Жемчужница

Мана принял от близнеца кружку с чаем (ту самую кружку из дворца, которую Неа на правах любимой посудины всегда таскал с собой во все путешествия) и подумал о том, что чувствует себя просто омерзительно (непозволительно) счастливым. Брат заботился о нем последние два дня из-за ожога руки почти как прежде, и мужчина даже думал, что если для того, чтобы вернуть все на круги своя нужно прикинуться немощным — он это сделает. Конечно, Мана думал об этом — и тут же ужасался сам себе, отметая подобные порывы всеми доступными способами, однако… Проку от этого было мало. Прикидываться пока, конечно, не приходилось — рука и без того болела нещадно, не успокаиваясь даже будучи окунутой в целебную настойку, состряпанную буквально на коленке (благо лес вокруг, и нашлись нужные травы), однако же… Скорее всего, уже в Восточной столице все будет нормально. Пока, правда, лагерь не двигался с лесной поляны у озера, из которого Алана подняла храм, и Книгочей с совершенно одичалым видом носился по водяным залам, а волноваться было особенно не о чем. Кроме того, что в столице их ждет слабеющий с каждым днем отец, которого медленно, но неуклонно пожирает болезнь. И кроме того, что Неа ужасно хочется поцеловать еще хотя бы разок, потому что он слишком замечательный брат для такого идиота, как Мана, слишком заботливый к нему даже в своем наигранном равнодушии и слишком, слишком (чересчур) потрясающий в принципе, о дракон. Мужчина отпил из кружки и прикусил изнутри щеку до боли, тут же сглатывая выступившую кровь вместе с травяным отваром и кося взглядом на устроившегося рядом близнеца.  — Как рука? — деланно равнодушно осведомился тот в своей обычной для последних дней манере, чуть только заметив, что на него смотрят, и Мана неловко пожал плечами. Рука не то чтобы была обожжена очень сильно, но покрылась волдырями от запястья до кончиков пальцев, и двигать ею без боли в ближайшие несколько дней не представлялось возможности. Собственно, как и держать поводья, поэтому в завтрашний путь придется отправиться в одной из повозок каравана и тухнуть в ней с книжкой до самой Восточной столицы. Не то чтобы там были целители лучше самого Маны, но ведь лекарств в лесу не раздобудешь –только растительные и животные ингредиенты, да и приготовить можно далеко не все. — Надеюсь, подзаживет, пока мы будем в городе, — вслух отозвался мужчина, позволяя себе маленькую улыбку. — Не хочу ехать в карете. Неа прыснул, словно между ними не было этой непробиваемой стены, и задорно сверкнул золотом глаз в полутьме шатра. — Но придётся, — веско протянул он, хитро растягивая тонкие губы в ухмылке и заставляя сердце Маны пуститься вскачь, и пожал плечами, вновь напуская на лицо маску того деланного равнодушия, отчего мужчине хотелось как можно скорее помириться с братом, чтобы тот перестал казаться таким далёким и недостижимым. — До Восточной столицы уж точно, — Неа невесело хмыкнул, недовольно скривившись, и вздохнул, явно вспомнив что-то неприятное. — Ты отдыхай тогда, а у меня ещё дела есть, — вдруг спокойно проговорил он, вставая со своего места, и направился на улицу, а Мана так и застыл с полураскрытым ртом, не осмелившись попросить его остаться. Да и нужно ли это было? У Неа же определённо точно были и свои проблемы, не мог же он постоянно сидеть с больным ущербным братом. Мана горестно вздохнул, проклиная себя, свою трусость и это драконово желание приковать близнеца к себе, и улёгся на подушки (Неа их со всего лагеря собирал, идиот, и это грело душу), устало прикрывая глаза. Руку от неаккуратного движения охватило болью, отчего мужчина раздражённо зашипел, пытаясь устроиться поудобнее и при этом не считать себя немощным инвалидом, и через несколько минут принялся считать овец, уговаривая себя хоть немного поспать. Потому как последние две ночи уснуть ему не удавалось. Проблема, конечно, была пустяковой, совершенно глупой, но спать рядом с Неа просто не получалось: в голову лезли всякие странные мысли, лицо горело, в груди частило сердце, словно желая пробить рёбра и прижаться оголённой нежной плотью к брату, — а потому Мана отсыпался днём, когда близнец покидал его, и иногда (совсем редко, но оттого это было только прекраснее) ловил на грани сна и яви его ласковые касания. Неа не было плевать, и он просто притворялся, что это так, как будто не желая доставлять младшему проблем и неудобств со своей любовью, а потому… потому лучшим выходом для него — для них обоих — действительно было отстранение. Потому что если Неа в один момент не выдержал и полез к нему целоваться (и пусть он был пьян — раньше ведь он нередко спал рядом в таком состоянии, и все было нормально!), за свое собственное терпение Мана ручаться не смел. Неа, он ведь… он был таким потрясающим. Более усовершенствованная версия своего близнеца, смелый и решительный, он всегда был для недоделанного Маны примером подражания, пусть даже потягаться со старшим мог только Тики — такой же сильный и здоровый. Холимый и лелеемый — солнце своей собственной семьи. Единственный из троих братьев, кому досталось, по мнению Маны, лучшее от родителей, пусть сами родители (как и Микк, даже сменивший фамилию из нежелания светиться как член императорской четы, где семьи наследников были наперечет) так, может, и не считали. Однако же Лулубелл, хоть и стенала неумолчно о том, что Тики истребляет ее карпов, постоянно разводила новых — и не потому, что так любила наблюдать за резвящейся в пруду рыбешкой, а потому что эту самую рыбешку любил ее сын. Или Майтра — Майтра, вечно сетующий на то, что средний уродился совершенно безмозглым и не хочет учиться в академии, предпочитая болтаться по морям. Майтра, с гордым видом хмыкающий что-то не вполне потребное себе под нос, когда до него доходит молва о том, что Тики понесся в очередной уголок империи спасать очередного умирающего ребенка. Отец всегда говорил Мане, что гордится своими детьми, но Мана всегда знал, что никогда не будет его гордостью в той же мере, что Неа. Или — что Тики, который Адаму даже сыном не приходился. И нет — в нем не было зависти к братьям, одно только восхищение, безграничное и благоговейное, пусть и достаточно молчаливое. И если чему Мана завидовал — и то, без злости, а просто… просто… — так это здоровью этих двоих. Потому что Вайзли был таким же болезненным, как и он сам (вот только куда более осмотрительным и со всякими путешествиями предпочитал на рожон не лезть), а у Шерила в его-то тридцать четыре ужасно болела спина. Так что Мане даже немного повезло: он мог свободно передвигаться, в отличие от того же Вайзли, который разъезжал по дворцу частенько на каком-нибудь то ли кресле, то ли балдахине (самый младшенький и вовсю пользующийся своим положением), так что жаловаться, в общем-то, было даже и не на что. Но иногда эта белая зависть, эта горечь, это желание быть таким же сильным, таким же умелым и способным к чему-то большему, чем просто целительство и чтение, буквально пожирали его, заставляя думать об этом постоянно. Интересно, а если бы это Мана был на месте Неа… Мужчина замотал головой, прогоняя неправильные мысли. Они с братом были на своих местах, они были правильными, они дополняли друг друга — всегда дополняли, и это не изменится, даже если один из них вдруг решил отдалиться. …они уже давным-давно друг от друга отдалились, ещё после смерти матери, но Мана не хотел даже думать об этом. Сон сморил его медленно, затаскивая в свои пучины туманными ледяными щупальцами, сжимая сердце неясным трепетным страхом и волнением, и там, во тьме, ему слышались голоса и шёпот волн, чья-то песня на грани больного писка и плач, отчего Уолкер проснулся резко, быстро, в одно мгновение раскрыв веки, и недовольно ругнулся сквозь зубы. Сонные духи в последнее время точно его невзлюбили, раз посылали каждый драконов раз сплошные кошмары. Мана кинул взгляд на проглядывающий в просвете шатра яркий костёр, чьи всполохи поднимались в вечернее небо, и глубоко вздохнул, тяжело подымаясь. Книгочей, кажется, только вернулся из храма, потому что был мокрым, но до жути занятым расшифровкой каких-то перенесенных на бумагу письмен, а Лави чинно сидел рядом с дедом и всячески старался не поднимать глаз на окружающих. Ему явно было не по себе, и Мана его понимал. В конце концов, не каждый раз вытворяешь такое и потом вынужден оставаться в кругу не слишком дружелюбно настроенным к тебе людей. Сам мужчина на парня совершенно не обижался — тот знатно потрепал его, конечно, потому что рука ныла не переставая, но с другой стороны мелкий Историк дал ему шанс вновь приблизиться к своему близнецу, так чем это не искупление? Неа сидел на берегу озера рядом с весело хлопающей хвостом по воде Аланой — та смеялась над какими-то его словами не умолкая и осторожно гладила по морде Хранителя русалочьего храма, от одного размера которого так и бросало каждый раз в дрожь. Правда, надо сказать, смирен этот дракон был столь же, сколь и огромен. Только Тики почему-то не было видно. Точнее, не только Тики, но и Изу — тоже. Не то чтобы это настораживало, но просто… раньше Микк всегда был с Аланой — они как будто были двумя склеенными рисинами, которые никак нельзя разделить не перемолов при этом в кашу. Хотя, в общем-то, отсутствие Тики легко можно было объяснить. Ревностью и подавленностью. Два дня уже прошло с инцидента с Лави, и все эти два дня Алана ходила как потухший огонек — улыбалась тускло, не смеялась почти… Утром она вот просто сидела на берегу озера с одним только Хранителем-драконом, и потревожить ее никто не