мысли посещали ее теперь, когда у нее была семья — настоящая семья в смысле. Люди, которые пытаются помочь ей, приободрить ее, а не которые запирают ее до лучших времен, на время забывая о ее существовании и периодически посылая претендентов в женихи на разведку. А не образумилась ли там моя доченька? А не хочет ли она выползти и послужить народу, раз уж больше ничего не осталось? Ощутив внезапный прилив злости от воспоминания об отце, Алана сжала губы и хорошенько хлопнула хвостом по воде, расплескивая в разные стороны тучи брызг. А ведь так и было на самом деле. Нет, она ни на минуту не переставала винить себя за то, что не смогла спасти близких, мелкая, глупая и бесхребетная, но ведь и отец был хорош! Будь он рядом — может, она давно вышла бы замуж и всего этого не было бы! Не было! …не было. Тихая гладь озера ответила на ее злость едва слышным шорохом покачивающихся вод, и девушка в растерянности остановилась, доплыв наконец до места, в котором всегда занималась попытками повторить ритуальную молитву. …неужели вода отозвалась на её эмоции? На эту злость, на эту ненависть, на это раздражение? Неужели Тики был прав в своём предположении, что следовало отдаться чувствам, а не следить за правильностью поз? Но ведь Алана сейчас даже не молилась! Озеро вновь стало спокойным и печальным в своём молчании. …прямо как она на протяжении этих четырёх сотен нет. Одинокая, ледяная, мрачная и ненавидящая себя. Отошедшая от мира в попытке раствориться в пустоте, что окутала её чёрную ядовитую душу. В пустоте, что и стала её душой. Вдруг вокруг всё забурлило, и Алану потянуло вниз сильным течением, будто озеро пыталось обнять её, пыталось защитить или утешить, и девушка, на секунду зажмурившись, с удивлением обнаружила перед собой огромные сапфировые глаза. К её хвосту прикоснулось что-то мягкое, невесомо-пушистое, медленно провело по чешуйкам до тонких белёсых шрамов, аккуратно коснулось живота, осторожно погладило по спине, а Алана не смела и взгляда отвести от двух синих омутов, что, казалось, собрали весь солнечный свет, который только достигал глубин озера. Перед ней был водяной дракон. Один из тех, кого, по легендам, уничтожили ещё тысячи лет назад. Хранитель великого храма, бывшего явно раза в три старше нее самой. Алана ошеломленно приоткрыла рот, восторженно наблюдая, как за спиной дракона вырастает состоящий полностью из одной воды храм — легкий и текучий, воздушно-светлый в своем величии — и совершенно не заметила того, что в этот момент творилось на берегу. От созерцания этого потрясающего зрелища ее отвлекла только череда испуганно-обескураженных возгласов, в своей удивительной синхронности слившихся воедино. Девушка резко обернулась на звук и увидела, что весь лагерь залит водой. Причем, в самом что ни на есть прямом смысле — мокрым было все. И затухший от всплеска костер, который еще тлел, когда Алана выскользнула на улицу, и шатры, и повозки, и испуганные лошади, и провиант.  — Алана! — голос Тики был самым громким и самым обеспокоенным их всех прозвучавших минутой позже голосов, и это так согрело, что даже стало немного страшно. Дракон смерил девушку своими огромными сапфировыми глазами и… кивнул ей, словно хотел сказать, что пропустит этих людей в храм, если те не сделают ничего плохого. Алана поспешно замотала головой, подтверждая, что нет, никто ничего плохого не сделает, разумеется, и, протянув руку, несмело коснулась ладонью носа огромного хранителя. Кончики пальцев сразу же провалились в текучую воду, словно бы циркулирующую в водяном духе по кругу, и дракон дружелюбно рыкнул, в следующее же мгновение вытягивая шею — и растворяясь. И она оказалась одна на широкой платформе, с которой вниз лилась вода, и всё вокруг нее звенело, словно храм был водопадом, хотя именно так, скорее всего, и было. Потому что водянистые стены сверкали, отливали мрамором и журчали, ручьи