Жемчужница

Вставать совершенно не было желания. Алане казалось, что вокруг разлилось тёплое море, омывающее её своими ласковыми течениями, и что пышные плавники мерно покачиваются в такт движениям воды и длинные заплетённые в толстые косы волосы парят, мягко касаясь кожи лица. У неё внутри словно это самое море разлилось – так хорошо и ленно было. Отчего просыпаться и не хотелось. Во всем теле поселилась нега, и мышцы чувствовались такими расслабленными, такими неподъёмными, что даже двигаться не хотелось. Алана широко зевнула, ощущая на своей талии тяжёлые мужские руки, и тут же счастливо разулыбалась, особо даже не понимая причины этой радости. А потом вдруг в голове всплыло вчерашнее действо, и лицо залила обжигающая краска. О духи, что это вообще было? Алана крепко зажмурилась и, напряжённо поджав ноги, потянулась ладонью вниз, где тут же что-то отозвалось жаркой истомой. …очень приятной истомой. Тики заворочался и прижал ее крепче к себе, заставив едва слышно охнуть и заметно задрожать. Потому что они вчера… и Тики… Тики стонал, о океан. Оттого, что она с ним делала. Она – неумелая, незнающая, действующая просто по наитию! Ему было хорошо с ней. Было же, да? Девушка закопошилась, высвобождаясь из чужих объятий, и села, легко потягиваясь и с улыбкой глядя на разметавшего на соседнем лежаке Изу, ночью от духоты, наверное, скинувшего с себя покрывало. Щеки горели, но худо не было определенно. Она ведь не нарушила закон, правда? Формально она ведь ничего не нарушила, они просто… Им было просто очень хорошо, и Тики стонал так красиво и так сладко, словно Алана сделала что-то необыкновенное, хотя она просто терлась об него. О… о ту его часть тела, которая выпирала из шаровар. …Тики же точно было хорошо с ней? Девушка потерла лицо руками и прикусила губу, чувствуя, как все в теле горит и отзывается на одну только мысль о том, что… что они могут повторить это. О духи, Алана же совершенно ничего не знала про то, как ублажать мужчину! Она даже не знала, как можно было доставить удовольствие себе – никто никогда не говорил ей об этом! Сначала ей было слишком мало лет для таких интимных знаний, а потом просто не осталось уже никого, кто мог бы рассказать и поделиться. Алана чувствовала себя маленькой девочкой, впервые услышавшей о том, что русалка могла отдать себя тритону, – потому что ощущение смущения и потерянности окутало её примерно так же, как и тогда. А Тики так нежно и так горячо касался её, одаривал редкими поцелуями, приглушённо стонал – и Алана с восторгом ловила его вздохи, ощущая себя невозможно счастливой. А потом... а потом её прошило волной удовольствия, окатившей жаром всё тело, и вспоминать об этом было настолько же смущающе, насколько и приятно. Внизу живота вновь всё затеплело, и Алана, встряхнув головой, попыталась выбраться из объятий как можно аккуратней, чтобы не разбудить Тики. О океан, если в следующий раз дело зайдёт дальше, сможет ли он остановиться? Сможет ли остановиться сама девушка? Сможет ли отказаться от этого заполняющего все внутренности наслаждения? …впрочем, так ли это было важно, если она все равно хотела упросить отца оставить ее здесь, на суше? Сейчас, когда она вспоминала, насколько редко он навещал ее в бухте, эта перспектива уже не казалась ей настолько заоблачной. Может, девушка утешала себя так, конечно, но все же. Ведь она не собиралась ничего ломать и крушить, здесь семья, и она будет счастлива. Тики повернулся на спину и наморщил нос во сне, делаясь на какое-то мгновение смешным и совсем домашним, – и вдруг открыл глаза. – Собираешься от меня сбежать? – его хриплый со сна голос снова заставил девушку вспомнить о вчерашних событиях и налиться жарким румянцем. Девушка поспешно замотала головой, заставив себя забыть о том, как они посреди ночи ходили к реке, чтобы застирать белье, и против воли захихикала, буквально чувствуя, как к горлу подкатывает какое-то совершенно неуместное веселье. Тики дернул уголком губ в какой-то до ужаса понимающей усмешке и сел, привлекая ее к себе. – Ну и что ты успела себе понадумать, душенька? – мягко поинтересовался он. Алана зарделась, слишком стесняясь говорить, что думала она о том, как бы ей хотелось ещё раз прижаться к Тики, как бы ей вновь хотелось чувствовать себя оголённым нервом, открытой раной, кровоточащей без перерыва. О, как же это было похоже на то, как она обычно билась о камни: это словно бы очищение, истома в теле, удовлетворение. Только сейчас – без боли. Без тянущей боли, без загнивающих ран, без вытекающей с ядом крови. Это было так прекрасно, что нестерпимо хотелось ещё. Алана, конечно, знала, как всё это будет выглядеть (видела, она видела это все одиннадцать раз), и до недавнего времени, честно говоря, боялась будущего мужа и того, что между ними случится. Но она даже и не думала, что это может быть так приятно! А Тики лишь просто приласкал её – не... не... сделал своей, а лишь просто приласкал! О духи, как же ей уже просто хотелось отдаться ему. Так хотелось, что при мысли об этом в груди всё заходилось, а в низу живота теплело. Но так же было нельзя. Она же была царевной. Она же была русалкой. Она должна была соблюдать законы морского царства. Она должна будет отдать себя лишь своему мужу. – Да вот, думаю, что стоит сбавить темпы, – со смешком отшутилась Алана, уткнувшись носом мужчине в шею, и просто не в силах смотреть на него. Тики погладил ее по спине и зарылся пальцами в волосы – они снова ниспадали волной на плечи, как бывало каждое утро, и девушка не успела заплести еще даже самой маленькой косички. – Ну ты же моя невеста, – со смешком припомнил ей ее горячечно брошенные слова он, чуть задирая на ней ночное платье и несильно кусая ее за ухо. Алана закраснелась, чувствуя неимоверный стыд пополам со столь же сильным удовлетворением, и все-таки тесно прижалась к нему вопреки собственным словам о том, что им стоило бы замедлиться. – Я... я... я просто... просто... – смущенно пробормотала она, не зная, как признаться, что хочет еще, и боясь предать законы своего народа. И – боясь показаться слишком навязчивой и распущенной. Потому что если Тики сдерживался все это время, то не… не стоит… Мужчина чуть отстранился и легко поцеловал ее в уголок губ, призывая приоткрыть рот и ответить. Ведь в поцелуях нет ничего зазорного и противозаконного, а еще это так безумно приятно, что можно легко потерять голову. …и ощутить, как между ног все опять увлажняется и теплеет. Неужели так теперь будет каждое утро? О океан, да она же просто не выдержит и… и… что? Тики оторвался от нее и напоследок чмокнул в нос. – Я знаю, что тебе страшно, – сказал он спокойно и ободряюще улыбнулся. – Но все будет в порядке, честное слово. Страшно? Ей было страшно? ...