осмеливался. Тики этого не делал потому что, видно, отчаялся как-то расшевелить ее (наверное, теперь потащил Изу цветы для нее собирать), Книгочей не хотел лезть в чужие отношения, Лави — просто ненавидел ее, караванщики — побаивались, а сам Мана… наверное, он просто дурак и эгоист, потому что он уже не помнил, сколько дней назад они разговаривали так же тепло, как и на корабле. А Неа… Неа, он ничего никогда не боялся. И мало кого жалел. И, наверное, именно поэтому сейчас Алана так весело смеялась над его шутками. Русалка вообще стала в последнее время невероятно странной. Мана не знал, заметил ли это сам Тики, но девушка всё больше смотрела куда-то вдаль, кусала губы чуть ли не до крови, постоянно расчёсывала ногтями кожу на руках, словно хотела разодрать её, но мужчина отнекивался от таких мыслей, потому что Алана улыбалась Микку и выглядела вполне нормальной, обычной. Но эти внезапные взгляды, направленные в никуда, которые Уолкер ловил совершенно случайно, когда оборачивался или смотрел в их сторону, откровенно пугали. Неа вдруг замялся, тяжело падая рядом с русалкой, и что-то заинтересованно спросил о чём-то, чего Мана просто не смог расслышать. Алана в ответ приподняла в удивлении брови, посмотрела на величественного дракона, погладила его по морде, мягко прикоснувшись лбом к чёрному носу, и хохотнула. — На самом древнем языке, Неа, который только существует в этом мире, — донес ветер до ушей Маны. Мужчина напряг слух, прося своевольную стихию покориться ему хоть ненадолго. Или даже не покориться, а просто ему помочь. Помочь услышать их разговор.  — …каком же? — донеслось до него уже четче. Неа с интересом наблюдал, как Алана гладит дракона по голове и как будто не мог отвести взгляда. И Мана мог его в этом понять. Это ведь завораживало.  — На языке образов и чувств, — русалка улыбнулась мужчине и протянула к нему руку. — Прикоснись к его голове, ты сам поймешь. Он очень много тебе расскажет… Неа прикусил губу, протягивая руку в ответ, и позволил положить свою ладонь на морду Хранителя, глубоко вздыхая — наверное, для храбрости — и замирая так на несколько секунд. Буквально сразу его лицо ошеломленно вытянулось, а рот слегка приоткрылся, из-за чего Алана звонко засмеялась и над его видом — и позволила ему отстраниться. Неа возможностью воспользовался и тут же отдернул руку, но, как показалось Мане, не из страха или чего-то вроде, а просто от неожиданности. Выглядел брат явно опешившим, и это заинтересовало Ману намного больше, чем он готов был признать. Мужчина отвел взгляд чуть в сторону от сидящей на берегу парочки и неслышно усмехнулся. Неа был просто в восторге — смотрел на свою руку и улыбался как дурак или блаженный. В общем, как всегда, когда происходило что-то настолько радостное или потрясающее воображение, что нельзя было найти подходящих для выражения своих эмоций слов. В конце концов старший вскинул на Алану восторженные глаза и выдал:  — Я видел, кто этот храм создан был. Какая-то очень красивая русалка — чернявая, вся в драгоценностях… Тоненькая как тростиночка. Как это… было. Я видел, как она танцевала. И как вода поднималась из озера вверх, представляешь? Голос у него был восторженный, глаза — горящие, и весь он словно бы обратился ветром: таким живым и трепетным был Неа в эту минуту. Мана ощутил, как в груди неприятно кольнуло. — Конечно, представляю, — рассмеялась Алана, поправив намокшую юбку ханбока (она его теперь редко снимала, когда окуналась в воду), и покачала головой. — Так и должна выглядеть молитва, — мечтательно произнесла она, тут же помрачнев, и ехидно скривила губы, став на одно мгновение такой незнакомой, такой чужой и пугающей, что Мана даже поджал губы, сглотнув. — Когда молилась Энка, моя сестра, сам океан волновался вместе с ней. Жаль, что я не смогу показать вам, как же красивы бывают молитвы, — покачала девушка головой, прислонившись плечом к морде дракона. Неа тут же подобрался, потрепал её по волосам, но не как родители треплют детей, а как-то по-братски даже. Так, как часто трепал самого Ману. Мужчина прикусил губу, жмурясь и чувствуя, как зреет в груди болезненный ком, готовый подкатить к горлу и вырваться изо рта ревнивым возгласом о том, что нет, нет! ты только мой брат! ты только ко мне должен так прикасаться! это мой жест! и весь ты мой! Конечно, Мана быстро обуздал свой порыв, однако… однако все равно безумно сложно было смотреть на то, как Алана улыбается этому жесту и как у нее оживают глаза. Это было нечестно, наверное, по отношению к тому же Тики, который, что бы ни делал, никак не мог развеселить свою возлюбленную русалку. Интересно, почему у него не получилось это, а у Неа все вышло? …и стоило только подумать про то, как чувствует себя Тики — насколько беспомощным, если уже видел это — как брат выскользнул из тени леса с охапкой полевых цветов, среди которых Мана приметил тут же со своим острым зрением уйму всяких душистых нецветущих травок. Рядом с мужчиной, определенно гордый собой, шествовал Изу, сжимающий в руках свой букет для девушки. Увидев, что русалка улыбается, он тут же засиял и даже подпрыгнул на месте от радости, дергая восторженно Тики за рукав. Мужчина потрепал мальчика по голове и подарил ему слабую улыбку, тут же потухшую, стоило только ребенку вновь сосредоточиться на русалке (стремглав промчаться к ней со своим подарком через пол-лагеря), и сделавшую его лицо уставшим и виноватым. Мана ощутил себя ещё паршивей, потому что всего лишь каких-то несколько минут назад думал о том, что не желает делить Неа с русалкой, которая, вообще-то, должна была находиться рядом с Тики. Но, опять же, кто сказал, что именно рядом с Микком она и должна находиться? …Алана была иногда слишком взрослой и неземной, устремлённой куда-то вверх, как самая настоящая жрица воздушных храмов, где, бывало, отдыхал Мана, а потому, наверное, даже и не удивительно, что она так сблизилась с Неа в момент своей… слабости? Грусти? Депрессии? Что сейчас творилось внутри этой загадочной русалки, которой всего лишь два дня назад высказали всё, что она, скорее всего, пыталась запереть глубоко в себе? А Неа… а Неа просто был слишком прямолинеен и прост, чтобы окольными путями пытаться её поддержать. И, видимо, именно поэтому сейчас и веселил Алану, которая, как оказалось, кроме вранья, ненавидела ещё и жалость к себе. Мана проследил за тем, как Изу бросается на девушку по спины, обнимая так крепко, что та даже закашлялась, но всё равно одаривала счастливого мальчика доброй улыбкой, и смущённо протягивает букет. Ребёнок, закрасневшись, перемнулся с ноги на ногу, спрятав взгляд, и Алана, мягко сощурившись (окутав себя той плавучей неторопливостью, что иногда проскальзывала в ее движениях, а сейчас… она словно бы сама стала мерным течением реки), ласково поцеловала Изу в щёку, зашептав ему что-то на ухо, отчего мальчик заулыбался и утвердительно закивал, тут же принимаясь рассказывать, где какой цветок нашёл. Тики подошёл к ним спустя несколько мгновений, наблюдая за их нежностями с нежной улыбкой, и присел рядом с Аланой, медленно (как-то даже нерешительно) вручая ей пышный букет. Мана радостно хохотнул, когда девушка с восторгом приняла подарок, длинно вдыхая аромат цветов, и уткнулась носом в шею мужчине, что-то шепча ему почти неслышно. Тики разулыбался, тут же как будто засияв даже, и мужчина подумал, что, может, это сияние и было сиянием его души — настолько ярким, что его замечал даже простой человек, не способный увидеть такого в принципе. Неа тоже заметно обрадовался, что у этих двоих все вроде нормально, и живо затрещал о языке Хранителя храма, предлагая Тики к нему прикоснуться и самому почувствовать, как это. Микк засмеялся и покачал головой. Кажется, он уже успел пообщаться с драконом с подачи той же Аланы, счастливо уткнувшей нос в цветы и мечтательно зажмурившейся. Когда восторги Неа чуть улеглись, девушка попросила рассказать ей про собранный букет, явно чем-то ей ужасно понравившийся. Впрочем, это было неудивительно — дурак и неуч Тики на деле обожал всякие душистые травки и частенько их Роад целыми охапками таскал. Девочка сушила их и набивала ими маленькие подушки. Запахи были шикарные. Мана любил припрятать несколько таких подушек у себя в спальне, чтобы дышать лесом и полями и представлять, как вокруг разрослись деревья и кусты, и Неа частенько прибегал к нему с букетами, когда заметил эту странность, отчего мужчина улыбался и чувствовал себя так же счастливо, если бы был где-нибудь в горах, обдуваемый всеми ветрами. — А ещё мы видели там зайчика! — восторженно хлопнул в ладоши Изу, вырывая Ману из размышлений и воспоминаний, и над озером раздался мягкий смех Аланы, подобный журчанию ручья. Мальчик расцвёл тут же — как и Тики, смотревший на девушку словно на сокровище, на чудо, на что-то необыкновенное. …хотелось бы Мане, чтобы и на него так смотрел Неа. Уолкер тут же замотал головой, пытаясь сбежать от смущающих мыслей, и решил всё же присоединиться к компании. — Как ты? Выспался? — тут же всполошилась Алана, виновато поджав губы, явно виня себя за то, что из-за неё пострадал Мана. Сам Мана, конечно же, такого не думал, он, если честно, вообще был ей благодарен, потому что иначе близнец так бы и продолжил игнорировать его. — Я в порядке, — уверенно улыбнулся он, с тяжелым вздохом присаживаясь на берег и опуская ноги в воду. И — всеми силами скрывая свое удивление, потому что Неа сердито поджал губы и скрестил на груди руки, вперивая в него пристальный взгляд.  — Сядь нормально! — припечатал он в итоге и несильно хлопнул Ману по колену, заставив хитро блеснувшего глазами Тики хохотнуть, не слишком тщательно замаскировав свою реакцию внезапным кашлем. — А то еще и простудишься, как тогда поедем вообще? Мужчина повел плечами в ответ и примирительно заметил:  — Да ладно тебе, вода теплая. Да и потом, немного цинично рассудил он, хуже мне уж точно не будет. Во всяком случае, в моральном плане. Тебе ведь придется проводить со мной больше времени и, может, даже дальше до Восточной столицы мы поедем в повозке вдвоем. А уж от Восточной столицы — и подавно в карете. И ты снова будешь укладывать голову у меня на коленях, а я буду гладить тебя по твоим непокорным вихрам и читать тебе страшные сказки. Мана тряхнул головой, отгоняя соблазнительное воспоминание, почти грезу, которая была явью еще на Марианне, и прищурился на почти погасший огонь заката.  — И ничего она не теплая, — недовольно пробубнил между тем Неа, явно не желая сдаваться так просто. — Потом опять всю ночь будешь чихать и кашлять, хлюпик… Это было, вообще-то, правдой только наполовину — последние дни Мана по ночам не то что чихать и кашлять во сне не стал (потому что не спал же) — он иногда даже дышать боялся, особенно когда близнец оборачивался к нему и обнимал его, сам того не осознавая. Вот только Неа знать об этом было совершенно необязательно. Мана нахмурился, пытаясь состроить обиженное лицо, но губы всё равно растягивались в предательской улыбке, и Тики, явно понявший всё, о чём мужчина думал, хитро заулыбался, пряча горящий взгляд у удивлённо приподнявшей брови Аланы на плече. — Ну, вы всегда можете попросить одного вспыльчивого тритона погреть вам водичку, — ехидно хмыкнула девушка, заставив Ману явственно вздрогнуть и уставиться на неё, потому что никто не осмеливался вспоминать Лави в разговорах, боясь затронуть её чувства, но русалка, видимо, в этом совершенно не нуждалась. Неа согласно хохотнул, фыркнув. — Не думаю, что он согласится: наверное, считает, что ты нас всех своими песенками околдовала, — с насмешкой протянул он, и Мана заметил, как напрягся Тики, тоже до этого явно не затрагивающий тему Лави и того, что произошло два дня назад, в диалогах. Алана же в ответ закатила глаза, недовольно скривившись. — Неужели я кажусь настолько страшной, Неа? — с шутливой интонацией поинтересовалась русалка, направив на мужчину хитрый взгляд, отчего тот подавил смешок и, напыщенно приложив руку к сердцу, высокопарно доложил: — Я даже не смею оспаривать вашу ужасающую красоту, о царевна! Девушка прыснула, зажмурив глаза, и, прижав цветы к груди, лукаво улыбнулась. — Ах та-а-ак? — протянула она и в тот же миг окатила вскрикнувшего и соскочившего с места Неа водой, на что тот рассмеялся, покачав головой.  — Но ее же невозможно оспорить! — ничуть не обиженно выдал мужчина, отфыркиваясь от неожиданного купания и лукаво сияя глазами. — Ты вон даже Тики заколдовала так, что он готов неотлучно при тебе быть! Твой послушный смазливый ра… — договорить мужчина не успел — Алана ярко покраснела, и в него, явно излишне разошедшегося, прилетел целый, наверное, ушат воды. Мана покачал головой, краем глаза наблюдая за тем, как засмеявшийся Тики быстро целует девушку куда-то между виском и ухом, параллельно заправляя выбившуюся из кос прядку, и обернулся к своему совершенно вымокшему близнецу.  — Ну вот, — заметил он мягко, чувствуя себя удивительно спокойным на какой-то момент, — а ты говорил, это я простужусь и буду чихать и кашлять. Переодеваться пойдем? Неа хмыкнул с невероятно довольным видом (выглядел он радостнее, чем за все последние дни вместе взятые) и осмотрел свою рубаху, с которой на траву капала вода.  — Без тебя я не справлюсь, что ли? Мана пожал плечами.  — Справишься, конечно. У тебя же сейчас рук вдвое больше, чем у меня, — на этом улыбка близнеца приувяла, и мужчины мысленно себя проклял, однако продолжая: — Вот только действуешь ты как медведь, а одежда рядом с лекарствами. Ты мне там все склянки побьешь. Неа надулся, смешливый и такой привычный в этой своей эмоциональности, что Мане захотелось броситься ему на шею и обнять до треска в позвонках (скорее всего, своих собственных, потому что кости у близнеца были определённо точно прочнее), и, отведя взгляд, забурчал: — И ничего я не побью… И почему сразу медведь?.. Алана хохотнула, покачав головой, всё ещё ужасно красная и смущённая, направившая свою нежность за разомлевшего от поглаживаний Изу, и дракон, которого Мана, честно говоря, побаивался, а потому близко к нему и не подходил, потёрся мордой о её плечо словно верный домашний зверь, и это было удивительно хотя бы в том, что выглядело до одури естественно. Мужчина со вздохом поднялся, морщась от боли в руке и с радостью замечая, как дёрнулся Неа, чуть не бросившись к нему, но оставшись на месте, стоило Мане покачать головой, отказываясь от помощи. Близнец прищурился, цепким взглядом осматривая его фигуру (и заставляя загоретьсязагоретьсязагореться), и, пожав плечами, направился к шатру. Мана последовал за ним, заметив вскользь, как тут же Тики быстро поцеловал Алану в макушку — как самое главное свое сокровище — и как Изу, вскинув на Микка глаза, довольно разулыбался. Когда Тики только привел его на корабль, мальчик совершенно точно не умел так широко улыбаться. Неа уже начал потрошить сумку, когда Мана зашел в шатер. Мокрый, капающий водой на пол и кое-где на один из лежаков, он сосредоточенно копался в вещах, отбрасывая небрежно ненужные ему свертки и что-то недовольно ворча. Младший Уолкер со вздохом отнял у него сумку и начал аккуратно вынимать оттуда вещи, которые брат еще не успел взять. Неа покорно затих рядом на какую-то секунду, прежде чем снова взорваться приступом бурной деятельности, и уже только потом, когда сложил в одну более-менее аккуратную кучу то, что успел раскидать, недовольно поежился и стащил с себя сырую рубашку. Мана прикусил губу, отвлекаясь от поиска вещей на производимый близнецом шум, и застал его за сниманием штанов — таких же мокрых, как рубаха, что неудивительно. И укорил себя за эти неправильные порывы. Неа был таким красивым… Смуглый, вихрастый, он имел немало шрамов, особенно на плечах (однажды ехал через Смутную чащу с решившим срезать путь караваном, в котором везли из Фарлахии в столицу какой-то подарок для отца, и там его едва не задрал волк), однако эти шрамы не казались уродством. Скорее, это было признаком мужества. И этого человека — сильного, надежного, увлеченного — Мана ужасно не хотел от себя отпускать. Но знал, что придется. Неа поймал его взгляд и вопросительно вскинул бровь. Мужчина осознал наконец, что уже почти минуту держит в руках сухую одежду, и поспешно протянул ее ему. И — уперся рукой в его грудную клетку — горячую, гладкую, твердую. О дракон, о дракон, о дракон. О великие духи, как же он хотел… Неа крупно вздрогнул, шумно сглотнув, но не отстранился, как того боялся Мана, — и они стояли так несколько мгновений, смотря друг другу в глаза так, словно впервые видели. Они были отражением друг друга. Они были одним целым. У Неа были его глаза, а у него — глаза Неа. У Неа было его лицо, а лицо Маны принадлежало Неа. Они были продолжением друг друга, неразрывно связанными, навечно прикованными. …как ему вообще будет возможно отпустить брата? Как Мана отпустит его, если мира без него измыслить не может? Неа вдруг судорожно вздохнул, улыбнувшись как-то слишком натянуто, так, словно ему было невыносимо больно, но он не был в силах что-либо исправить, и резко подался вперёд, прижимая обомлевшего Ману к себе. И — крепко целуя. Мана приоткрыл рот, не в силах сопротивляться, и тут же близнец приласкал языком его небо, параллельно блуждая руками у него по спине и даже не просто обнимая, а буквально втискивая в себя, словно хотел слиться и действительно стать целым. Физически целым. Прикасаться к нему, целовать его, улыбаться ему, быть его. Дыхания не хватало, легкие жгло… Мана зарылся пальцами Неа в волосы, не желая и не имея возможности себя сдерживать, — и позволил делать с собой все, что угодно будущему императору. Но всего на минуту. Когда Неа отстранился — лихорадочно сверкающий глазами, совсем как тогда, на постоялом дворе, разгоряченный и как будто даже не думающий отпускать его от себя — Мана зажмурился, чувствуя себя страшно несчастным и виноватым, и замотал головой, слегка отталкивая его.  — Неа, послушай, я… я не… мы не должны это делать. Я знаю, что ты… мы… хотим этого, н-но… Неа дернулся как будто его хлестанули по спине кнутом и тяжело выдохнул, поджимая дрогнувшие губы и сразу же ожесточаясь лицом. Как будто само упоминание об их болезни — общей, как и все у близнецов — было для него чем-то невероятно отвратительным.  — Мы больны, я помню, — произнес он со угрюмой насмешкой. — Тогда не буду мешать тебе выздоравливать, — и, быстро натянув на себя рубаху, буквально вылетел из шатра. Мана остался стоять на месте как стоял и не двигался минуты две, не меньше. А может и больше, кто его знает. Время куда-то как будто исчезло. Оно как будто огибало Ману, не давая ему влиться в свое течение. Оно… как будто было против него — и за Неа. Ну почему брат не хочет с ним об этом поговорить?! Они же… они… они… с этим надо как-нибудь разобраться! Так не должно быть! Мана выскочил вслед за Неа на улицу, чувствуя себя кем-то до иррациональности ужасным и мерзким, ощущая, как сердце бьётся в горле, мешая дышать, боясь, что сейчас будет поздно, что они больше никогда не помирятся, никогда не будут рядом, что брат возненавидел его, и… и… и… Тело сковало холодом, а губы задрожали, и он в спешке осмотрелся, ощущая себя до неузнаваемости трепетным и готовым вот-вот расплакаться, потому что Неа сбежал от него, Неа сбежал от него как от прокажённого, как от врага, которого ненавидел! — Ч-что ты?.. — вдруг непонимающе раздалось откуда-то со стороны, и Мана тут же перевёл взгляд туда, с облегчением и разжигающейся в груди ревностью видя близнеца рядом с Аланой. — Карты? — удивлённо вскинула она брови, переглядываясь с Тики, и обеспокоенно взглянула на самого Ману, тут же нахмурившись и тяжело вздохнув. — Ну хорошо, давай сыграем. На лице Неа мелькнуло и тут же скрылось под маской спокойствия неподдельное облегчение — Алана была для него словно матерью, под крыло к которой обычно бежит ребенок, которого обидели. Мана прикусил губу, не решаясь к ним подходить и собираясь сбежать куда-нибудь отсюда подальше, только бы не видеть этого, но тут Тики, метнул в него быстрый взгляд и поднялся со своего места, быстро целуя зардевшуюся Алану в висок и проделывая такой же маленький и какой-то ужасно домашний ритуал с прижавшемуся к боку девушки Изу.  — Пойду выпью чего-нибудь, — легкомысленно выдал он. — У Панды наверняка припасена какая-нибудь настойка для души и тела. Младший Уолкер намек понял у отправился ближе к костру, где обычно собиралась большая часть их маленького лагеря, чтобы приземлиться у самого огня и устало потереть ладонями лицо. И — дождаться Тики, который вскоре действительно подсел к нему с душистой настойкой персонально от Панды. Без лишних слов мужчина протянул ему фляжку, только заметив сжатые до белизны костяшек в кулаки руки, и как-то очень кротко поинтересовался, словно заранее смирился с происходящим:  — Ну и что ты вытворил в этот раз? Спросил так, словно Мана в чём-то провинился, и это подняло в груди такую бурю негодования, что даже волосы на затылке зашевелились. Он не был ни в чём виноват! Он сделал всё правильно, о дракон! Зачем вообще столько проблем? Мана вдруг ощутил себя невероятно уставшим и горестно повесил голову, длинно выдыхая и успокаиваясь. Тики как-то непонятно хмыкнул, пригубливая фляжку, и мужчина, ощутив себя сущим ребёнком, со вздохом принял вновь протянутую настойку. — Почему он убегает от меня? — всё-таки выдохнул он спустя несколько минут, морщась от незнакомого терпкого вкуса. — Я ведь… — А что ты хочешь сказать ему? — перебил его Тики, смотря куда-то в сторону, на Алану (кажется), которая, успевая поглаживать уснувшего дракона, с хитрой улыбкой рассматривала карты у себя в руках.  — Я хочу поговорить с ним! — Мана всплеснул руками — и тут же повесил голову. — Я знаю, какого ты об этом мнения, ладно? Но я действительно не считаю это нормальным, потому что…  — А чем ты это считаешь? — Микк вскинул брови и упал спиной траву, подкладывая руки под голову и глядя в пестреющее звездами ясное небо. — Болезнью? — Мана дернулся от неприятно, но абсолютно точно прозвучавшего здесь слова, и рвано кивнул. — И ты сказал Неа, что этого быть между вами не должно, и что он просто болен, да? И, наверное, — тут в тоне Тики проскользнула снисходительная насмешка, — ты хочешь помочь ему вылечить эту болезнь, да? Наигранная участливость так взбесила Ману, что он резко повернулся к Тики и опасно наклонился к нему, всматриваясь в его лицо; глаза в глаза.  — Даже не думай мне выговаривать за это! Ты не понимаешь, каково — чувствовать такое к собственному брату! Однако Микк ничуть не испугался его — напротив, сразу ему и выговорил:  — Ты идиот, ясно? — голос его тут же утратил нарочитую мягкость и стал твёрдым и каким-то даже холодным. — Неа тебе себя на блюдечке преподнес — так и сказал небось, что любит тебя, а ты его больным обозвал! И теперь ты смеешь удивляться, что он говорить с тобой не хочет? После того, как ты оскорбил его чувства к тебе?! На последнем вопросе голос мужчины взлетел так угрожающе, что Мана невольно сжался, буквально чувствуя, как слова впиваются к него подобно острым иголкам. — Н-но это… — попытался оправдаться он, облизнувшись, но Тики вскинулся и резким движением приблизился прямо к лицу мужчины, опасно сощурившись и вселяя в него тот самый страх, который иногда селился в сердце, стоило Микку сбросить свою снисходительно-насмешливую ипостась. — Ты его с грязью смешал, понимаешь? Мана понимал. Конечно же Мана понимал! Но что он мог сделать? Им необходимо было закончить всё это прямо сейчас, пока не стало слишком поздно, пока ещё есть возможность сбежать от этого чувства! — Он тебе признался — а ты его просто в землю втоптал своим идиотизмом, — безжалостно продолжал Тики, смотря Мане прямо в глаза, не позволяя отвести взгляда, как бы сильно этого не хотелось. Он был похож на удава, поймавшего в свои сети кролика. — На твоём месте я бы не надеялся даже на самые нейтральные разговоры ещё недели две, — ядовито хмыкнул он, заставив мужчину вздрогнуть, ощутить себя самым настоящим мальчишкой: потерянным и не знающим, что делать. — Идиот ты, — вновь выдохнул Микк и вдруг несильно хлопнул Ману по плечу, в раз теряя всю свою серьёзность и опасность. — Я уже понял… — Мана потер руками щеки и на секунду зажмурился, прогоняя непрошенные слезы. — Но я ведь… хотел как лучше, понимаешь? Столько всего было, и мы… всегда справлялись. Вместе. — А с чего ты решил, что так лучше для Неа? — устало вздохнул Тики, как будто отчаявшись вложить в голову Маны хоть толику соображения. — Ты вообще представляешь, что сделал? Неа и так словно бы потухает, Алана всегда говорила, что его душа как будто окутана туманом. Темная дымка, — он прикусил губу сосредоточенно и покачал головой. — Это его одиночество. Он тянется к тебе и показывает это как умеет, но ты отталкиваешь его. — Но он ведь наследник! — Мана в отчаянии всплеснул руками и вскинул на брата загнанные глаза, силясь убедить его (и себя самого) в правильности своих слов и действий. — Он ведь должен… — Не любить? — Микк вскинул брови в иронической насмешке и прицокнул языком. — Он должен уметь управлять империей, и он это умеет. Остальное значения не имеет, у нас запретили договорные браки еще до добряка-Дориана. Мана беспомощно заоткрывал рот, надеясь всё-таки хоть что-то ему противопоставить, и брат, прекрасно видя это, хмыкнул. — Или ты думаешь, что будешь мешать ему? — хитро сощурился он, и мужчина тут же закивал головой, надеясь, что Микку будет достаточно этого ответа. Но тот лишь горестно вздохнул, закатив глаза, словно только что ему сказали что-то невероятно глупое, и состроил такое выражение лица, будто ожидал от Уолкера что-то более умное. — У тебя вообще есть хотя бы одна логичная и здравая причина для отказа? — иронично спросил Тики, и Мана замер, тяжело сглатывая. И правда — а была ли хоть одна логичная причина? Было ли хоть что-нибудь, кроме отговорок и попыток сбежать? — Мы… братья? — неуверенно предложил он, ощущая себя нашкодившим мальчиком, получавшим нагоняй от кого-то старшего. Тики с несколько секунд смотрел на него без каких-либо эмоций, пугая Ману своим просчитывающим пространство золотым взглядом, и вдруг ссутулился с досадливым стоном. — О духи, какой же ты трус, — прошептал мужчина, покачав головой. — Почему просто нельзя получать удовольствие от происходящего, а? — Но это же неправильно! — тут же вскинулся Мана, осуждающе глядя на брата. — Любовь не может быть неправильной, как ты не понимаешь?! — Тики хлопнул себя по колену, сердито сверкая глазами и совершенно точно не собираясь отводить взгляд. — И Неа бесится и никак не возьмет в толк, почему ты не можешь принять эту простую истину! Потому что ты-то со своим умом давно должен был это уразуметь, а ты ищешь какие-то оскорбительные оправдания! — он говорил тихо, но с таким чувством и с такой уверенностью, что Мане стало не по себе. Он ведь всегда принимал Неа — не мог не принять. Но сейчас он принимал его тоже! Просто сам Неа этого не хотел! …не хотел, чтобы его принимали как больного, потому что был совершенно здоров. В глубине души Мана, наверное, знал это, просто боялся себе признаться. Да и… готов определенно не был. Он жил со своим чувством к Неа давно, очень давно и привык любить его просто по умолчанию, соглашаясь со всеми его решениями и действиями. Но теперь, когда эти чувства стали… обнажаться — он боялся. Возможно ли, что он ищет оправдания просто из-за глупого страха изменить что-то? Мана бросил тоскливый взгляд на близнеца, уже вошедшего в игровой раж, и горько вздохнул. Алана с кривой улыбочкой что-то сказала ему, и тот ошеломленно вытянулся лицом, едва не роняя карты. — Что-о-о-о? Да как ты вообще можешь такое говорить, а? Тики сел и как-то слишком обречённо вздохнул, вмиг становясь ужасно уставшим и печальным, отчего Мана непонимающе нахмурился, наблюдая, как девушка приподнимает брови с самым что ни на есть спокойным выражением лица, на котором нельзя было прочитать ни одной эмоции, и пожимает плечами. — А что я такого сказала? — с улыбкой поинтересовалась она, ласково сощурившись и теряя ту ауру векового спокойствия, что делала её кем-то похожим на древнее божество. Неа обессиленно простонал, роняя голову на ладони, и с досадой пробурчал (Мане пришлось поднапрячь слух, чтобы разобрать его слова): — О духи, твоим пессимизмом можно моря заливать. Алана в ответ задорно рассмеялась, вновь живая, яркая, весёлая, и, хитро ему подмигнув, улыбнулась. — Иногда мне кажется, что именно этим моря и залиты, — со смешком поделилась она, и Тики, длинно выдохнув, поджал губы, не глядя на непонимающе хлопнувшего ресницами Ману. Что случилось? Почему братья вдруг так помрачнели? — Всё-таки Лави нанёс ей слишком сильный удар, — шепнул Микк, смотря на хлопнувшую по воде укутанным в яркую ткань ханбока хвостом Алану.  — Как же он… — Мана вздохнул и покачал головой, — глупо себя ведет. Почему он расценивает ее как оружие? Она же живая! Она живет, дышит, страдает, любит, испытывает вину… Как и все. Как и сам Лави. Но…  — Но Лави зациклился, — ядовито отозвался Тики, яростно раздувая ноздри и снова прикладываясь к вроде бы прежде отложенной в сторону фляжке Книгочея. — И отчего-то решил, что Алана всесильная и может все. Хотя что она могла будучи ребенком, который призвал свою стихию просто от ужаса, который больше не мог переживать? Мана ощутил, как расползаются в невольной улыбке губы, и мягко заметил:  — А сначала ты воспринял ее в штыки. Когда же ты успел так влюбиться, Тики? Микк коротко хмыкнул, протягивая ему настойку, и мужчина не стал отказываться. Почему-то с туманом в голове соображать и решать было действительно легче, все упрощалось, и нюансы становились неважными.  — Не знаю. Может, когда она пропала, — честно отозвался брат. — Может, когда я ее вытащил из той лачуги. А может… — его и без того тихий голос совсем сел, нисходя до шепота, — может, когда она сказала, что перевязывать ее могу только я. И я… я думал, это просто знак доверия — хотя тебе она явно доверяла больше, так что с чего бы. Но все равно я думал — а вдруг, а может. А потом… Лави же и сказал мне, что у русалок это значит.  — И ты хочешь быть с ней? — чужие откровения смягчали и настраивали на лирический лад. Мана привалился плечом к плечу брата, ловя себя на новой улыбке, и буквально ощутил, как ему становится легче. Он был радрадрад. Хотя бы Алана и Тики будут счастливы.  — Всегда, — Микк зажмурился и, забрав в младшего Уолкера настойку, вновь приложился к горлышку фляжки. — Только… маловероятно это, я думаю. Мана ошеломлённо уставился на него, ловя полную горького ехидства ухмылку, и нахмурился, чувствуя, как в голову ударяет алкоголь, затуманивая разум. — Но почему? — шепнул он, ощущая в груди невероятную грусть. Ему было слишком печально осознавать, что брат так пессимистично настроен, хотя из них троих именно Тики был всегда источником оптимизма и легкомысленного желания идти туда, куда дует ветер. Мужчина хмыкнул, кривя губы в подобии улыбки, и тяжело вздохнул. — Потому что она единственная царевна, Мана, — ответил он так, словно это должно было всё объяснить. — Но даже так, даже так мне… — Тики изнуренно простонал, опустив голову на грудь. — Даже так мне слишком страшно отпускать её, понимаешь? — просипел он, смотря на свои раскрытые ладони так, словно на них был спрятан ответ на какой-то очень важный вопрос. — Чем больше я её узнаю, тем больше мне кажется, что любое в этом мире способно разбить её, а мне… ужасно не хочется, чтобы она вновь разбивалась, — Микк поджал губы, качнув головой, будто бы прогоняя замелькавшие перед глазами мысли, и со вздохом сделал ещё один глоток из фляжки. А Мана слушал его и не мог вымолвить и слова: его изнутри разрывало что-то очень похожее на восторг и отчаяние одновременно, потому что Тики был таким искренним и открытым в этой своей любви, таким трепетным и настоящим, каким, наверное, никогда прежде и не был. — А потому… — мужчина хохотнул как-то уж слишком едко, — я, конечно, знаю, что меня, скорее всего, просто сотрут с лица земли за такую дерзость… Но за ней ведь всё равно придёт её отец, — тут он зажмурился, подняв лицо к небу. — Не может не прийти. И я хочу… хочу попросить её руки. Мана широко распахнул глаза, глядя на брата со смесью страха, недоверия и восторга, и до крови закусил губу. И — выдал, еле ворочая сразу как будто распухшим во рту языком: — Ты действительно настолько сильно любишь ее? Что готов быть с ней всю жизнь? — поверить в это было просто, вообще-то — и Мана не сомневался в чувствах брата, потому что слишком тот трепетно относился к русалке, слишком ласковым он был с ней. Ни с одной девушкой-имперкой он не был таким никогда, предпочитая раз за разом оставаться в амплуа дурашливого наследничка, пусть умного и доброго, но легкомысленного донельзя. Здесь же… — А… а если тебе откажут? — тебе скорее всего откажут, ты же сам говорил так совсем недавно. Что же изменилось теперь? Теперь ты стал глубже? Как ты можешь стать еще глубже, Тики, если ты и так один из самых замечательных людей, кого я знаю? — Лучше я буду подыхать от тоски зная, что хоть пытался, — не слишком оптимистично заметил Микк в ответ и подарил Мане кривую улыбку, полную какой-то невообразимой надежды на то, что все будет хорошо. Может, он был уже пьян, конечно (хотя такого быка не свалишь душистой настойкой), а может — правда настолько влюбился, что до боли. Но Мана был одновременно рад и не рад видеть его таким. Да, Тики стал еще глубже, еще замечательнее, и сейчас он был счастлив. Но что будет, когда это счастье кончится? Он не хочет, чтобы разбилась Алана, но если они расстанутся — разобьется сам Тики, и можно ли тогда будет его вообще склеить? — …и почему ты всегда был таким храбрым? — горько вздохнул Уолкер, потирая переносицу пальцем и утомленно прикрывая глаза. Это было так рискованно. Так опасно. Любить Алану так сильно. Может, вообще не стоило делать этого? Может, не стоило даже намекать Тики еще тогда, на корабле, на природу его чувств? Ведь тогда… — Это просто ты слишком трусливый, — перебивая поток его мыслей мрачно хмыкнул Микк, и Мана тут же со стыдом осознал, что брат абсолютно прав. И что думать так, как подумал он только что… это было кощунственно. Можно ли вообще быть осторожным в любви? Надо ли быть осторожным? Интересно, а Неа любит его так же, как Тики любит Алану? Или больше? Или меньше? Мана сжал зубы, прерывая сам себя, и зажмурился, пережидая приступ отвращения к себе за эти совершенно идиотские мерки. Неа болен. И он сам болен. …или нет? Думать об этом было слишком утомительно. А на чуть пьяную голову — ещё и противно. А потому Мана встряхнул головой, прогоняя образы недавнего поцелуя, который всё ещё не хотел укладываться в голове, и тяжело вздохнул, лениво забирая из рук брата фляжку, присасываясь к горлышку и чувствуя, как высохшее горло омывает сладкая горечь. Они молча сидели ещё несколько минут, наблюдая, как Неа с недовольным лицом проигрывал Алане, бессильно зарываясь пальцами в волосы, и как Изу со смущённым смехом прячется за спиной девушки, заплетая ей тоненькие кривые косички. Тики влюблённо заулыбался, стоило русалке в очередной раз хитро поиграть бровями, показывая пустые ладони, и Мана подумал, что это прекрасно, не смотря на все те проблемы и препятствия, что были на их пути. Но вдруг Алана встрепенулась, подняв голову вверх, туда, где с обрыва падал водопад, и озадаченно нахмурилась, закусив губу. Дракон, до этого явно дремавший, тоже вытянул шею в том направлении, нетерпеливо заводив хвостом по воде. — Потом отыграешься, а сейчас выдвигаемся как можно скорее, — сухо кинула она, поднимаясь на ноги и говоря что-то ещё, и Неа, в тот же миг поднявшийся на ноги, понятливо кивнул, бросившись к костру. Мана непонимающе взглянул на Тики, отчего-то тоже напряжённого и прислушивающегося к окружающим звукам, вселяя своей сосредоточенностью волнение, и тот, словно поняв его вопрос, недовольно выдохнул: — Ветер какой-то нехороший. — Алана сказала, что горные духи слишком разыгрались, — обеспокоенно проговорил прибежавший Неа, — так нужно как можно скорее уйти отсюда, пока оползень до нас не дошёл, — скривившись, закончил он и побежал к Историку, на ходу твёрдо раздавая указания всем. Лагерь свернулся быстро, младший Уолкер даже удивиться не успел, а шатры уже исчезли (скорее всего, помогал Неа, который обожал проделывать подобные фокусы и в обычное время), и караван спешно заталкивал разложенные вещи в повозки. В одной из которых, как и ожидалось, Мане пришлось поехать. Напуганные возможностью оползня люди уже готовы были к отъезду, когда Тики дал отмашку им угомониться (и ведь как забавно — караван принадлежал Книгочею, но подчинялись все всё равно Микку и Неа) и как-то очень взволнованно хрустнул пальцами. Кажется, в отличие от немного заторможенного еще алкоголем Маны он протрезвел мгновенно. А может — вообще даже и не пьянел, кто их знает, этих стойких богатырей, точно ни про кого из них ничего никогда не скажешь, даже если это твой брат, с которым ты вместе рос едва ли не с колыбели. Алана, все это время стоявшая у озера и ожидавшая, когда все соберутся, выдохнула, стоило только обеспокоенным людям затихнуть, и несколько смущенно заметила:  — Лучше немного отогнать повозки… А то вдруг снова водой окатит… Мана вскинул брови, сначала не совсем понимая, что это должно значить, но тут же тряхнул головой, отгоняя алкогольный дурман, и потер лицо руками. Конечно… Нельзя же оставлять храм на виду у всех! И как он мог забыть об этом! Предположения его оказались верными — как только повозки отогнали ближе к дороге и дальше от озера, русалка вошла в воду прямо в ханбоке — и на какое-то мгновение воздела руки к небу в легком и грациозном жесте — как будто расправляла крылья. И — запела, медленно опуская ладони по бокам от тела и больше никак не двигаясь. Песня лилась из ее уст, неудержимая как ветер и неспокойная как бушующее море. Мана — да и никто, кроме Лави и самой Аланы, наверное — конечно, ни слова не понимал, но по мере этого пения вода, из которой и состоял храм, постепенно сливалась из тонких витых колонн и расписных стен в один большой шар, пока девушка полностью не опустила руки. Стоило только ей