текли замысловатыми фигурами, украшая полы и потолки росписями, колонны вливались в горы, а от берега ко входу вёл резной мост. Храм, оказывается, не был спрятан в озере — он был самим озером. Алана восторженно вздохнула, поднимая голову и осматривая переливающиеся красками древние фрески и рельефы, и разделив хвост, неловко прикрылась распущенными тяжёлыми волосами, посеревшими от воды. Аккуратно подхватила несколькими щупальцами оставленную на берегу одежду и, отчего-то ужасно смущённая из-за своей наготы (хотя все сейчас больше смотрели на храм, не обращая внимания на нее), быстро накинула ее на себя. Никто перейти мост так и не осмелился: даже Тики, взволнованно топчущийся у самой кромки воды, и Книгочей, нетерпеливо переминающийся с носок на пятки, отчего Алана, смешлив хохотнув, направилась к ним, чувствуя себя невероятно счастливой, что всё наконец вышло. Она пробудила древний храм. Она не подвела никого в очередной раз. Она справилась. Девушка скользнула в объятия тут же обнявшего её промокшего Тики и с удовольствием зарылась лицом в его грудь, вдыхая приятный аромат то ли каких-то масел, то ли тех свеч, которые каждый раз мужчина зажигал на ночь. Как вдруг откуда-то сзади послышался разозлённый крик: — Какого манты ты вновь натворила, бешеная ведьма?! Алана удивлённо обернулась и ошеломлённо замерла на месте, в одно мгновение потеряв дар речи. Потому что Лави, так до конца и не превратившийся в тритона, зло сверкал своим зелёным глазом и пускал волны красного пламени, выжигая чёрные круги в земле. И на руках у него рыжели длинные плавники с острыми шипами. Прямо такие же, как когда-то были у всех её братьев. Алану пробил озноб. В объятиях Тики вдруг стало до жути холодно, хотя сам мужчина сжимал ее крепко и надежно, как будто понял, в чем именно дело — да и как, в общем-то, не понять, правда? Ведь Лави, бывший, как оказалось, членом царской семьи и приходившийся ей явно самым близким кровным родственником, явно знал о своем происхождении, но… молчал все это бесконечно долгое время. Последние лет двести-триста — уж точно. Алана не припомнила бы толком, сколько они уже знакомы, но сейчас она просто уверена была в том, что с самой первой встречи с ней Лави про их родство знал. И — ненавидел ее до дрожи в пальцах, как сейчас, бледный от злости и очевидно еще больше взбесившийся из-за этого случайного разоблачения.  — Лави, ты… — в горле противной желчью встал огромный комок, когда парень вперил в нее острый разъяренный взгляд.  — Заткнись и не смей говорить ни слова, — рыкнул он, сдвигая брови, и взмахнул руками. — Просто посмотрите! Ни манты не знала, как выполняется эта молитва, пудрила всем мозги своим сожалением — и внезапно вызвала храм! Какая умница! — яда в его голосе было втрое больше, чем в плавниках, и девушка испуганно сжалась, втягивая голову в плечи. Она не боялась, что Лави ей что-то сделает, нет. Она боялась, что расплачется прямо вот тут, не сходя с места, стоит ему только проронить еще пару слов. Потому что… потому что… потому что Лави ненавидел её до дрожи. Ненавидел так искренне, так честно, так правильно, что Алане было больно от осознания этого; что хотелось раствориться. Лави был её семьёй. Племянником или даже внебрачным сыном Мариана, про которого отец просто-напросто не знал, но это не отменяло того факта, что парень скрывал это. Знал, прекрасно знал, но скрывал, словно родство с Аланой было ему противно. Девушка ощутила, как Тики прижимает её к груди сильнее, пытается что-то сказать тритону, успокоить его, но ни одно его слово не достигало её ушей. Она словно бы упала в пучины океана. В пучины своей чёрной души. Где было одиноко, больно, холодно и невероятно плохо. Алана шагнула вперёд, к ругающемуся Лави, отстраняясь от непонимающе вздрогнувшего Тики, чувствуя, как будто бы зияющую дыру в груди. …она четыреста лет сходила с ума от осознания, что