ей было страшно. Она боялась того, что произойдёт. Она боялась будущего. Боялась скорого расставания. Бояласьбояласьбоялась. Алана шумно выдохнула, встряхнув головой, чтобы избавиться от грустных мыслей. Вся истома тут же испарилась, заменившись волнением и вновь накатившей болью от огромного количества синяков и царапин, и девушка даже позволила себе слабую усмешку – Тики словно высасывал из неё всё негативное. Как и обещал, когда застал её за этим стыдным ужасным занятием. Но сейчас... ох, она же могла довериться ему, да? Могла хоть раз сбросить с себя всю ответственность, забыть про свои обязательства, полностью окунуться во что-то приятное (наконец-то хоть что-то приятное в её наполненной одними страданиями жизни). Алана кивнула, улыбнувшись, и потёрлась носом о щеку хохотнувшего в ответ Тики. Тот сверкнул глазами, хитро ухмыльнувшись, и поиграл бровями, заставляя девушку прыснуть. – Да и к тому же, такие маленькие шалости, – Алану тут же вспыхнула, как спичка, и снаружи, и внутри, и Микк довольно продолжил: – в них нет ничего страшного и противозаконного. – Шалости? – выдавила из себя девушка спустя несколько секунд, пытаясь казаться как можно более спокойной и беспристрастной. Почему у Тики это получалось, а у неё нет? Тики выглядел таким умудрённым и опытным, таким взрослым на её фоне, что хотелось просто провалиться сквозь землю. Мужчина в ответ лукаво улыбнулся, легко пробегаясь подушечками пальцев по её спине, вновь оголяя ягодицы и бёдра, вновь рождая своими прикосновениями огонь внутри. – А ты хочешь назвать это как-нибудь по-другому? – любопытно поинтересовался Тики, хитро растягивая уголки губы в улыбке, и Алана, заалев, надулась, всё-таки скрещивая руки на груди и чувствуя себя слегка обиженной. Неужели ему так нравилось дразнить её? – А ты хочешь показать мне ещё что-нибудь? – в тон ему поинтересовалась девушка, щуря глаза. Микк тихо засмеялся, стреляя глазами в сторону крепко спящего Изу (и как малыш вообще умудрялся высыпаться рядом со своими неугомонными взрослыми?), и несильно укусил девушку за ухо. – Вот маленькая стерва, – горячо выдохнул он, заставив ее вздрогнуть, и, хотя покраснел сам, поползновений не прекратил. – А тебе так интересно? Алана забралась руками ему под рубашку, блуждая ладонями по груди, и осторожно, нерешительно затеребила сосок, не уверенная, что может так сделать. – Я ведь уже у тебя спрашивала, – заметила она вслух, всеми силами стараясь прикинуться, что ничего необычного не происходит, и что сейчас этот мантов пират не гладит ее по ягодицам. И не вылизывает ее шею. И не… – Но ты не ответил мне. – И вряд ли отвечу, – заметил этот негодяй с хитрым видом. – Кто знает, до чего ты додумаешься и в чем потом будешь себя корить. Девушка замотала головой, понимая, что он прав, и подумала о том, что не хочет отдавать себя кому-то еще кроме него. И что она не подпустит Линка к себе, если отец отправит ее в ледяные крепости. Она не хотела этого. Не хотела. Она хотела быть с тем, кто видит в ней женщину, а не оружие. С тем, кто сравнивал ее с кораллами, а не с ледниками. С тем, кто разозлился, когда она выступила вперед со своими гадкими ведьминскими наклонностями. С тем, кто… кто сейчас прикасался к ней так, словно она что-то очень дорогое и ценное. – Я не буду себя корить… – буркнула девушка, убеждая себя в том, что это не ложь, и что она ни в коем случае не краснеет. Однако она краснела, а потому следовало уже прекращать это несомненно прекрасное пробуждение. Тики, видимо, тоже был такого же мнения: он в последний раз мокро поцеловал девушку в шею, слегка прикусывая кожу, и отстранился с хитрым блеском в глазах, вновь став тем самым властным и снисходительно-лукавым мужчиной, от которого у Аланы все поджилки тряслись, а в груди начинало частить сердце. – Кажется, пора всё-таки вставать, – со смешком проговорил он, игриво взметнув брови на мгновение, и девушка, кивнув, в очередной раз залилась краской, после чего поспешно встала и, пробормотав что-то про реку, воду и плавание, буквально сбежала от лукавого взгляда золотых глаз. Тим тут же накинулся на неё, путаясь в волосах и побуждая хотя бы завязать несколько узлов, чтобы они не волочились по земле, и радостно клацнул зубами, приветствуя. Солнце уже нежило и согревало, когда Алана вошла в воду и почти привычно загребла руками, пускаясь вплавь, но было пока еще рано – весь лагерь спал, и только в одном из шатров кто-то начинал копошиться. Впрочем, нельзя сказать, что день вступал в свои права медленно – напротив, когда девушка вдоволь наплавалась и заслышала ухарские крики Неа где-то чуть выше по реке, было уже довольно поздно, и лагерь явно успели свернуть. Так в итоге и оказалось. Именно поэтому, наскоро перекусив сунутым ей заботливым Маной яблоком, девушка поспешила к своей карете. По правде говоря, ей больше нравилось ехать на лошади с Тики (хотя это довольно утомляло), но учитывая то, что в Восточной столице они задержались на день именно из-за этой самой кареты, роптать девушка не смела. Да и не было все так уж плохо, на самом деле. Просто ведь день в карете – это скучно, ведь даже Мана проводил с ней не весь день пути, периодически все же садясь на коня. Однако сегодня Алане повезло. Тики чмокнул ее в румяную щеку, прежде чем вскочить на лошадь и уехать немного вперед, а вот Мана устроился в карете рядом с ней и тут же заблестевшим глазами Изу (малыш обожал его рассказы о Тики) и немного натянуто, но все же довольно искренне улыбнулся. – Кажется, ночь прошла хорошо? – заметил он с самым невинным видом, и девушка тут же смущенно зарделась, потому что это был даже не намек. Видимо, кто-то определенный в их компании все-таки не спал, когда они с Тики как нашкодившие дети выскользнули с хихиканьем из своего шатра. Алана пробурчала что-то про то, что да, выспалась она отлично, и Мана понимающе хохотнул, встряхнув головой. Изу же вопросительно перевёл взгляд с одного на другую и недовольно надулся, словно обиженный на то, что никто ничего не собирался ему разъяснять, но вслух в этом не признался, – однако душа его, ярко вспыхнув, сердито дёрнулась в грудной клетке и тут же улеглась, успокоившись. Алана ласково погладила мальчика по голове, отчего тот сразу же разулыбался, и щёлкнула по кресту Тима, который в ту же секунду перебрался к ребёнку и устроил собственное гнездо у него в волосах. Мана пронаблюдал за этим с любопытством, и девушка вдруг поняла, что никто в их