Жемчужница

Мана лениво потянулся, с иронией понимая, что вновь не выспался, и, опираясь о здоровую руку, тяжело поднялся, пытаясь не тревожить травмированную. Чего не получилось – мужчину тут же неприязненно зашипел, морщась и закусывая губу, и мотнул головой, пытаясь не думать о том, каким же жалким и немощным он всё-таки был. Неа в шатре уже не было, с улицы доносились бодрые голоса Изу и Аланы, о чём-то переговаривающейся с Тимом (его щёлканье тоже было отлично слышно), а ещё пахло чем-то очень вкусным (наверняка Тики поймал нескольких рыбин в реке и на скорую руку сварил уху), и Мане не терпелось уже выйти и оказаться рядом с ними со всеми. Он глубоко вздохнул, поправляя повязку на руке, и вышел к костру, щурясь от яркого (уже было так светло?) солнца. Алана тут же вскинулась, обеспокоенно осматривая его фигуру, и мужчина с радостью приметил, что ссадин и царапин на лице и шее у неё стало меньше, а синяки приняли желтоватый цвет, готовые уже совсем скоро рассосаться. Он, конечно, не поверил в эту глупую отговорку про корягу, но выпытывать у русалки её тайны совершенно не хотелось – если честно, все её тайны были слишком тяжёлыми и неподъёмными для слабого Маны. А потому он даже и не пытался хоть немного разузнать про них. – Доброе утро, – ласково поприветствовала его девушка, попутно щёлкая Тима по кресту и тут же, стоило ему что-то проскрипеть, дёргая его за хвост. – Доброе, – мужчина устроился рядом с ней и постарался как можно более искренно улыбнуться. – А с чего такой переполох? Кажется, я… – Ты заспался, но явно не выспался, – Алана проницательно улыбнулась и покачала головой. – И совершенно довел себя, - она протянула ему кусок вяленого мяса и большой ломоть хлеба и смерила повелительным взглядом. Мана все-таки ощутил, что его улыбка стала искренней, и поднял на нее глаза. – Есть немного, – согласился он с ней и принял еду, тут же стремясь перевести тему: – О, а кто-то уже в Лагуне успел побывать? Припасы вроде хлеба и копчений у них уже подходили к концу, а неподалеку как раз было селение – Коралловая Лагуна. И вроде Неа говорил, они хотят там остановиться на какой-то праздник. То есть, конечно, это не ему Неа говорил про это. Близнец разговаривал с одним из солдат, которые ехали с их процессией от Восточной столицы, и Мана просто слышал обрывок из разговора. Потому что они до сих пор не разговаривали, и вчера мужчина так и не решился извиниться перед братом. Только посмел погладить его по голове, когда тот пришел в шатер и улегся спать. Неа не ответил ему, разумеется, – то ли уснул просто мгновенно, то ли просто не захотел реагировать, ну а мужчина… так и лежал напротив него, не отрывая взгляда от встрепанной макушки до самого утра. – А здесь есть лагуна? – Алана удивленно приоткрыла рот и всплеснула руками. – А Тики мне не сказал! Он вообще… – она надулась, – улетел куда-то с самого утра и теперь вон стоит там с солдатами, кашеварит… Мана прыснул в кулак, наблюдая за мимолётными изменениями на лице девушки, потрясающе живой, яркой, не такой, какой она была в самом начале, и подумал, что это хорошо – что Тики всё же пригрел и спрятал настрадавшуюся русалку себе под крылышко. А ведь так смешно и странно начинались их отношения!.. – А почему он должен был говорить об этом? – поинтересовался мужчина, заставляя Алану вздрогнуть и задумчиво опустить голову набок. – А разве я не говорила, что вдалеке от океана мы теряем большую часть своих сил? – медленно спросила девушка, поглаживая Тима между крыльями, и Мана замер, вновь вспоминая про свои вопросы, которые он каждый раз закапывал как можно глубже. Если русалки и тритоны теряли свои силы на суше, тогда становилось понятно, почему охотники постоянно затаскивали их куда-нибудь подальше в горы. Мужчина мотнул головой, прогоняя непрошеные мысли, и взглянул на нахмурившуюся Алану. – Я даже... не слышу океан, – вдруг выдала его напряжённо. – Это немного пугает, – и стоило Мане виновато поджать губы (не думай об этом, недумайнедумай), как она