у неё нет никого, кроме отца, который, казалось, и забыл о её существовании. …она четыреста лет ненавидела и винила себя. …не думала о братьях и сёстрах. А Лави, тот самый Лави, который называл её бешеной ведьмой и иногда рассказывал про сушу, оказался ее родным. Живым. Не убитым охотниками. — Знала бы ты, как я ненавижу тебя! Мерзкая идиотка с водорослями вместо мозгов! Вечно всё ты портишь! — кричал тем временем Лави, пуская волны с каждой минутой всё более жаркие, обжигающие, но Алана упорна плелась к нему, ощущая себя такой слабой, такой немощной, такой и правда идиоткой. Этот рыжий паренёк был её семьёй. Он был её родной кровью. Он был кем-то невероятно близким и нужным. — Лави… — шепнула Алана, подойдя к парню достаточно близко, почти нос к носу, и чувствуя, как жар обжигает кожу, как этот жар высушивает воздух и воду в земле, как этот убийственный жар норовит сожрать её в огне, готовом обрушиться на неё в любую минуту. И всё равно… — Лави… давай просто поговорим, пожалуйста… — Мне не о чем говорить с тобой! — огрызнулся парень, усилием воли заставляя шипы на руках втянуться обратно и принимая свой обычный вид. — Когда ты была заперта в бухте, я приходил только ради того, чтобы убедиться, что ты все еще сходишь с ума в ее пределах и не причиняешь никому вреда! — заявил он с веселой злобой и тут же снова картинно взмахнул руками. — А теперь ты вылезла на свет, и единственное, чего мне хочется — это твоей смерти! Потому что ты… — Алана все-таки зажмурилась, боясь услышать очередной поток ругательств в свой адрес, но Лави словно потух. Только и выдохнул едва слышно: — Ты не спасла его. Могла — но ты не спасла. Ненавижу тебя за это… Не спасла его… его? Не спасла… Рогза? Рогз. Рогз, который втайне от отца жил с человеческой женщиной и заимел от нее ребенка. Рогз, который накануне их путешествия в Поднебесную тогда, четыреста лет назад, ревностно прятал в своих покоях обручальный браслет (морской народ перенял эти украшения у имперцев, когда Элайза стала императрицей), который по его возвращении должен был навсегда сомкнуться на руке его нареченной, даже если отец и не разрешит. Алана вспомнила, как она и сестры постарше, но еще не такие серьезные, как Тэнья или Люсиль, пробрались в его комнаты перед отплытием и обнаружили его драгоценную нычку. Все в семье знали, что у старшего есть возлюбленная, но никто никогда не видел ее в лицо, и тогда… ох и радости было тогда! А теперь… отпрыск мимикрима-Рогза, самого любимого брата, смотрит на Алану с ненавистью, потому что та не спасла его отца. В глазах защипало. Губы задрожали. Жар обжигал кожу, опалял волосы, горячей волной забирался под веки. Алана вдруг ощутила себя такой маленькой, такой невероятно беспомощной. Такой, какой была четыреста лет назад, когда с её лица наконец сняли мешок, и перед ней предстали глумливо улыбающиеся охотники, что уже с несколько дней держали ослабевшую семью подальше от воды. В той лачуге было также жарко. Потому что зачастую именно повелители огня и идут в охотники. Алана почувствовала, как ледяная слеза скатилась по щеке, и чуть приподняла уголки губ в неясной самой себе улыбке. — П-прости, — выдохнула она почти неслышно. И Лави буквально взорвался: огонь с его волос взлетел вверх красными всполохами, лицо его безобразно скривилось в гневе, а кулаки сжались до побеления костяшек. — Простить?! — взревел он, пугая всех окружающих их людей. Алана заметила, как все они отошли на несколько шагов, опасливо переглядываясь, и как Тики бросился вперёд, но его сильным движением перехватил Неа, необычайно серьёзный и напряжённо-собранный, и как Книгочей мрачно взирал на внука, но никто не осмелился подойти ближе. Никто не осмеливался больше попытаться успокоить взбесившегося тритона, способного управлять огнём. — Ты, мерзкая ведьма, которая всё ещё не сдохла, просишь меня тебя простить?! — продолжал Лави, и с каждым словом Алане хотелось провалиться под землю всё больше и больше, но она терпела и стояла на месте. — Простить за то, что лишила отца?! За то, что выжила именно ты, а не он?! За то, что с твоей силой ты не смогла спасти его?! Лгунья! Завравшаяся лгунья и ведьма!  — Я сама себя ненавижу за то, что выжила, — выдохнула она неслышно. — Я сама бесилась все эти четыреста лет, потому что не имела права даже умереть. Неужели… неужели ты думаешь, что мне недостаточно собственного ничтожества? Лави коротко ухмыльнулся и качнул головой.  — Нет, — припечатал он совершенно уверенно, — тебе недостаточно. Потому что ты чванливая лживая гадина. Потому что ты отмечена самой смертью, и все, кто любят тебя — обязательно умирают. И я уж точно не хочу быть одним из них. Стоящий за спиной Лави Мана охнул, испуганный словами парня, и вдруг топнул ногой, в один момент превращаясь из болезненно-бледного почти юноши в кого-то очень взрослого. Причем, в абсолютно разочарованного чем-то взрослого.  — Побойся того, что говоришь, — он дернул Лави за плечо, первый из всех осмелившийся сократить дистанцию и подойти к буквально пылающему тритону. — Кто у тебя еще есть, Лави? А у нее? Царь, который о вас не помнит? — голос Маны был сердито-твердым и совсем не дрожал даже когда явственно запахло паленым — рукав его рубашки затлел. Лави растянул в насмешливой улыбке губы и предложил ему:  — Иди и разберись со своим братом, а потом лезь в чужие отношения, понял? Мана вспыхнул (скорее от злости, чем от смущения), но руки не отнял — даже сильнее сжал пальцы, словно таким жестом старался переубедить взбесившегося тритона. — Не хочу тебя обижать, Панда, — вдруг раздался откуда-то сзади серьёзно-насмешливый голос Неа, — но если твой внук не угомонится, я закатаю его в шатёр, и дальше он поедет уже так, — холодно закончил мужчина, и Алана не видела его лица, но была полностью уверена, что ни одна мышца у него не дёрнулась. Он был невероятно похож на Дориана, который мог за одно мгновение собраться и стать безжалостным правителем. Воспоминание огнём вспыхнуло в груди, обжигая внутренности. Алана не спасла никого. Даже Элайзу, которая примчалась к той самой лачуге, которая слегла от горя, а потом и умерла вслед за любимым мужем. А ведь если бы Алана была способна пробудить свои силы в первый день — в тот самый день, когда их только похитили, — то ничего бы и не было. Лави вдруг громко рассмеялся, зло стрельнув глазом в сторону Неа, и вцепился пальцами в руку охнувшего Маны с таким гневным выражением на лице, с такой ненавистью в ядовитой улыбке, что воздух тут же засверкал и затрещал, разрываемый огнём, срывающимся с волос и плеч тритона. — Да пошли вы все, — выплюнул он, поднимая руку Маны и сжимая его так, что тот болезненно скривился, и Алана, испугавшаяся, что мужчине сейчас сломают руку, в тот же миг бросилась вперёд, отталкивая Уолкера и собирая все свои силы, чтобы призвать капли воды к Лави и обездвижить его незримыми оковами. Краем глаза она заметила, как вскинул руки взбесившийся Неа и как Книгочей взволнованно нахмурился, явно не зная, что делать. — Вот видишь, — желчно протянул вдруг Лави с широкой едкой ухмылкой. — Ты настолько сильна, что способна топить корабли одним мановением пальцев, обездвиживать людей в одно мгновение… ты способна заклинать кровь! — гневно выкрикнул он, заставляя Алану пошатнуться и отступить на шаг. Нет, нет, нет, умоляю, пожалуйста, нет… — Но ты никого не спасла! Какого манты именно ты не сдохла?! Почему выжила именно ты?! Лживая зазнавшаяся тварь! — парень вспыхнул словно свечка, и все водяные оковы испарились, не выдержавшие жара его бешенства. И — столп огня устремился на замершую в страхе Алану. Охотники тоже пускали огонь совсем рядом с ними, иногда опаляя им хвосты и волосы. Картинки заплясали перед глазами, в нос ударил душный запах горелой плоти (Хъянду