компании, кроме самой Аланы, Тики и Изу, не знал про внезапно присоединившегося к ним духа более того, что ему вдруг просто захотелось проехаться с русалкой. А потому следующие несколько часов ушли на то, чтобы рассказать другу про духов, про то, как они относятся к морскому народу, и даже про иерархию среди первозданных детей природы. Тим же принадлежал к духам солнечных лучей, которые получали имена только после того, как проживут больше сотни лет, и которые обожали путешествовать по свету наряду с ветром и облаками. А потому зачастую такие духи наведывались к Алане в бухте, рассказывая про дальние страны и уча чему-нибудь интересному. Один из них, например, умудрился объяснить про азартные игры западного материка, ужасно пришедшиеся ей по вкусу – то ли "покер", то "пакур". Духи не разговаривали на человеческих языках, предпочитая им образы и эмоции, а потому тяжело было окружить эти мысли в звуки, соткать из них слова. Алана, если честно, была более умела в разговорах с духами. После четырёхсот лет одиночества это было даже не удивительно. Они много времени с Маной обо всем этом проговорили. И о духах, и о храмах, и о заморских землях. Алана вообще-то очень много узнавала от мужчины и за это, пожалуй, любила его больше всего. Мана всегда мог рассказать что-нибудь интересное и отвлечь своими историями от неприятных мыслей. Нет, на этот раз мысли были отнюдь не неприятными, даже напротив. Просто очень... смущающими. Именно поэтому, когда они снова перешли на череду бесконечных историй о семье, Алана решила, что лучше она будет смущать друга, а не смущаться сама. Она тонко улыбнулась и произнесла: – Хорошо, что ты со мной здесь, Мана. Мы давно так задушевно с тобой не говорили – последний раз был, кажется, на корабле. На самом деле это было не совсем так, но девушка здраво рассудила, что тот раз, когда они ехали в повозке (когда Лави только обжег Мане руку), не считается. Ведь там друг много спал и явно хандрил. Здесь же... о, сейчас в Мане жила какая-то лихорадочная решительность, настроенность на что-то. Это как решительность самой Аланы поговорить с отцом на тему своей дальнейшей жизни. Устыженный, как видно, Уолкер тут же прикусил губу и повесил голову. – Я... я... Прости, – выдохнул он смущенно и потер рукой шею, на что девушка весело рассмеялась и подсела к нему поближе. – Все хорошо, - убедительно произнесла она. - Мы оба были заняты, ты не находишь? И... может, пора поделиться событиями? Ей и правда хотелось помочь Мане. Помочь разобраться в сложившейся ситуации, потому что он был её семьёй, потому что он был дорог ей и наблюдать за его печалью было невыносимо. Алана даже иногда казалось, что это несправедливо: что она счастлива, а Мана – нет. Мужчина пожевал губы, словно бы собираясь с мыслями, и спустя несколько секунд всё же выдохнул с лёгкой приятельской улыбкой: – Так Тики узнал про ноги. И Алана ощутила, как тут же загорелись щёки. Ну почему именно об этом, о духи? Девушка бросила взгляд на Изу, ужасно не желая обсуждать данную тему при мальчике, но тот был полностью поглощён игрой с Тимом, то растягивая его до размеров толстого лосося, то вытягивая ему щёки в разные стороны, то просто почёсывая в разных местах, а потому сбежать от щекотливой темы не находилось возможным. Алана горестно вздохнула, предпочитая игнорировать ласково-лукавый взгляд мужчины, и мелко закивала. – Да, – выдавила она, облизываясь и чувствуя, как горитгоритгорит лицо, и вдруг ухмыльнулась. О, в эту игру можно играть вдвоём. – Так Неа про вас всё понял. Теперь была очередь Маны краснеть. Что тот, как истинный игрок, и сделал, однако изо всех сил пытаясь казаться как можно более спокойным. – Это Тики тебе все уши прожужжал? – отстранённо поинтересовался он, глядя куда-то в сторону. Алана прыснула в кулак, мотнул головой. – Неужели ты думаешь, что этого не было видно? – ласково спросила она, щуря глаза. Мана удивлённо уставился на неё, словно и правда искренне верил, что ничего не было заметно, и вдруг его губы растянулись в счастливой улыбке, которую мужчина всеми силами пытался удержать. Словно упоминание того, что Неа так сильно любит его, что это было видно, невероятно обрадовало Уолкера. Алана тихонько хохотнула, не желая смущать мужчину ещё больше, потому что тот сразу же нацепил на лицо бесстрастную мину, всем видом показывая, что его ничего не волнует, но румянец на щеках горел, да и глаза его сверкали так, словно ничего более прекрасного в жизни он не слышал. – Это было настолько видно? – всё же в итоге шепнул Мана, и Алана почувствовала, как внутри у неё вновь разливается это тепло. Материнское, семейное, сестринское. Давно ли она мечтала о том, чтобы разговаривать с братом или сестрой об их проблемах? Давно ли она желала помочь им в решении этих самих проблем? ...давно. Четыреста лет назад. Алана тонко улыбнулась, приподнимая брови. – Ты считаешь меня настолько слепой? Мана пристыженно закусил губу, и девушка всё же рассмеялась, порывисто обнимая его и водя носом по шее. – Знаешь... – медленно произнесла она, стараясь как можно более тщательно подобрать слова, – мотыльки... они... мотыльки всегда летят на свет, сколько бы тот их ни обжигал. Мана вздрогнул, рванувшись из ее объятий на какую-то секунду, но тут же снова обмяк и обнял её в ответ, глубоко вздыхая, словно пытался вникнуть в смысл этого сравнения, и зажмуриваясь. – ...к ч-чему ты это? – наконец нерешительно выдохнул он – так, словно знал, о чем идет речь, но не имел понятия, как завести разговор об этом. Так, словно нуждался в совете, но боялся его попросить. – К тому, что ты, Мана, свет, – Алана осторожно погладила его по голове и закрыла глаза, вдыхая полной грудью и думая о том, что день начался замечательно. И что вчерашний день был замечательным. И что все ее общение с Тики, Изу и близнецами – было замечательным даже несмотря на то, что она лишилась возможности быстро плавать из-за отсутствия плавников. Потому что она не была одна. Потому что всегда кто-то был с ней, стремился ободрить ее и утешить. – Но я же... я... Девушка отстранилась и легко щелкнула его по носу. – Ты свет, – для верности она еще кивнула, – и это просто понять. Люди тянутся к тебе как мотыльки, даже если ты делаешь им больно. Им сложно найти выход из темноты самостоятельно, и ты служишь им маяком. И это не было ложью ни на йоту, Алана так действительно думала. Потому что Неа было невозможно самостоятельно выбраться из тьмы, что окружала его с каждым днём всё гуще и гуще. Он словно бы тонул в чёрной жиже, но не осмеливался просить помощи, не осмеливался вновь подойти к