улыбнулась как-то невероятно мечтательно. – Интересно, как он там?.. – Из-за твоей безалаберности он только и делает, что волнуется последние несколько дней, – внезапно ворвался недовольный голос, и мужчина с удивлением воззрился на Лави, который прошёл мимо с заколоченным ящиком. Алана хмыкнула, закатив глаза, и хитро прищурилась, глядя вслед парню. – Если бы не моя безалаберность, не видать бы Историку древнего храма до самой смерти. – Если бы не твоя безалаберность, – невозмутимо продолжил Лави, даже не взглянув на неё, и Мана ощутил, как воздух вдруг погорячел, –- ему могла бы помочь любая из твоих сестёр. – Если бы не твоя безалаберность, – медленно отозвалась девушка, покачав головой как добрая старая тетушка (что наверняка взбесило тритона еще больше), – у Историка уже могли бы появиться внучки, которые тоже смогли бы ему помочь, – тут она повела плечами и вздохнула. – Хотя это не совсем безалаберность – это мстительность, из-за которой у тебя до сих пор нет семьи, и ты боишься, что самый дорогой тебе человек скоро умрет, а ты останешься в одиночестве. Лави резко развернулся к ней и широко распахнул глаза, как будто его только что хлыстом по спине отоварили. Крылья его носа угрожающе раздулись, а с волос закапал жидкий огонь. Однако Алана была спокойна как успевший слопать кролика удав, а взгляд парня тут же метнулся с нее на Ману – и его перебинтованную руку. – Как и ты, – в бессильной злобе только и выплюнул он и ураганом умчался прочь, словно не знал, как еще продолжить перепалку и решил просто убраться, пока его не потопили. Алана испустила длинный вздох, как только он их покинул, и вгрызлась в свой кусок вяленого мяса, ожесточенно жуя и какое-то время просто молча, словно раздумывала над сказанным и услышанным. – Знаешь, – наконец поделилась она, – мне ужасно надоело быть виноватой. Я знаю, что виновата – но не в их смерти, а в своем собственном бессилии. И я… – здесь русалка коротко усмехнулась, – я рада, что появились вы, давшие мне это понять. Мана, всё это время поражённо молчавший, вдруг вздрогнул и уже раскрыл рот, чтобы запротестовать, потому что не нужно было приравнивать его к Неа или, о духи, к Тики, потому что сам он ничего не сделал! Он только трусил и ужасно боялся даже взглянуть в глаза девушке, потому что в них покоилась бездонная бездна, припорошенная морским сиянием, и ему было невыносимо страшно окунаться в эти ласковые воды, которые обжигали своим холодом, если погрузишься чуть глубже, чем положено. Но Алана, словно всё прекрасно понимала, словно всё о нём знала, провела пальцами по его ладони, поглаживая и успокаивая, и улыбнулась. – Спасибо, Мана, за то, что являешься моей семьёй, – проникновенно шепнула она, и мужчина поджал губы, в очередной раз поражаясь, сколько в этой девушке, кажущейся несмышлёной девчонкой, мудрости и любви. Насколько в ней глубокой взрослости и зрелости. – Не за что, право слово, совсем не за что, – смущённо пробормотал Мана, улыбаясь задрожавшими губами, и Алана в ответ погладила холодными пальцами его по щеке. ...так Катерина часто делала в детстве. Но Алана не была его матерью, а потому и думать об этом было нельзя. – Очень даже есть, –- девушка улыбнулась и подмигнула ему. – Ты поддерживал меня и потакал моим глупостям, и когда… – она смущенно зарделась, снова превращаясь из мудрой пятисотлетней русалки в девчонку, – когда я попросила тебя молчать о ногах, ты… смолчал. И я… – Я просто шкатулка тайн, – Мана, не выдержав, засмеялся. А ведь секрет Аланы стал известен, а Тики же – остался секретом. Причем, лишь для одной русалки! И это было бы забавно, если бы не печаль, которая всегда просыпалась в Уолкере, когда он думал о том, что будет, когда все разъяснится. – Наверное, – девушка потрепала его по голове и откинулась спиной на траву. – Скажи… – вдруг начала она осторожно, – а ты… ты ведь скучаешь по ней, да? Я вот… очень скучаю, хотя знаю о ней только по рассказам других. Мана дернулся и недоуменно нахмурился. Могла ли их русалка читать