сделать это и замереть недвижимой и спокойной — Хранитель храма взметнулся ввысь из озера, обдавая стоящих у озера дождем брызг, и коршуном бросился на водяной шар, широко разевая пасть и в один присест проглатывая его. И — без промедления скрываясь где-то словно на глубине, только и мелькнул на прощание его длинный полупрозрачный хвост. Алана длинно выдохнула, на одно мгновение скрываясь под водой, и вышла на берег, собранная и мрачная, постоянно поглядывающая на водопад и кривящая губы в недовольстве. И стоило ей завязать в миг высохшие волосы (вода толстой змеёй упала на землю, впитываясь в почву) в несколько узлов и неаккуратно кинуть их за спину, со всех присутствующих словно наваждение спало — настолько очаровала их русалочья песня. Алана, тяжело и словно бы разочарованно топая ногами, дошла до Тики, очарованного, наверное, больше всех, и досадливо поделилась: — Сестра рассказывала мне, что земные духи намного беспечнее океанских, но чтобы настолько… — она приподняла брови, озадаченно пожимая плечами. — И часто у вас тут такие внезапные природные прихоти? — поинтересовалась девушка, улыбнувшись восторженно прилипшему к её боку Изу, и Тики неопределённо хмыкнул, уводя её к повозке, в которой должен был ехать и сам Мана. — Частенько, — медленно ответил мужчина, помогая ей и мальчику усесться на одеяла, и коротко поцеловал каждого из них в щеки. — Будьте здесь, а я в дозор, — улыбнулся он и, оседлав лошадь, подмигнул закивавшему Изу, после чего, дёрнув поводья, скрылся среди повозок и надвигающихся сумерек. За ним буквально минутой позже последовал и Неа, даже не оглянувшийся на Ману ни разу — напротив, он гнал своего коня быстрей и быстрей, как будто силился сбежать. Мана заскочил в повозку, помогая себе здоровой рукой удержаться и не покачнуться, и вскоре устроился рядом с Аланой и Изу на одеяле, ероша застенчиво улыбнувшемуся мальчику волосы и немного вымученно кивая мягко наблюдающей за ним Аланой, перед которой чувствовал нешуточную вину. Эта вина не выражалась ни в чем конкретном, но вместе с тем… Вместе с тем они уже давненько не говорили, и это… это было как-то неправильно, потому что на корабле Уолкер забегал к девушке каждый день и именно с ним она чувствовала себя наиболее свободно. Было ли так и сейчас, или яркие и шумные Тики и Неа снова затмили его, отодвинули на второй план вместе со всеми его разговорами и сказками?  — Ну чего ты киснешь? — девушка толкнула его локтем в бок, словно прочитав мысли, и легко щелкнула по носу, как только Мана поднял на нее виноватые глаза. За всеми этими перипетиями своих отношений с Неа он совершенно забросил Алану, хотя считал ее своим другом.  — Да как-то… неожиданно все с этим оползнем, — неловко соврал мужчина в ответ, потирая шею и стараясь смотреть над ее плечом. Девушка хмыкнула в ответ (о духи, она же зналазналазнала, что он соврал) и только головой покачала.  — Все будет нормально, — заметила она успокаивающе, и Мана с усмешкой подумал, что как-то незаметно они поменялись ролями. А ведь на корабле это Мана успокаивал её. Это Мана был кем-то вроде проводника, кем-то, кому девушка доверилась сразу же. Она тогда была похожей на дикарку, на живое божество — на одну из тех языческих богинь, которых рисовали в книжках по истории. Эти богини были первородными детьми мира, теми, кто следил за природой и людьми, кто управлял жизнью и смертью, кто всегда изображался обнажённым, лишённым каких-либо пороков и недостатков. Алана в самом начале тоже казалась Мане одной из них — такой же открытой миру, такой же божественной и одухотворённой. Таким же первородным ребёнком, который только познаёт мир. Кто же знал, что этот ребёнок окажется пятисотлетней пленницей собственной боли. И сейчас он смотрел на неё — и понимал, что в серых глазах спрятано намного больше, чем мог бы выдержать обычный человек. …если бы Неа убили у него глазах, смог бы Мана жить дальше? Мужчина встряхнул головой, прогоняя горькие ужасные мысли, и вдруг почувствовал, как кто-то мягкий и прохладный прикасается к его запястью. — Всё будет хорошо, — по слогам произнесла Алана, чётко выговаривая каждый звук и словно бы усыпляя своим голосом. Её пальцы — ледышки, остужающие его собственную горящую кожу — мягко водили по ладони, успокаивая, наводя сонливую нежность, и Мана, теряясь в пространстве, согласно улыбнулся, кивая и проваливаясь куда-то во тьму. Серые ласковые глаза сияли почти так же мягко, как когда-то сияли и глаза его матери. Очнулся же Мана с ужасной головной болью, совершенно не понимая, почему вокруг него своды повозки и цветастые одеяла, и ощущая себя выжатым несколько раз лимоном. Он совершенно не выспался и совершенно не готов был к тому, чтобы продолжать путь до столицы. Особенно — без Неа, который только-только снова начал к нему приближаться. Ну зачемзачемзачем он снова поцеловал его?! (Как же Мана хотел, чтобы он делал так чаще). Алана дремала, смотренная, как видно, дорогой, в обнимку с трогательно прижавшимся к ее груди Изу, похожим на маленького взъерошенного котенка, и в повозке стояла тишина, только едва слышно поскрипывали колеса, наезжая изредка на ухабы. Книгочей и Лави были, скорее всего, в другой повозке, потому что с русалкой стариков внук ни за какие коврижки вместе бы не поехал, и мужчина ощутил себя совсем брошенным. Когда он ехал верхом, то хотя бы чувствовал себя частью компании или как-то так. К нему обращались с вопросами, тормошили периодически, а тут… тут Мана был один и никому не нужен. …да и кому вообще нужен болезненный девственник с обожженной рукой? Разве что дураку-Неа, вбившему себе в голову невесть что, да и то не факт. Упомянутая рука вспыхнула болью, словно мстя, стоило только подумать обо всем этом, и Мана про себя помянул Лави недобрым словом, потому что срываться на других за свои проблемы — как-то не слишком правильно, особенно если это ни в чем не повинные девушки, которые и так уже достаточно настрадались. Стоило только подумать об Алане, как она тут же заворочалась и медленно раскрыла веки, заставляя Ману, всё ещё оставшегося незамеченным ею, вздрогнуть. Обычно серые глаза, живые и яркие, были подобны голубоватому льду, сквозь который даже солнечные лучи не просвечивали. Русалка смотрела на дорогу пустым взглядом, каким-то до ужаса безразличным и загнанно-равнодушным, таким, что мужчина тут же пожелал, чтобы она улыбнулась, чтобы она засветилась, смягчилась и вновь начала одаривать окружающих (семью, семью) своей ласковой любовью. Но Алана смотрела так, словно не было в этом мире ничего прекрасного или радостного, словно внутри у неё поселилось что-то неимоверно тяжёлое и тёмное. Словно она слишком устала прятать это в себе. Мана сглотнул, закусив губу, и тут девушка обвела этим пустым взглядом (страшным, невероятно страшным взглядом) пространство, остановившись на мужчине. И в это мгновение ему показалось, словно его засасывает. Куда-то в бездну засасывает. В чёрную и мрачную, полную отчаяния и равнодушия ко всему миру. Словно бы перед ним разверзлась вечность. Это было совершенно не так, когда он смотрел в глаза Неа — в его золотом взгляде спряталось само солнце: лучистое и тёплое, доброе, жизнерадостное. Ману тоже засасывало, но куда-то будто бы в свет — ласкающий и любящий. А сейчас… Мужчина понял, что не дышал, лишь тогда, когда Алана мягко ему улыбнулась, с одно мгновение став той первородной дочерью мира — нежной и плавной, по-сестрински доброй. — Привет, — тихо поздоровалась она, поглаживая заморщившегося во сне Изу по щекам с ласковой материнской улыбкой. — Как ты? Как рука? — обеспокоенно всполошилась девушка, аккуратно укладывая мальчика на одеяла, и медленно перебралась к Мане.  — Эмм… — Мана ощутил острую вину за то, что докучает своими проблемами и заставляет за себя волноваться, тогда как у друзей и своих неприятностей достаточно, и покачал головой, толком не зная, что сказать, чтобы не соврать. — Все… терпимо, не волнуйся, — в итоге неловко улыбнулся он. — Я слабый, конечно, но на мне все быстро заживает, так что…  — …не волнуйся, да? — Алана покачала головой и потрепала мужчину по волосам. И сразу захотелось обнять ее, прижаться к ней как ребенок и… — Я не могу так, Мана, ты же мне как брат.  — Но это действительно не стоит волнений, — вместо того, чтобы поддаться слабости и расслабиться в по-матерински ласковых руках, постарался улыбнуться Уолкер. — Бывало и хуже, правда. На душе вот только все равно кошки скребли, и эта откровенная пародия на человека-которому-не-нужны-советы угнетала и только больше обнажала для Маны его собственное ничтожество.  — А расскажи, как бывало, — улыбнулась Алана, снова отвлекая его от саможаления на какое-то время, и младший Уолкер криво усмехнулся. Худо было, когда Неа пришел к нему в покои хвастаться свежими ранами на плечах от когтей огромного волка из Смутной чащи. Худо было, когда отец впервые слег в приступе неконтролируемой слабости — да и во все последующие приступы было не лучше. Худо было, когда Вайзли не мог ни слова сказать и даже поесть нормально трое суток из-за воспаленного до кровяного цвета горла. Худо было, когда только умерла мама. Худо было, когда Тики из своего первого заплыва с Шерилом вернулся сам не свой и ходил безликий как неясная тень два месяца. Вот в эти моменты все было куда хуже, чем сейчас. Потому что сейчас Мана ощущал себя ненужным и лишним из-за собственного увечья, пусть и временно. А тогда… тогда он был нужен, но ощущал себя отвратительно беспомощным, потому что делал все, что было в его силах сделать, чтобы помочь, но получалось не сразу, а иногда не получалось и вовсе. Мама умерла, отец так и болен, у Неа остались шрамы, Вайзли простужался от каждого сквозняка, а Тики, искупая какой-то неведомый никому кроме него самого грех, заделался праведником. И он никак не смог им помочь. И все это время благодарил духов за то, что с остальными членами его семьи все в порядке. Конечно, рассказывать об этом Алане Мана не стал — у нее было и своих драм выше горла. Вместо это, желая как-нибудь отвлечь ее от них, он завел историю о том, как однажды они с братом ездили в Западную столицу империи за партией шелка, тканого специально на наряды вертихвосткам императорской семьи, и он, непутевый младший, на привале, когда пошел исследовать местность, умудрился упасть в овраг и сломать ногу. Алана слушала его словно заворожённая, и мужчине даже показалось, что они вновь были на корабле, когда русалка была обычной русалкой, а он — её единственным проводником. Тики тогда сторонился её, а Неа даже слегка побаивался (потому что девушка полоснула его ядовитыми плавниками так просто и естественно, словно для неё убить человека ничего не стоило), да и вся остальная команда пыталась держаться подальше. А Мана… а Мана чувствовал себя кем-то значимым впервые за долгое время. Алана и сейчас смотрела на него с этими потрясающими искрами в глазах, с этим воодушевлением, этим восторгом, и она была такой прекрасной в это мгновение, что хотелось подарить ей все цветы мира — лишь бы она не тускнела. За разговорами время летело незаметно, и Мана даже почти не думал о Неа и о том, что наделал, потому что брат на глаза словно бы специально не показывался, хотя Тики точно пару раз равнялся с ними, ласково целовал девушку с проснувшимся к полудню Изу и делился новостями об оползнях. …Алана, правда, пусть и пыталась казаться заинтересованной и ничего не знающей изо всех сил, явно и так обо всём прекрасно знала: она постоянно прислушивалась к природе, прикрывая глаза, и мужчине казалось даже, что ей подвластно слышать ветер так же, как и братьям. Из-за этого Мане было ужасно жаль Тики. Насколько же сложно любить столь древнее существо? Брат и сам стал как будто старше и мудрее за то короткое время, что провел с Аланой, и… замечал ли он это? Как иногда русалка на него смотрела. Иногда — словно он был ее возлюбленным учителем, защитником — и мужчиной. А иногда — словно он маленький мальчик вроде Изу, просящийся к ней на руки. Это контраст одновременно завораживал и ужасал — потому что, а смогут ли эти двое быть вместе и дальше? А не испугается ли этого сам Тики? А не надоест ли это Алане? Они ведь такие разные, что это даже немного страшно.  — А еще Роад однажды наелась сон-травы, — на этом Мана вздохнул и завел глаза. Тогда племяннице было семь, и она лезла абсолютно везде. А нехорошие мысли о будущем надо было отогнать как можно глубже в сознание, и эта история прекрасно подходила для того, чтобы отвлечься. — О… как же все переполошились! Особенно Шерил — его едва удар не хватил, слава духам, Вайзли заметил, что этот несносный ребенок сопит! Роад проспала три дня и десять часов, а как проснулась — получила такой нагоняй, что потом еще две недели не звала Шерила папочкой от обиды. Сидеть она, впрочем, тоже не могла, но всего несколько часов. Алана расхохоталась до слез в уголках глаз и замотала головой, словно не в силах была просто взять и успокоиться.  — Ох, просто чудо какое-то! — заявила она в итоге. — Гилв тоже был совершенно неуправляемым! Помнится, как-то раз мимо дворца проплывала стая акул. Угадай, кто оказался среди этих самых акул, прямо под носом у особенно кровожадной? А ведь еще совсем малек был! И все было ему интересно… — здесь улыбка Аланы стала какой-то устало-нежной, и Мана закусил изнутри щеку, лихорадочно соображая, как тут не свернуть на тему убийств и смертей. — Они все были такими разными, — продолжала девушка, словно не могла остановиться, и её нежно-усталая улыбка наводила на мужчину страх, ту самую панику, заставляла его бояться того, что сейчас в уголках глаз соберутся слёзы, но Алана продолжала, будто бы заговариваясь, будто находясь в плену этих воспоминаний, — совершенно непохожими друг на друга, но невероятно дружными, — вдруг она взглянула на самого Ману, и тот уже стыдливо приготовился отвести взгляд, прикрыть веки, словно бы закрывая шторами взор, но серые глаза русалки были чисты и прекрасны, как игривый журчащий ручей. И улыбка, всего лишь мгновение назад бывшая устало-нежной, превратилась в ласковую и любящую. Словно перед ней был Тики. Или Изу. Но перед ней был всего лишь Мана. — А ты очень похож на Элайзу. Даже больше, чем Неа, хотя сестра всегда была той ещё оторвой, — задорно хохотнула она, а мужчина замер, потому что он совершенно не ожидал услышать такое, — но в мягкости в ней было… как в тебе. Я рада, что эта мягкость передалась тебе, Мана. Я рада, что здесь, — улыбнулась Алана ясно, вновь с этой материнской любовью в лице, вновь становясь совсем как его мать, хотя никак не могла быть на неё похожей, и это выбивало из колеи.  — Я… эм… рад, — ответная улыбка вышла неловкой, но искренней — мужчина был действительно рад, что подруга его так высоко оценивает. Ведь это же… это значило, что она… доверяет ему? Или что она очень к нему привязана? Ведь Алана явно очень дорожила своей старшей сестрой. Знать бы еще, почему именно ее она так обожала, но это было уже другим вопросом, задать который Мана никогда не осмелился бы.  — Знаешь, — русалка села скрестив ноги и подтянула засмотревшегося на виды Изу к себе, дуя ему в макушку и тихо смеясь. — А ведь Элайза была моей родной сестрой — то есть… — тут она нахмурила лоб, ища более просто объяснение. — У нас одна мать и один отец. Наша мать выносила царю троих морских жриц, и ее сила окончательно угасла на мне. Элайза была, естественно, самой старшей из нас, и в свое время она… можно сказать, погибшую мать мне и заменила. Не только мне, конечно — Ювнии тоже. И, наверное, именно в сестру мы такие ненормальные! Ювния, когда подросла, тоже стала путешественницей еще почище Элайзы, да и мне хотелось заниматься дипломатией. Воспитание, — девушка развела руками, наблюдая с интересом за лицом Маны, и тот проклял этот нездоровый интерес, явно на его лице отразившийся. Делать тебе нечего, Уолкер, кроме как слушать рассказы Аланы про родных! Представь только, каково ей про них вспоминать постоянно, особенно после того, как Лави снова ее так ужалил! Но ты не можешь этого представить, потому что никто из родных на твоих глазах не умирал! Даже матушка, которая медленно угасала подобно плавившейся свече, решила уйти в свет тихо: она покинула их всех чёрной безлунной ночью в одиночестве. Мана, пробывший рядом с ней почти всё время её болезни, в ту ночь сам свалился с лихорадкой, из-за чего просто не был в силах поддержать Катерину, проводить её в последний путь. А Алана видела! Видела, как всех её братьев и сестёр зверски убили! Как их пытали и мучили, наслаждаясь этим мерзким действом, а потом безжалостно убивали, даже не принимая за людей! …а сколько она вообще там пробыла? Сколько дней (не недель, о духи, не недель) она видела всё это и не была способна хоть что-нибудь сделать? …и как сильнейших тритонов и русалок вообще умудрились поймать охотники?.. Мана встряхнул головой, заставляя мысли разлететься во все стороны, заставляя голову опустеть, потому что ему хотелось проклясть своё любопытство, но и поделать с ним он все равно ничего не мог. — Жаль, что я не смогла их спасти, — вдруг выдохнула Алана, и мужчина замер, отчаянно замотав головой. А девушка улыбнулась как-то совершенно нечитаемо, взъерошила волосы взволнованно посмотревшему на неё Изу и поцеловала его в лоб. — Ты бы определённо понравился Ялду, — со смешком шепнула она, переведя взгляд на Ману, и тот вновь на мгновение отчаянно захотел отвести взгляд, чтобы не столкнуться с бездной, но… Бездны не было. Было что-то странное в родниковых глазах. Что-то ужасно похожее на любовь. Алана улыбнулась, и в этой её улыбке проскользнула уверенность. — Но в этот раз я такой ошибки не совершу, — твёрдо и одновременно мягко поделилась она, опуская щёку на макушку Изу. — А потому не бойся меня, Мана, прошу. Мы же семья. Мана зажмурился, на этот раз кляня свои недоверие и страх перед прекрасной, но похожей на божество девушкой, и замотал головой, желая показать, что отрицает само понятие страха по отношению к ней. И — потянулся ее обнять, не общая внимания на снова вспыхнувшую болью обожженную руку, потому что Алана как никто другой достойна была понимания, сочувствия и любви. Девушка приняла его объятия, устраивая голову на его плече и стараясь устроиться так, чтобы не слишком сильно зажать между ними пискнувшего от неожиданности Изу, и снова тихо засмеялась. А потом, отстранившись через пару минут, мягко блеснула глазами и попросила:  — Расскажи мне еще что-нибудь. Ты так замечательно рассказываешь о семье, что это кажется почти сказкой. В которую я ужасно хочу попасть. Мужчина расплылся в широкой улыбке, чувствуя, как сомнения стремительно его отпускают, и устроился поудобнее. За двадцать пять лет жизни у него накопилось немало забавных историй о близких. Не столько, конечно, сколько могло накопиться за полтысячелетия, но тоже порядочное, в общем, количество. Так они и ехали. Алана и Изу слушали, а Мана говорил и говорил, с каждой историей все больше изливая им себя и свою душу — и упорядочивая все события прошедших лет в своей голове. И ему было так легко и спокойно, что он даже не