брату, как делал это раньше – и проваливался всё глубже. И Алана боялась за него. За них. Потому что и душа Маны с каждым днём становилась всё рыхлее и рыхлее, словно лишилась того ветра, что постоянно кружил вокруг неё и поддерживал в одной форме. Что же с ними будет, если они не поговорят? Если не признаются? Не найдут выхода? Мана вдруг сжал девушку в объятиях сильнее положенного, заставив её удивлённо охнуть, и тихо выдохнул: – Спасибо. Девушка похлопала друга по плечу, чувствуя, как губы растягивает непроизвольная, но совершенно точно искренняя улыбка. Она рада была, что тот все, кажется, осознал. Это ведь означало конец общей хандры близнецов. Потому что болели они не друг другом, а из-за отсутствия друг друга. Душа Неа темнела, а душа Маны – рыхлела, и по одиночке эти двое были обречены. Они с большим трудом (хотя сам разговор того стоил) перешли на какую-то отвлеченную тему (Алана даже не помнила, про что велся диалог дальше) и проболтали до самого вечера. Мана снова рассказывал разные истории, говорил про многочисленные традиции Поднебесной, про песни и сказки своего народа – и Алана ловила себя на том, что очень многое пропустила за эти четыреста лет. Когда же уже на закате их процессия остановилась на привал, и девушка сбегала окунуться в реку и искупать зевающего Изу (малыш был очарован – и уморен), к костру, где она устроилась с чашкой похлебки и яблоками, подошел Неа. Это даже не удивило: мужчина частенько подсаживался к ней, просился сыграть в карты, пристраивался под бок, словно маленький ребёнок, признающий в нём старшую сестру, и это стало за такой короткий период времени привычно. Но сегодня в Неа не было этой умилительной растерянности и жажды отвлечься от собственных проблем – сегодня душа в нём словно бы тлела, ужасно уставшая и растерявшая свою мощь, она была почти чёрной, густой, какой-то даже слизкой, и лишь где-то в самой глубине её ещё искрился яркий огонёк. Алана взволнованно поджала губы, поглаживая запутавшегося в волосах (нужно бы их сейчас причесать) Тима, и ласково улыбнулась мужчине, на котором просто лица не было. Неужели времени не осталось? Неужели всё потеряно? Неужели уже нельзя спасти Неа? Девушка вздохнула, облизнувшись, и, принявшись за еду, что бы хоть как-то себя отвлечь от не самых радужных мыслей, услышала обречённое: – Он хоть что-то обо мне говорит? Похлебка тут же полетела с коленей девушки на землю, потому что та вздрогнула. Вздрогнула и поспешно заключила лицо мужчины в ладони, заставив его посмотреть на себя. – Он придет! – горячо заверила она Уолкера. – Он придет к тебе обязательно! Потому что он... он понимает, Неа! Однако Неа ей не особенно поверил, и это было явно. Но в то же время... его потухшие глаза словно бы засияли, пусть и совсем не так ярко, как могли бы. Словно он не поверил, но пока что еще надеялся. Пытался надеяться. – Но... он ведь не спрашивал? – голос, однако, у него был все такой же обреченный. Алана с легкой грустью подумала о том, что сегодняшний ужин из-за ее неуклюжести оказался слишком уж легким, и погладила друга по потной голове. – Тебе бы отмыться, хороший мой, – заметила она с легкой усмешкой. – А то Мана придет сегодня тебя обнимать, а от тебя несет. Неа сел, потирая руками лицо и шею, и горько усмехнулся. – Ты правда думаешь, он вообще прикоснуться ко мне захочет? После того, как я его... – Он этого хочет, – девушка глубоко вздохнула и щелкнула его по виску (щелбан, это щелбан, напомнила она себе). – Но ты... ты его почему-то в последние дни совершенно не подпускаешь. Выдерживаешь время? Неа покачал головой, помолчал какое-то время, а потом вдруг признался совершенно убито: – Не в том дело. Сначала – да, но после его слов... это же просто невыносимо! Мужчина всплеснул руками, обессиленно уронив лицо в ладони, словно был мальчиком, перед которым внезапно предстало что-то необъяснимое, и замотал головой из стороны в сторону, будто пытаясь избавиться от набросившихся на него мыслей. Алана, чувствуя, как в груди разливается беспокойство, как волнение и паника буквально затапливают её, аккуратно прижалась к спине мужчины, накрывая его своим телом ото всех бед, и прошептала так ласково, как только могла: – Вы – одно целое, Неа. А потому ничто не способно разделить вас, даже вы сами. Мужчина дёрнулся, как-то слишком обречённо хохотнув, словно совершенно не верил ей, и Алана, потеревшись носом о его шею, продолжила шептать, продолжила успокаивать его, вверять эту уверенность, что всё будет хорошо: – Он придёт к тебе совсем скоро, и придёт не за тем, чтобы вновь убегать, а за тем, чтобы попросить прощения. Неа замотал головой, отрицая всё это, отказываясь воспринимать, и его чёрная бедная душа беззвучно хлюпнула, будто была сгустком жижи, а не света. – Ты слишком устал быть вдалеке от него, а он слишком устал мучить себя своими же мыслями. Неа, если болен ты, – мужчина протестующе замычал, порываясь скинуть Алану, желая сбежать из её объятий, но девушка прижалась к нему лишь крепче, – то болен и он. – Да ведь он... – мужчина вскинулся и замер, глядя на девушку полным отчаянной надежды взглядом. – Он же говорит, это болезнь, и я... меня это так бесит! Алана дернулась, пугаясь его порыва, потому что душа его полыхнула, даже не обжигая, а как будто грозя сразу испепелить, но тут же заставила себя прекратить панику. Это же был Неа, которого она хорошо знала и который был ее хорошим другом. Ее родственником! И ему надо помочь! – Все хорошо, Неа, – шелковым голосом зашептала она, наклоняясь к нему поближе мягко чмокая в висок. – Он очень любит тебя, и он к тебе обязательно придет. Это самое важное. – Он считает эти чувства болезнью, – ядовито отозвался Неа, горько хохотнув, и прикрыл глаза, покачав головой. – Всё это бесполезно, Алана, – наконец выдохнул он, пряча взгляд, и вновь спрятал лицо в ладонях, напоминая потерявшегося ребёнка, который уже просто устал искать правильный путь. Девушка вздохнула, погладив мужчину по плечам, и улыбнулась, вдруг вспомнив Укру. Та, как ни странно, тоже звала свою влюблённость болезнью поначалу, а потом... а потом Ялд, всегда тихий и спокойный, поцеловал её, лишившуюся плавников, у отца на виду и мрачно сказал, что никому не позволит забрать у него любимую сестру. Алана хохотнула, заставляя Неа обиженно поджать губы, и потёрлась носом о его ухо. – Вы слишком похожи на Ялда с Укрой, – шепнула она, погружаясь в собственные воспоминания. – Она тоже отрицала всё, звала болезнью свою любовь... – Что? – потеряно перебил её Неа, и Алана довольно прищурилась, коря себя за то, что ещё в самом начале не