выжгли глаза, а Энку, уже почти мёртвую, бросили в горящие угли — и она постепенно сгорала, покрываясь сушёной чешуей, и эта удушающая вонь забиралась в нос и едким дымом скребла под веками, а Энка всё лежала и лежала, не способная даже перевалиться на деревянный пол), и Алана, потеряв способность сдвинуться, застыла на месте, дрожащая и хоронящая в себе крик, как когда-то давно, когда пыталась кого-то спасти, а огонь также ударил где-то рядом с ней, опалив бок и заставив прирасти к полу. Но вдруг кто-то стремительным ветром возник перед ней, заслоняя от опасности. — По-моему, тебе стоило бы остыть, — заметил Тики, и бывший этим самым ветром, неудержимым и холодным, успокаивающим пылающую от одного только воспоминания о будущей огненной стихии кожу. — А то ты слишком разошелся. Он взмахнул рукой, и Лави, все такой же пылающий и сердитый, с воплем полетел в озеро, пролетел сквозь водяную стену храма, разверзшуюся огромной дырой и тут же снова затянувшуюся. От вскипевшей воды пошел пар, но тут же все и успокоилось. Тики прижал Алану спиной к своей груди и сцепил руки в замок у нее на животе, мягко кивая прячущемуся за Книгочея Изу и разрешая ему подойти. Ребенок тут же подскочил к ним и обнял девушку за талию, заставив вздрогнуть, окончательно ломаясь, и беззвучно расплакаться.  — Тебе стоило бы поговорить со своим внуком, Панда, — Неа сердито сверкнул глазами, решительно подходя к раненому Мане, и обернулся на тяжело вздохнувшего Книгочея через плечо. — А то он так в приступе бешенства всех наследников императорских перебьет за то, что они с Аланой одной крови. «Разберись со своим братом», — иронически передразнил парня он и сердито нахмурился, — вот это уж точно никак его не касается. А свою мамашку я в обиду не дам. Алана всхлипнула, срываясь на смешок — поняла, что звания «мамашки» удостоилась именно она, и обернулась к Тики, утыкаясь ему носом в шею и снова давая волю слезам. Лави осадили, но не слишком-то и заслуженно, на самом деле. Потому что он был очень даже прав, и этого никоим образом не изменить. И потому что он первый и единственный, кто осмеливается сказать об этом вслух. Кто всегда был достаточно смел для этого. Наверное, отец тоже чувствует нечто подобное по отношению к ней. Но он все-таки отец, который ее прежде всегда лелеял — первый почти сто лет жизни — и… наверное, у него немного другие чувства. Может, ему немного и жаль ее — правда, Алана всегда ненавидела эту жалость окружающих по отношению к себе, но все же… что значит одна она против восьми сыновей и одиннадцати дочерей, которые умерли из-за того, что она была слишком слаба? Алана до крови прикусила губу в который раз за эту бесконечно долгую летнюю ночь и подумала о том, что с любовью отца сваливать все проблемы с больной головы на здоровую убедить его, что океану не нужна увечная Верховная жрица, будет до смешного просто. Верховная жрица, которой и жрицей-то быть нельзя просто потому, что она способна уничтожить всё морское царство в приступе истерики. Мариан же к ней, очевидно, относился прямо как Лави: запер же её в бухте ради безопасности народа, а не самой дочери. А она, наивная, пыталась уверить себя в том, что отец любил её, хотел защитить, хотя на деле всё оказалось именно так, как и должно было быть: бешеная ведьма заперта в бухте и должна была иссохнуть там, поддавшись ненависти к самой себе. Может быть, отец будет только рад избавиться от сумасшедшей дочери, отдав её в руки императору Поднебесной, оставив её на суше, где Алана будет просто не способной сильно навредить кому-либо. …может быть, здесь, на суше, ей удастся быть рядом с Тики. С ласковым нежным Тики, который волновался о ней так сильно, что без страха встал перед столпом пламени. А ты, мелкая беззащитная русалочка, даже не была способна защитить себя. Ты никогда не способна защитить ни себя, ни окружающих. Слабая, хилая, беспомощная и бесполезная. Ты и правда должна была сдохнуть ещё тогда. Ты не должна была быть спасенной кровью родных братьев и сестёр. Алана горячечно всхлипнула, пытаясь избавиться от этих мыслей, от этой горечи, от этой всеобъемлющей ненависти, что вновь затапливала её, не давала свободно вздохнуть, не позволяла даже покаяться в своих грехах. Тики крепко обнял ее и почти насильно склонил ее голову к себе на плечо, а потом увлек прочь от суетящихся спутников — и от сидящего уже на берегу Лави, закопченого и сердитого донельзя.  — Глупая русалка, — вздохнул он, усаживая ее на свои колени, когда они устроились около своего вымокшего шатра, и погладил ее по щеке. — Не верь его глупостям, он взрослый телом, но у него ум подростка, обиженного на мир. А мы тебя не дадим в обиду, — тут мужчина подмигнул угнездившемуся рядом Изу, — ведь правда, сын? Алана замотала головой, чуть отстраняясь и судорожно всхлипывая, и позволила воде покинуть их одежду — и ткань тут же высохшего шатра. В конце концов, будет просто ужасно, если из-за ее глупостей кто-то простудится. По мановению ее руки вся вода, которой окатило их лагерь, вернулась в озеро, и даже, кажется, дрова высохли.  — Но он ведь прав, — на этом девушка свернулась калачиком и зажмурилась, боясь поднять на все это время молча наблюдающего за ней Тики глаза. — Ведь это я виновата, что они не выжили, понимаешь? Я же могла спасти их. Могла!  — Нет, не могла, — мужчина сердито сжал губы и, заключив ее лицо в ладони, заставил смотреть себе в глаза. — Сколько ты еще будешь винить себя за то, что родилась такой, какой родилась, Алана? Если ты появилась на свет — твоя мать любила тебя и хотела, чтобы ты жила, понимаешь? И когда она рожала тебя, ей было плевать на обычаи вашего царства, потому что ты была ее ребенком, и она готова была подарить тебе любую жизнь. Девушка глубоко вздохнула, силясь успокоиться, но вышло как-то не очень.  — И посмотри, что из этого вышло? — невесело усмехнулась она. — Я действительно делаю больно всем своим близким. Они умирают из-за меня или начинают меня ненавидеть. Держу пари, отец не появлялся в моей бухте все это время просто потому, что не хотел меня видеть. Эти слова — само это признание, произнесенное вслух — это выбило из нее последние силы. Алана ощущала, как слезы катятся по ее щекам и как в груди что-то ноет, скребет, скулит. Непутёвая дочь, бешеная ведьма, убийца — вот кем она была и вот почему должна была сдохнуть в той лачуге вместе с братьями и сёстрами. Тики смотрел на неё с жалостью в глазах, и эта жалость выбивала из колеи ещё сильнее, потому что не нужно было её жалеть, не нужно! Неужели она была для него настолько жалкой и немощной, настолько слабой и хрупкой? — Ну что за глупости ты говоришь? — шепнул мужчина, обеспокоенно нахмурившись, стоило ей отстраниться, и потянулся к ней, чтобы обнять, но Алана остервенело замотала головой, ощущая в себе океан горечи и ненависти. К самой себе ненависти. Слабачка. Не заслуживающая жизни слабачка, которая ни на что, кроме как топить беззащитные корабли, и не способна. …интересно, сколько из этих кораблей приплывали к ней, чтобы просить помощи? Скольких она убила — и позволила океану потопить — просто так? Из ненависти, что пожирала её изнутри? Алана тонко застонала, сжимая ладонями виски и желая раздробить себе череп, надавить так сильно, чтобы голову размозжило и кровь залила всё вокруг. — Ты была ещё совсем малюткой, — продолжал свои попытки успокоить девушку, словно маленькую девочку (беззащитную, слабую, немощную), Тики, — ты не могла управлять этой силой. И ты не должна этого уметь, слышишь? А Лави — дурак, не слушай его, ну же, — он почти что умолял её. А Алана слушала его и мечтала лишь о том, чтобы всё это наконец кончилось. — Я и тебе однажды наврежу, — сипло вырвалось у неё то, что зрело в груди последние несколько дней. — Когда придёт время