удивился и не испугался, когда осознал, что больше всего историй в его памяти накопилось про Неа. Про самого дорогого ему человека, бывшего ему ближе даже отца и матери. Вечером же этого хлопотного в своем роде дня, который вышел каким-то странно смешанным с предыдущим в сознании мужчины, когда караван остановился на привал, Мана устроился снова рядом с совершенно изможденным и морально убитым за время пути Тики. Чтобы как-нибудь аккуратно что-нибудь разузнать про Неа — и рассказать про Алану и странные особенности ее настроения. В конце концов, Тики же должен был про это знать, ведь тогда ему легче будет найти подступ к девушке. Однако… Тики знал. Когда мужчина попытался осторожно и тактично поведать ему о том, как меняется взгляд русалки иногда — о том, что без чужой помощи и поддержки (буде это даже Неа, который нашел к ней подход каким-то совершенно волшебным образом) она не обойдется, он… он только вздохнул и посмотрел на него усталыми глазами. И сказал негромко:  — Я знаю… Я знаю, Мана, знаю. Но не представляю, что должен делать. И — приложился в фляжке с водой, которую забрал, наверное, из седельной сумки своей лошади. А Мана… А Мана в который раз уже за последние несколько дней ощутил себя совершенно бесполезным и ничего не понимающим мальчишкой, который достаёт своими на самом деле ничего не значащими проблемами всех окружающих. Тики знал. Тики знал, как Алане плохо, как ей тяжело, как она пытается справиться сама, но ничего не мог сделать. Потому что даже не знал, как подступиться, как помочь той, кого он так сильно любил. Мана обречённо уронил голову на ладонь здоровой руки, чувствуя себя паразитом, огромной и жирной пиявкой, и Тики обеспокоенно тронул его за плечо. О духи, он ещё и волнуется об идиоте-Мане. Просто великолепно. — Может быть, поговорить с ней? — несмело предложил мужчина, надеясь хоть как-то помочь невероятно уставшему и мрачному брату, и тот в ответ хмыкнул. — Я боюсь сказать что-нибудь не то. Я окружаю её заботой, а она улыбается так, словно ей этого достаточно, и, что самое странное, я верю в это, — безысходно выпалил Тики, прерывая свои слова редкими глотками из фляжки. — А потом я замечаю, что… что-то не то, — обречённо улыбнулся он, и Мане ужасно захотелось обнять его, чтобы хоть как-то поддержать. Потому что… ему казалось, они раньше не были так близки друг с другом. Да, Тики доверял Мане, а Мана доверял ему, но… Но раньше Мана не стал бы говорить с братом о Неа и о своих чувствах к нему, а Тики — не стал бы так откровенничать о своих женщинах. Точнее… сейчас — о женщине.  — Мы говорили об ее семье, — однако произнес Мана вместо того, чтобы выражать сочувствие. Тики не любил, когда его жалеют, и всячески надирал осмеливающимся уши. — Элайза ведь, оказывается, сестра ей не только по отцу, но и по матери. Ты… знал? Микк покачал головой в ответ и глубоко вздохнул, откидываясь на траву и закрывая глаза.  — Я боюсь ранить ее разговорами о них. Знаю, что это неправильно, но боюсь… боюсь, что стану как Лави, — губы мужчины скривила ироническая усмешка. — Он ей гадости говорит, а она к нему тянется, говорит, что зла не держит. Что если я…  — Ты таким не станешь! — поспешно заверил его младший Уолкер, подрываясь на месте. — Она же очень любит тебя! И вы… — вы разные как земля и небо, но это ведь не помешало вам полюбить друг друга. — Ты же хочешь у царя руки ее попросить.  — В надежде избавить ее от возвращения домой, — Тики хмыкнул. — Но что если она сама не захочет? Как-то еще на корабле… в шутку… я сказал ей, что один претендент на руку и сердце у нее уж точно будет иметься, — неожиданно признался он. Мана затаил дыхание, глядя на брата во все глаза и не чувствуя себя в силах вымолвить ни слова. Ни одного достойного вопроса в голове, кроме идиотского и вполне ожидаемого: «И что же она сказала?» В итоге этот вопрос мужчина и задал.  — Отказала, наверное, — Тики посмотрел на него с невеселой улыбкой. — Не ответила прямо — даже понимая, что это шутка все — а именно что… не ответила ничего. Только глаза у нее стали такие загнанные, как будто она уже готовилась сказать «нет» и начать извиняться. Мана с минуту молча наблюдал за его мрачным, грустным лицом, не понимая одной простой и очевидной вещи: если Алана ему отказала, то почему сейчас они вместе? Почему она так светится, стоит Микку появиться рядом? Почему она смущается и тянется к нему так, словно он был для неё всем на свете? Именно об этом мужчина и спросил: — И если она тебе, по твоим же словам, отказала, то тогда почему… — Мана облизнулся, раздумывая с секунду, и выдохнул: — Зачем вы сейчас вместе? Лицо Тики удивлённо вытянулось, будто он даже и не думал об этом, и Кемпбелл еле сдержал смешок, потому что брат, кажется, вновь всё слишком остро и болезненно воспринял. Это вообще всегда поражало: насколько глубоко Микк мог отреагировать на что бы то ни было. И это при его постоянном внешнем снисходительном скептицизме! Мана проследил за потерянным взглядом брата с расползающейся в стороны улыбкой (которую он отчаянно пытался удержать на месте, чтоб её) и, когда мужчина растерянно пожал плечами, хитро протянул: — Ти-и-ики-и-и, а ты не думал, что она просто боялась показаться распущенной, нет? -…с чего это? — младший Уолкер проследил за борьбой эмоций на лице брата, в итоге вскинувшего брови и постаравшегося показаться как можно более спокойным, и тихо хохотнул, совершенно не скрывая своего веселья — голос Тики дрогнул словно его хозяин уже жаждал подорваться с места и броситься к русалке повторять вопрос о замужестве. -…ну хотя бы с того, — заметил Мана, — что на тот момент она была с нами лишь несколько недель, — хотя если подумать, даже меньше. — А ещё и то, что она как бы обещана кому-то в жёны. А ещё и то, что… ну… что это было шуткой. Ей тогда было немного не до шуток, помнишь? Тики помолчал, кусая губы, и в итоге выдохнул, зажмурившись и резко сев (как бы у него голова не закружилась, о великие духи): — Почему вправлять мозги другим — так ты мастер, а как помочь себе — так придурок? — при этом мужчина устало потер ладонями лицо, словно силился снять с него паутину или какую липкость, и встряхнулся. Когда он снова посмотрел на Ману, глаза у него были удивительно ясные и спокойные. — Поговори с Неа через пару дней, ладно? Только без всех этих своих болезней и лечений. А то вы оба сами не свои, и мне… — здесь Микк коротко засмеялся, — мне даже совета просить неловко — у вас и своих проблем туча. Ты сидишь нос повесил — еще спокойный, а твой братец себе уже все костяшки в кровь сбил — как только останавливаемся, так он сразу идет куда-нибудь какое-нибудь дерево молотить, берсерк драконов. Мана неверяще уставился на него, ощущая, как губы вновь расплываются в улыбке, в идиотской и совершенно глупой улыбке, непрошенной и оттого странной, но улыбке, и Тики, явно заметив это, закатил глаза со вздохом. — Это, видимо, всё же семейное, — лаконично отозвался он со смехом и, слабо ударив словно бы примёрзшего к месту Ману в плечо, встал, стремительно направившись к Алане, которая в это время о чём-то переговаривалась с Историком возле костра. — Ага… — глухо отозвался мужчина уже спустя несколько минут, отчего-то невероятно счастливый и какой-то даже контуженный этой неожиданной новостью. Неа, он переживал. Он там бесился. И причиной тому был Мана. Больной слабый Мана, который и монеты затертой не стоит. А брат… а брат дорожил им. В груди словно тёплое море разлилось. Мана крепко зажмурился, пытаясь задержать это приятное ощущение, пытаясь сохранить его в своей памяти, и тяжело вздохнул. Без болезней и лечений, да?.. Но как тогда говорить об этом? Что же это тогда было? Неа говорил, что это любовь, и Мана был с ним согласен — но эта любовь и была болезнью. И сколько бы он ни думал об этом, ответ не менялся. Зато менялся вопрос. Даже если эта любовь была болезнью, становилась ли она опасной из-за своей природы, и стоило ли вообще от нее лечиться? И самое главное — хотел ли Мана лечиться и лечить Неа? Потому что на данный момент он хотел только вскочить с места, пойти разыскать близнеца и крепко обнять его. И… и поцеловать. Или чтобы Неа его поцеловал — так, как делал это уже дважды. О духи. Он подумает об этом, обязательно. Можно даже прямо сейчас, потому что… потому что откладывать можно всю жизнь, а Тики словно мысли его прочитал, хотя это было странно — они были братьями, но им было стыдно идти друг к другу за советом. Потому что у самих уйма проблем. А как же решать эти проблемы, если тебе никто не может помочь? Если решение где-то на поверхности, но ты просто его не видишь. Мана любил Неа настолько сильно, что готов был от него отказаться. И всегда считал, что не сможет испытывать ничего сильнее этой любви — жертвенной и полной страданий. Но ведь можно было любить и без страданий, разве нет? Ведь этой своей идиотской жертвенностью Мана приносил боль не только себе, но и близнецу, за счастье которого способен был отдать все, что у него есть. А если ценой за счастье Неа является он сам — плохо ли это? …к тому же Неа наверняка совсем скоро поймет, какой Мана калека и трус (непонятно, почему он не понял этого за последние двадцать пять лет), и сам оставит его. И тогда страдать будет только сам Мана, а его страдания вполне устраивали — потому что были, опять же, ценой за счастье любимого человека. Мужчина откинулся на траву, устремляя взгляд в темное небо, изрешеченное звездами как деревянный забор — огненными стрелами, и облегченно выдохнул. Все будет в порядке, теперь он знал это точно.