вспомнила эту историю. Но разве могла она подумать, что её вообще придётся вспоминать? Те годы слишком зыбки в её памяти, они слишком эфемерны и воздушны – и слишком хрупки, чтобы лишний раз к ним прикасаться. – Моя сестра Укра влюбилась в собственного близнеца, Неа. А тот, в свою очередь, безумно любил её, – пояснила она, ласково водя пальцами по ладони неверяще распахнувшего глаза мужчины. – И, не поверишь, она тоже называла всё это болезнью. Старший Уолкер вскинулся, ошеломленно приоткрыл рот, вперив взгляд в улыбающееся лицо девушки, и напряженно сжал ее ладонь в своих – так сильно, что Алана едва удержала себя от болезненной гримасы. Потому что не тот был момент, чтобы капризничать – ее слова заставили Неа просветлеть и оживиться, а это дорогого стоило. – И… что же случилось с ними? – произнес он одними губами – словно это было действительно важно и могло как-то предречь его собственное будущее. И Алана без колебаний ему ответила, уже почти привычно опуская подробности их смерти – потому что хватит, хватит, хватит убивать себя этим, у нее ведь есть люди, которым она еще может как-то помочь: – Они пожениться хотели, Неа. Отец не был против и если ворчал – то только для вида. Потому что для нас это… не помеха. Напротив – Укру не пришлось бы отдавать в чужой род. Не пришлось бы разбазаривать уникальный дар. – Слезы и кровь, – Неа понимающе кивнул и, прикусив губу, осторожно поинтересовался, явно боясь ее ранить (за что девушка прониклась к нему еще большей симпатией): – А… почему они не поженились? Ты же сказала… – Они не успели, Неа, – Алана вздохнула и снова мягко погладила его по руке. – Но вы – можете успеть. У Маны много колючек в черепушке, – она коротко ухмыльнулась, мысленно признавая, что и у нее самой их не меньше, – но он правда любит тебя и даже своими действиями… он не хотел зла. – Значит, – мужчина прикусил губу и запустил пятерню в волосы. – Значит, вот как… И ты уверена, что все будет в порядке? – снова как будто на всякий случай уточнил он. – Что Мана придет и… – И все будет хорошо, – со знанием дела кивнула Алана. На самом деле она, конечно, не была уверена, что младший Уолкер придет к старшему вот прямо сегодня, но… но Неа надо ведь как-то приободрить, верно? Мужчина шумно, с присвистом втянул в себя носом воздух и, на мгновенье стиснув девушку в объятиях, по-свойски чмокнул в щеку и резко поднялся на ноги. – Пойду-ка я искупаюсь, – сообщил он с легкой улыбкой. – И скажу Тики, что тебе нужно еще еды, потому что медведь-Неа все взял и испортил. Алана благодарно ему кивнула и рассмеялась. Кажется, день сегодня выдался каким-то особенно плодотворным. А потому она с радостью потянулась, чувствуя себя невероятно уставшей, и перекинула тяжёлые волосы на грудь, намереваясь хоть как-то их заплести, а то узлы узлами, а пряди всё равно зацеплялись за все сучки и веточки, отчего хотелось к манте просто отрезать уже их, но в голове тут же всплывало, как сёстры любили возиться с её головой, любили придумывать замысловатые причёски из разных косичек. У девушки тогда не было настолько длинных волос, но Люсиль они всегда нравились. Она называла её "алмазной серёжкой" и постоянно смеялась, когда Алана пыталась сбежать из-под ласковых рук. А потом эти волосы ей сожгли. На самом деле, чего только с ними не было за всё это время – в периоды обострения девушка в гневе срезала их и драла с себя, потому что они были очередным напоминанием, сводящим с ума. А сейчас... а сейчас Алана заплетала себе колоски и с улыбкой думала, как бы хотелось, чтобы Люсиль вновь назвала "алмазной серёжкой". Она настолько ушла в свои мысли, что даже не заметила Неа, который уже успел искупаться и принёс ей миску с похлёбкой и несколько яблок. – Ты умеешь заплетать волосы? – удивлённо поинтересовался он, приподняв брови, и уселся рядом, тоже принимаясь за еду. Девушка метнула в него недоуменный взгляд и повела плечами, заканчивая один колосок и начиная другой. И с чего Неа вообще взял, что она не умеет? Глупость какая! – Конечно, – отозвалась она легкомысленно, вспоминая, как Тэнья однажды подарила ей свой самый красивый гребень и велела причесываться только им. «Если ты его потеряешь – прощения не жди!» Алана зажмурилась на секунду и глубоко вздохнула. Гребень остался во дворце, а она до появления Тики и близнецов не прикасалась к своим волосам добрых четыреста нет. – Все русалки умеют, вообще-то. Мы же женщины, в конце концов. Однако в ответ на такое разъяснение взгляд Неа стал еще более недоуменным – словно ему казалось, что он не улавливает чего-то. Надо отдать должное его реакции, молчаливое недоумение вылилось в вопрос почти сразу. – Но-о-о... но ведь на корабле ты была простоволосой! – заметил он удивленно. – И потом тебя только Тики заплетал, и мы с Маной… – тут он на секунду запнулся на имени брата, но прокашлялся и продолжил: - Мы с М-маной думали, ты не умеешь, вот я и… – У моего народа, – с невеселой улыбкой отозвалась Алана, постаравшись преподнести это как можно более спокойно, – распущенные волосы – это знак траура, Неа. На самом деле… на самом деле сама она была совершенно спокойна, потому что больше не была одна. О океан, всего-то и надо было, чтобы рядом был кто-то, кто поддержит ее! И сейчас такие люди у нее есть, а она… Она не может позволить себе потерять их! Неа поменялся в лице так быстро, что Алана даже виновато прикусила губу, ругая себя за такие подробности. Он нахмурился, ссутулившись, и мотнул головой, тут же становясь спокойным и ласковым в своей братской симпатии. И девушка была готова броситься к нему с поцелуями, благодаря за это. Неа был не такой, как Тики или Мана. Он был сострадательным, но не жалостливым. Он был добрым, но не мягкотелым. Он боялся причинить боль, но всё равно сыпал соль на раны с желанием как можно скорее избавиться от этих ран. И Алана была ему за это невероятно благодарна. А потому мужчина лишь кивнул и, улыбнувшись, легко ударил девушку в плечо. – Я рад, что теперь он кончился, – с искренней радостью проговорил он, погладив её по щеке, и как-то ломано убрал руку, возвращаясь к собственной похлёбке. Алана удивлённо приподняла брови, пытаясь задержать ощущение тепла на коже, куда так нежно коснулся её Неа, и тот многозначительно кашлянул, указывая на замершего у кареты Тики, который подозрительно смотрел в их сторону. – Он во мне такими темпами скоро дырку прожжёт, – пожаловался мужчина, недовольно пережёвывая овощи, и Алана прыснула, помотав головой. – Ревнивец, – произнесла она одними губами, глядя хмурому мужчине точно в лицо, и тот завел глаза, поспешно