расстаться, я и тебе наврежу, — она вскинула голову, отчаянно вглядываясь в побледневшее лицо мужчины, и шепнула то, что вертелось на языке с того самого момента, как тёплые сильные руки вытащили её из той ужасной лачуги: — Что мне делать, Тики? Когда и ты оставишь меня, что я должна буду делать? Тики сердито сжал губы и мотнул головой, резко прижимая ее к себе и лихорадочно сцеловывая слезы с ее щек. Теплота его души окутывала Алану, согревала, почти окрыляла, но мысли о том, что будет дальше, они… они не давали ей успокоиться и проглотить слова Лави просто так. Потому что она действительно причиняла боль всем своим любимым. И следующим на очереди будет, как видно, Тики. Тики — и малек-Изу, которого она полюбила так, как любила бы, наверное, собственных детей.  — Ты не причинишь мне боли, радость моя, — как-то внезапно лихорадочно сверкнув глазами выдал Микк, гладя ее большим пальцем по щеке и целуя в уголок губ. Слезы высыхали — и тут же снова катились по лицу, щекоча кожу, раздражая ее и стягивая. Алану раздражали эти слезы. Раздражало то, что она не может даже и успокоиться самостоятельно, глупая немощная русалка, заставляющая волноваться не только любимого мужчину, но и самого важного мальчика в своей жизни, который гладил ее сейчас по руке и смотрел неотрывно — так, словно хотел сказать что-то, но все никак не осмеливался.  — Причиню, — девушка замотала головой — и потянулась к Тики сама, зарываясь пальцами в его волосы и скользя губами по его скуле. — Я же… отец ведь скорее всего заберет меня. Хотя… — ухмылка вышла кривоватой и невеселой. — Скорее всего, уговорить его оставить меня на суше будет просто. Если он не навещал меня столько времени — не удивлюсь, что только советники напоминают ему о существовании дочери. Из груди вырвался лающий смех, и Алана вновь напоминала себе сумасшедшую. Ту, какой она была в бухте — безумную истеричку с обострениями раз в несколько лет. Изу, зажмурившись, прижался к её боку, зарываясь лицом в живот, и его душа-свечка вспыхнула, словно стремясь обогреть Алану, словно желая спасти её. Рыдания вырвались из горла вслед за смехом. Она ненавидела себя за эту истерику, ненавидела свою слабость, ненавидела свои слёзы и свою силу, которая всегда оказывалась совершенно бесполезной в самый нужный момент. Если бы она пробудила свои способности раньше всего лишь на несколько дней (или недель? она не помниланепомниланепомнила и помнить не хотела), все были бы живы. Все. Были бы. Живы. С губ сорвался задушенный крик. О океан, Алана, успокойся же. Захлопни свою истерику, запри её глубоко внутри, спрячь ото всех. Рыдания выплёскивались из неё подобно водопаду, а Тики, невероятно испуганный и уже переставший что-либо говорить, гладил её по волосам, по спине, по щекам, сцеловывая слёзы, пытаясь её успокоить, и даже Изу, маленький милый и любимый Изу, поглаживал её тонкими ладошками по рукам и обеспокоенно заглядывал в лицо.  — Ты замечательная, и я люблю тебя, — упрямо произнес Тики, словно не желая сдаваться — и не давая ей отвести взгляд. — И Изу тоже любит тебя, — заявил он. — Правда, малыш? — мальчик тут же поспешно закивал и, взволнованный, залопотал на своем языке, что она самая лучшая, и он любит ее сильно-сильно. — И близнецы тоже тебя обожают. И старику ты понравишься, — мужчина гладил ее по щекам, сползая ладонями на шею и плечи, и успокаивающе улыбался. — И мы все…  — Я не хочу покидать вас, Тики, — выдохнула Алана обессиленно, обмякая в его руках и чувствуя, как силы окончательно ее оставляют. — Вы такие… такие хорошие, и вы… почему вы вообще приняли меня, объясни?  — Это из-за твоего острого языка, из-за твоей настороженности к посторонним, из-за твоей чуткости к чувствам других и из-за того… из-за того, что ты наверняка станешь замечательной матерью, — легко отозвался Микк тут же, ласково гладя ее по волосам и весело подмигивая буквально заискрившемуся Изу, с улыбкой наблюдающему за ними. — Скажи, малыш, наша русалка — самая лучшая в океане?  — Ты очень похожа на мою маму, — вместо этого отозвался мальчик и нежно улыбнулся, на секунду какой-то удивительно взрослый и грустный, но тут же — совершенно одухотворенный одним только воспоминанием, как видно, о своей матери. — Она тоже часто пела мне… — он говорил осторожно и медленно — на имперском — словно боялся ошибиться. — Пела каждую ночь… а потом умерла. Тики вдохнул, тут же напрягшись, и потянул ребенка к себе под бок, ласково целуя в волосы. Изу чмокнул его в щеку, мягко блеснув светлыми глазами предутреннем сумраке — как успокоить хотел, и снова обратился к вздрогнувшей от неожиданности Алане. С просьбой, которую уже озвучил когда-то на корабле — вроде бы так давно, но тоже на самом деле вовсе еще недавно. С просьбой, отказать в которой девушка ему не могла.  — Не умирай, пожалуйста, — тихо попросил он ее — и потянулся вперед, чтобы тоже чмокнуть ее в щеку. — И не плачь, хорошо? Ты очень хорошая, так что не слушай этого лисенка, — тут мальчик смешно в своей сердитости надул губы и сморщил нос. — Он мне совсем не нравится. Алана, не сдержавшись, хохотнула, выливая из себя очередную порцию безобразных рыданий, и, зажмурившись, замотала головой, пытаясь заставить себя успокоиться, перестать реветь, перестать беспокоить своей истерикой самых дорогих на свете людей. Про то, что вопрос о том, как поступить после скорого расставания, остался без ответа, Алана попыталась забыть. Потому что ответ был известен и так: оставить Тики и Изу, отправиться в ледяные крепости и жить там до конца своих дней. …или просто взять и наконец уже перерезать себе глотку своими же плавниками. …и почему она не сделала этого раньше?.. Алана остервенело замотала головой, прогоняя заманчивые, но совершенно неправильные мысли, и воззрилась на взволнованно облизнувшего губы Тики. — Спасибо, — шепнула она, с досадой замечая, как лицо мужчины на долю секунду печально кривится, и, уложив голову у него на плече, глубоко вздохнула, всё ещё испуская из себя судорожные всхлипы. — А вообще, — вдруг начал Тики спустя несколько минут безмолвного поглаживания и нежных объятий, — не знаю насчёт «делаю больно близким», но близнецам ты своей стычкой с Лави, — голов у него здесь вильнул, словно бы мужчина сдерживал в себе кучу ругательств, и это осознание заставило Алану слабо улыбнуться, — обеспечила если не вечный мир, то хотя бы дружественный нейтралитет, — довольно заметил он, и девушка непонимающе вскинула брови. — Почему? Я же… — я же, кажется, вновь всё испортила. — Потому что Лави обжёг Мане руку, — тут же перебил её Микк, словно бы прекрасно зная, о чём подумала Алана, — и Неа тут же ринулся к возлюбленному братику узнавать, всё ли в порядке, — со смешком закончил он, отстраняясь от девушки только затем, чтобы взять её лицо в свои тёплые большие ладони и ласково ей улыбнуться. — Мы любим тебя, слышишь? И ты не… не всё то, что наговорил о тебе этот идиот, ты прекрасная и добрая, и великолепная, и невероятно сострадательная, слышишь? Замолчизамолчизамолчи. — Слышу, — отозвалась Алана слабо, совершенно не веря во всё, что сказал ей мужчина, потому что всё это было правдой лишь в его глазах. В глазах того, кто любил её и хотел успокоить. …хорошо хоть, что не принялся уверять, что никогда не оставит. Она бы тогда точно разревелась так, что смогла бы затопить весь лагерь. Снова. Эта мысль показалась такой забавной, что Алана не сдержала короткого смешка, чувствуя себя ужасно вымотанной и уставшей. Поэтому, наверное, когда Тики аккуратно уложил её на постель и, укрыв лёгким пледом, устроился рядом, девушка и уснула почти без промедления, ощущая, как Изу обнимает её за талию, утыкаясь носом в живот и согревая светом своей тревожно сияющей души. Снились ей кровавые реки и невесомые облачные берега.