отворачиваясь. Девушка заметила, как полыхнуло краснотой его лицо, и даже не поняла, а просто почувствовала, что улыбается. Такое отношение оказалось забавным – и приятным. Старший Уолкер хохотнул, прикусив губу, и покачал головой. – Вредная ты зубатка, – заметил он, – а уж кусаешься так, что того и гляди руку оттяпаешь. И как вы с Тики вообще целуетесь? – Алана метнула в него смущенно-сердитый взгляд и поджала губы. – Он не жалуется, – сморщила нос она, не зная толком, что на это ответить. Потому что Микк, кажется, обожал с ней целоваться и выказывал таковое желание при каждом удобном случае. И не сказать, что девушка была так уж против. Куда там! – А уж ты-то – тем более, – явно заметив ее реакцию, поддел ее мужчина и совершенно невоспитанно заржал, да так, что совсем смешавшейся Алане захотелось хорошенько отоварить его по голове. Ну это же просто невозможно! Она тут помогает ему, утешает его, а он над ней издевается! …нет, эти издевки, конечно, как раз значат то, что друг пришел в себя (то-то и оно – вон как полыхнуло у него в груди), но все же это довольно-таки сердито. Не слишком, конечно, но. ...чем-то вдруг напомнило перепалки Элайзы с Рогзом. Алана вздохнула, попытавшись найти глазами Лави, к которому привели её воспоминания о старшем брате, и тот обнаружился лежащим под деревом, в отдалении от разбитого лагеря. Одинокий и нелюдимый, он вызывал в груди грусть и вину, и девушка так сильно хотела помочь ему, что просто не находила себе места. Неужели парень так и будет продолжать ненавидеть её? С этим, конечно, можно было смириться, но всё равно было нестерпимо больно просто от осознания того, что её ненавидел самый близкий человек после отца. ...который, к слову, тоже, видимо, не питает к ней особо тёплых чувств. Алана мотнула головой, прогоняя противные мысли, и взглянула на потемневшее небо, на котором уже отсвечивали яркие звёзды. Успевший улепетнуть от нее к шатру Изу, скорее всего, уже видел десятый сон – он ужасно уставал в дороге, отчего буквально сразу же заваливался спать, стоило им устроиться на привал, Тики, хмурясь, проверял карету и лошадей, Мана, кажется, тоже уже спал в своём шатре, да и сама девушка словила себя на том, что уже несколько раз широко зевнула. – Поверь, если бы у твоего любимого братца тоже были настолько острые зубы, тебя бы это волновало в последнюю очередь, – в итоге сказала Алана, с удовлетворением замечая, как вспыхнул фыркнуший в ответ Неа, и, потрепав его по плечу, встала, прихватив с собой яблоко. – Спокойной ночи. – Сладких снов, – улыбнулся мужчина как-то уж слишком хитро, и девушка, всё-таки толкнув его в грудь (хотелось, конечно, окатить его водой, но это был бы уже явно перебор), показала ему язык и направилась в шатёр. Изу и правда уже спал, завернувшись в плед так, словно ему было нестерпимо холодно, и Тим устроился в его волосах, оплетая длинным тонким хвостом его шею, а крыльями – плечи, словно пытаясь согреть. Алана присела рядом с ними, ласково проводя по взмокшему лбу мальчика пальцами, боясь, что ребёнку снится что-то ужасное, волнуясь, что ничем в этом случае помочь не может, но Изу вдруг просветлел, и на его бледных губах расцвела лёгкая скромная улыбка. Девушка вновь ощутила прилив этой материнской любви, этого желания защитить его от всего на свете, обнять и одарить нежностью и лаской, и прилегла рядом, любуясь длинными чёрными ресницами и тенями от золотых крыльев на коже. Алана совершенно потеряла счёт времени, а потому, когда её вдруг обняли за талию и плавно привлекли к себе, удивлённо вздрогнула. – Ревнивец, да? – горячо шепнули ей и несильно куснули ушную раковину. Девушка моментально расслабилась, узнавая голос и манеру растягивать слова Тики, и тихо хохотнула. По телу тут же поплыла теплая волна, и прижаться к мужчине захотелось крепче. – Ну а кто еще? – с озорством отозвалась она, жмурясь и откидывая голову мужчине на плечо. И как этот пират так тихо двигается, что его приближений даже не слышно? – Неа мой родственник, вообще-то, а ты глупостями занимаешься. Микк как-то непонятно усмехнулся, словно едва сдерживался от того, чтобы ляпнуть что-то, но в итоге сказал как будто не то, что собирался: – Укре с Ялдом это не помешало. Алана завела глаза, не желая даже думать о том, какую еще глупость мог ляпнуть мужчина, и повернулась к нему. Глаза Тики отблескивали золотом в сумраке шатра, и он хотел как-то сказать что-то еще, но девушка подгладила его по щеке и чмокнула в щеку. – Это Укра с Ялдом, – заметила она, – и Неа и Маной. А здесь и сейчас – я и ты. И я тебя люблю, – сказать об этом удалось удивительно легко, слова как будто ждали своей очереди и вылетели изо рта как маленькая невесомая бабочка. Тики в ответ на это зажмурился на секунду – а потом вдруг перевернул ее на спину, нависая сверху, и поцеловал. Растекающиеся по телу волны стали словно бы горячее, потому что происходящее напоминало чем-то вчерашнее безумие, и девушка шумно выдохнула, во все глаза глядя на мужчину, когда тот чуть отстранился. Почему это так восхитительно, что невозможно удержаться, о океан. Почему хочется еще больше и горячее. Почему… – И я тебя – тоже, – выдал Тики, чуть прикусывая ее губу и дергая этот гадкий узел на жакете. Сколько ханбоков она уже сменила, подумать только! А завязывать этот узел сама так и не научилась!.. – Больше всего на свете. И я тебя никому не отдам, поняла? Алана тонко улыбнулась, чувствуя, как внутри что-то разбухает, как возбуждение бросается горячей волной к животу, как завязывается там в тугой узел, и выдохнула ему в рот: – Поняла. Поняла, что ты всё еще маленький наивный мальчик, Тики, который так легко разбрасывается болезненными обещаниями. Разве можно было говорить что-то подобное? Особенно, сейчас, когда оба они понимали, что будущего – общего, счастливого – у них нет. Алана хотела остаться с ним, но всё её желание меркло рядом с обязательствами. Да и Мариан, сколько бы она себя не уверяла, вряд ли позволит остаться на суше. Потому что... потому что всё ещё шла война, о океан. Русалок всё ещё насиловали, продавали и убивали, северные крепости ненавидели людей, а отец, до сих пор убитый горем, скорее согласится выдать её за Линка и поддержать его политику уничтожения и порабощения, чем мирные переговоры после стольких лет унижения и проливающейся крови. А потому... как Тики мог разбрасываться такими обещаниями? Сладкими, прекрасными обещаниями, от которых становилось больно. Он ещё был таким мальчиком, оказывается, – наивным и верящим во что-то несбыточное, – что от ласковой улыбки было тяжело удержаться. И Алана улыбнулась, конечно. Вот только почти сразу с каким-то непонятным восторгом поняла, что зря. Потому что что-то такое мелькнуло у мужчины в глазах буквально на секунду. Что-то… темное. Как будто эта улыбка смертельно обидела его, сделала каким-то совершенно отчаянным – и распалила. Микк содрал с нее юбку, в мгновенье ока оставляя только в одном нижнем платье и сжал грудь сквозь тонкую невесомую ткань. Девушка охнула, зажмуриваясь и сладко напрягаясь, когда он приласкал ее взбухший сосок подушечкой пальца, и потянулась за новым поцелуем. Надо было… извиниться за свои сомнения, не высказанные, но понятые? Или что?.. Тики отстранился, нависая над ней и как-то словно бы неуловимо ускользая, и приподнял платье, мягко ведя ладонью по бедру и гладя маленький шрам от воткнутого ножа. Шрам-воспоминание. Именно со шрамов началось их сближение. Алана ощутила нестерпимое желание прикоснуться к себе и только неимоверным трудом удержала его, потому что тогда она будет… будет и правда… слишком распущенной. Потому что ей ужасно хотелось ощутить то же, что и вчера. Чтобы Тики… Тики… Мысли о том, что все закончится, и им придется отпустить друг друга, снова отошли куда-то назад. Тики гладил ее по бедрам и целовал в шею, слегка прикусывая выступающие ключицы и только сильнее возбуждая своими прикосновениями. А потом – помог ей приподняться и снял платье совсем. И Алана снова оказалась перед ним обнаженной – как когда он перевязывал ее ноги и легко прижимался губами к виску. И это оказалось настолько… настолько… ошеломляюще хорошо, что сдерживать дрожь стало просто невозможно. Она закусила губу, крепко зажмурившись, пытаясь сохранить эту дрожь, это волнение в себе, не дать голосу вырваться наружу (здесь же Изу, о океан, о чём Тики вообще думает?), и сдавленно охнула, когда мужчина прикоснулся губами к плечу, ведя мокрую дорожку поцелуев к груди, и, улыбнувшись как-то (возбуждающе) хитро и дико, лизнул затвердевший сосок. – Никто так не сделает, – вдруг зашептал он, подняв на неё горящие золотом глаза и вселяя в тело жар, собирающийся там, внизу, зудящей истомой. – Ни Неа, ни этот драконов кандидат, ни кто-либо ещё. И вот так, – мужчина огладил ладонью её бедро, легко пробегаясь пальцами по шраму, вызывая крупную дрожь и ловя губами непонимающий вздох. – И даже вот так, – Тики провёл языком от линии подбородка по шее до ребер и, поцеловав кожу, прикусил торчащий сосок, заставляя Алану вздрогнуть и бессильно сжаться, прижимая ладони ко рту, – никто с тобой не сделает, – с какой-то непонятной хищной улыбкой закончил Микк, медленно проведя по её оголённому животу, тут же поджавшемуся, и девушка судорожно вдохнула, давя руками вырывающиеся из неё звуки. Она боялась выдать себя – и ужасно хотела сладко застонать, потому что это ее просто изводило. Эти прикосновения – они были для нее чем-то особенно важным, горячим, собственническим. Она была полностью нага – а Тики был полностью одет, и это как будто разделяло их, создавало контраст между ними. Контраст, в котором Тики был темнее – и сильнее. И она была полностью в его власти, а все, что мешало ей застонать в голос и тем самым подтвердить это – был Изу, который хоть спал и крепко, вполне мог проснуться от их ночных копошений. Микк скользнул ладонью на внутреннюю сторону ее бедер и погладил там, вынуждая девушку развести ноги и все-таки шумно выдохнуть – на самой грани рвущегося из напряженной и ужасно чувствительной груди стона. Девушка прикусила губу и потянулась к рубашке мужчины, поддевая ее край кончиками пальцев и приподнимая вверх. Тики улыбнулся уголком губ и помог ей от нее избавиться, оставаясь только в штанах. Которые определенно должны были исчезнуть тоже для ровного счета, но… но если они исчезнут, все зайдет еще дальше, так? Алана не была уверена, что боится этого, но также она знала, что сделать такого не может просто по закону. …по закону, созданному для народа, который всегда сторонился и презирал ее, человеком, с которым не виделась последнюю сотню лет. Наверное, она слишком совестливая. Идиотка. Почему она, как член царской семьи, тоже не может позволить себе нескольких партнёров? О океан, ну почему всё так сложно? Она же так хочет... так хочет... о духи, она так хочет принадлежать Тики. Потому что он не видит в ней чего-то страшного и сильного, потому что для него она девушка, которую он любит (зачтозачтозачто), потому что Алана в его глазах что-то драгоценное (хотя это нетакнетакнетак). Но законы, эти мантовы законы, эта мантова исполнительность, это мантово нежелание становиться ещё чернее, чем она уже есть! Тики, словно поняв, о чём девушка думала, сердито нахмурился, погладил её ладонью рядом с коленом, заставляя проглотить очередной наполненный наслаждением стон, и, вдруг хитро улыбнувшись, почти улёгся на неё, прижимая к лежаку, накрывая своим горячим телом, целуя-кусая шею. И – невесомо коснулся пальцами ее половых губ. А Алана... А Алана, зажмурившись, от неожиданности и прошившей всё тело паники дёрнулась от этого прикосновения куда-то вверх. Тело вспыхнуло от этого осторожного мимолетного прикосновения как объятая пламенем веточка, и Тики тут же замедлился, остановился (да, конечно, это же Тики, ее потрясающий Тики, он же… он…) и успокаивающе повел горячей ладонью по ее поджимающемуся от возбуждения животу. – Все хорошо, – выдохнул он едва слышно, целуя ее горло и спускаясь ниже, чтобы втянуть пульсирующий торчащий сосок в рот и пощекотать языком. Алана ощутила, как горячо и влажно тут же стало между ног, и подумала о том, что Шан и Роц прикасались к ней также – но совсем по-другому. Они же тоже хотели… залезли под плавники и… Это было как с поцелуем. Тики тоже целовался совсем по-другому – он манил и притягивал, и все в теле напрягалось и становилось очень чувствительным. И об него хотелось тереться. Как вчера. Или… или… Девушка облизнула пересохшие губы и медленно развела ноги, открывая глаза и тут же натыкаясь на полыхающий золотом взгляд обеспокоенно наблюдающего за ней мужчины. – Еще… – тяжело выдохнула она. – Еще… раз. Тики судорожно выдохнул, улыбаясь, и, поцеловав Алану в ухо, осторожно коснулся внутренней стороны бедра, легкими круговыми движениями водя рядом с возбуждённо горящими половыми губами, словно успокаивая её, предупреждая, уверяя, что всё будет хорошо. А потом – его холодные (они же всегда горячие, как так, почему сейчас от них веет холодом?) пальцы медленно раскрыли их (в голову не вовремя пришла мысль про устриц, от которой хотелось рассмеяться) и аккуратно погладили нежную плоть, заставляя Алану замереть, крепко зажмурится, глубоко и рвано вдохнуть, потому что... потому что... Потому что это и правда совершенно не было похоже на то, как грубо и сердито давили Шан и Роц. Тики был ласков и осторожен, и его желание выдавали лишь горящие глаза и напряженный бугорок в паху, о который девушка как бы невзначай терлась бедром. Вчера Тики это нравилось, и сегодня… сегодня ей хотелось повторить. И увидеть его лицо – взволнованно-ошеломленное в своем исступлении и ужасно красивое в своей точености. Тики был красив до неприличия даже когда хмурился или строил гримасы, и она уже не в первый раз думала об этом. …правда, сейчас мысли о подобных вещах были чем-то лишним. Ведь Микк гладил ее плоть и осторожно скользил пальцами внутрь, во влагалище. И – жмурился, словно… словно… Как же Алане хотелось ощутить его внутри себя. Подарить ему себя. Остаться с ним навсегда. И как же сложно было жить в ожидании чего-то неизвестного – но совершенно точно неизбежного. Мужчина мягко поцеловал ее, и Алана все-таки застонала – тихо-тихо, стараясь заглушить себя и наслаждаться молча, потому что… Изу же… Просто поцелуй теперь казался чересчур похожим на то, как сейчас Тики продолжал ласкать ее пальцами. Ноги зудели, по телу ходили волны неги, прошивающие собой каждую клеточку, и Алане хотелось раствориться, исчезнуть в этом удовольствии – она сжала пальцы на ногах, чуть приподнимая их и обнимая мужчину за бёдра, заставляя прижаться к себе, буквально уткнуться в себя, накрыть собой, и откинула голову, прикрывая глаза и чувствуя, как пальцы внутри неё дёрнулись глубже. ...интересно, а что нужно сделать, чтобы Тики тоже было так хорошо? Алана потянулась к его паху, припоминая, что именно там было что-то, что принесло ему вчера наслаждение, но Микк, перехватив её руку, горячо выдохнул ей в ухо: – Просто получай удовольствие. Девушка ласково усмехнулась – даже говорить о таком ей было просто глупо – и качнула головой в ответ. – Я хочу прикоснуться, - едва слышно прошептала она. – Почему ты мне запрещаешь? Ты ведь сам этого хочешь. Щеки горели от собственных же слов, тут же показавшихся какими-то излишне дерзкими и… и самонадеянными. А вдруг Тики… не хотел? Но он же ведь… ведь… – Это потому что некоторые обворожительные морские ведьмы не знают меры, – мужчина отпустил ее руку и скользнул ладонью по ее груди, гладя сосок влажными от выделений пальцами и заставляя девушку покраснеть – стыдливо и довольно. Истома между ног только усилилась, и ей снова захотелось ощутить пальцы Микка внутри себя. – Некоторые потрясающие пираты – тоже, – заметила Алана с шальной улыбкой – и снова потянулась к штанам мужчины, гладя внушительный бугорок на них через ткань и тут же улавливая, как Тики судорожно втягивает носом воздух. – Это может плохо кончиться, – заметил Микк, но глаза его горели, а губы как-то лихорадочно дрогнули – и девушка поняла, что победила. – Ну тогда покажи мне, как сделать так, чтобы это кончилось не плохо, – шепотом протянула она, с восторгом видя, как мужчина прикрывает глаза и прижимается к ней сильнее, одной рукой вновь скользя вниз, а другой - пробегаясь пальцами по боку, пересчитывая рёбра и легко-легко, почти щекотно касаясь груди. – Маленькая хитрая стерва, – шумно выдохнул Тики, вновь рождая в Алане этот огонь, это нетерпение, это желание, и она сильнее сжала бугор, с удовольствием понимая, что это и есть то самое место: мужчина уткнулся лбом ей в плечо, тихо хохотнув, и вдруг шепнул, проникая в неё пальцами и пуская по телу электрические волны: – Лучше погладь. И Алана, заалев, повиновалась. Они дышали почти синхронно и почти одинаково шумно – на грани стона, почти беззвучного вскрика, и по телу Аланы каждую секунду прокатывался жар, потому что Тики гладил ее изнутри, двигал в ней пальцами, аккуратный и нежный, а она… она – ласкала его. Сначала – через ткань штанов, а потом, кусая губы, в смеси страха и какого-то взволнованного нетерпения, проникла внутрь и погладила голую кожу – тонкую, нежную. Мужчина дернулся, ловя воздух сухими губами, и тихо всхлипнул. Девушка прикусила изнутри щеку, когда он, сбившись от ее прикосновений, слишком резко двинул в ней пальцами, и испустила длинный вздох. Как же хорошо… Они оба горели, и это было просто восхитительно хорошо. А еще лучше было то, что, словно не выдержав, Тики вдруг толкнулся в ее ладонь и едва слышно заскулил, утыкаясь ей носом в плечо и жмурясь. Алана удивлённо распахнула глаза (чтопросиходитчтопроисходитчтопроисходит), задержав дыхание и сжавшись, когда что-то тёплое размазалось по пальцам, а сам мужчина низко замычал, заглушая стон о кожу. Она даже не осмелилась что-либо сказать или как-нибудь двинуться, потому что в голове словно застоялся туман, не позволяющий вообще о чем-либо думать. Тики только что было хорошо, да? И если это было так, то это было прекрасно. Алана почувствовала, как на лице расцветает широкая хитрая улыбка, и мужчина, слегка уставший, вымотанный, взмокший, но всё равно невероятно красивый и манящий, задумчиво нахмурился, крутанув пальцами внутри неё и заставляя выгнуться. О духи, как же ей хотелось... Девушка сжалась, сжала в себе его пальцы – и крепко зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается тепло, как зудят кончики пальцев ног и как вся она дрожит. Тики двинул в ней пальцами, напряженной, еще раз, погладил стенки влагалища – и выскользнул, размазывая липкую влагу между половых губ и словно бы случайно задевая чувствительный бугорок чуть выше. Двигаться стало тут же как-то лениво – тело сковало наслаждением, и даже простые действия давались сложно – руки и ноги не слушались совершенно. Однако Алана, твердо вознамерившись, повторить манипуляции мужчины с ним самим, осторожно погладила его плоть, несильно сжимая ее в кулаке, и погладила вершинку, размазывая семя и ощущая сокращение отверстия большим пальцем. Мужчина закусил губы и снова принялся терзать ее сосок липкими пальцами (как же это было потрясающе, о океан), а потом – легко скользнул губами по ее подбородку и вскоре перешел на губы. Алана не помнила, сколько они целовались, но это было очень долго. Они прерывались, шумно выдыхали, терлись друг о друга – и снова целовались. И Тики гладил ее под коленом, а она вела пальцами по его поджимающемуся животу, и это… это… Кажется, это была вторая самая потрясающая ночь в ее жизни. Угомонились они только к рассвету, совершенно забыв про усталость и сон, похоронив их друг в друге и решив просто наслаждаться происходящим. И когда Алана засыпала у Тики на плече, в его дыхании ей чудился шепот морского прибоя. И ей снова казалось, что дальше все будет хорошо.