мысли? Или… или просто все настолько очевидно? Да и об одном ли вообще человеке он подумали? Неужели она… – О к-ком ты? – спросил он прежде, чем успел подумать над тем, а хочет ли это знать. Алана посмотрела на него с ласковой снисходительностью – как на маленького мальчика, заваливающего ее глупыми вопросами. Впрочем, надо сказать, она имела все основания так смотреть. – О матери, – пояснила девушка мягко. – Неа… очень по ней скучает. Поэтому и приходит. Как будто я… напоминаю ее ему? – мужчина не рискнул отвечать, потому что даже не представлял, какого рода этот вопрос. Нуждается ли Алана вообще в ответе? Да сам Неа... думать о том, что творилось в его душе после смерти Катерины, не хотелось по той простой причине, что творилось там что-то невероятно чёрное. И сколько бы Мана в начале не пытался помочь брату – всё было тщетно. Близнец словно ухватился за какой-то образ, за какое-то воспоминание и не желал отпускать его. Не желал расставаться с ним, продолжая жить где-то в своих мечтах. Неа не хватало матери, потому что он ужасно любил её. Намного сильнее болезненного Маны, пролежавшего всё детство в постели и помнящего Катерину лишь по тем редким воспоминаниям, что у него вообще остались. Иногда ему казалось, что даже лицо матушки стирается из памяти, становится рыхлым и туманным, и каждый раз, когда такое происходило, он просто прогонял эти мысли. Как и сейчас. Мана мотнул головой, изо всех сил пытаясь не казаться ошеломлённым, пытаясь привести свои чувства в порядок, и неловко пожал плечами, надеясь, что это и правда выглядело неловко, а не растерянно. – Вот дракон, – хохотнул он, закусив губу. – И откуда ты вообще... – неразборчиво пробормотал мужчина, усиленно думая, что должен сказать, но Алана мягко перебила его, словно прекрасно понимая все метания и чувства. ...это потому, что она видит его душу? Это потому, что он перед ней как на ладони? – Скажи, а я, – выдохнула девушка, подобравшись, и, передав заёрзавшего Тима только доевшему завтрак Изу (и как мальчик вообще умудрялся быть таким тихим и незаметным?), улыбнулась, – а я на неё похожа? Хотя бы чуть-чуть? – в её глазах было столько интереса, и Мана искренне не мог понять причину. Не мог понять, что хотела узнать Алана, что её так волновало и почему именно в это русло затёк разговор. – На мать Тики я не похожа ничем, – вдруг выпалила она, прикрыв рот ладонью, и задорно хихикнула, – он мне сам это сказал. И при этом сказал так, словно был несказанно рад этому, – задумчиво нахмурилась русалка, отведя взгляд в сторону, на Тики, который о чём-то переговаривался с солдатами, и вновь взглянула на Ману с этой теплотой в глазах, от которой сердце заходилось и нестерпимо хотелось обнять её, как когда-то Катерину. – Какой была ваша мать? – нежным голосом поинтересовалась она, слегка опустив голову набок. – Она была замечательной, – Мана нашел в себе силы улыбнуться при воспоминании о женщине, которой уже давно нет, и неловко потер шею. – Знаешь… очень часто она успокаивала отца. Тот был вспыльчивый в юности, а поженились они, когда им обоим только-только стукнуло по семнадцать. А потом маленький Неа часто бегал к ней под крылышко, когда его обижали старшие ребята. Она знала уйму сказок, и ей не было жалко времени ни на кого из нас. И… – он тихо рассмеялся, чувствуя, как тяжелеет в горле и как собирается позорная влага в уголках глаз. – Именно благодаря ей мы выросли вот такими… дружными. Потому что если бы не она – разойтись бы нам по разным сторонам, но ведь мама учила, что семья – это всегда главное, и никого дороже у нас не будет. – А я вою маму совсем не знаю, – Алана вздохнула невесело, но тут же улыбнулась, – но Элайза и Ювния часто рассказывали о том, как они с отцом познакомились. Мама была родом из восточных морей, – на этом она как-то нежно улыбнулась, словно вспомнила что-то приятное, – и с отцом столкнулась случайно. Они помогали людям спастись с тонущего корабля и не поделили одного утопающего, представляешь? Мана вскинул на нее влажные глаза и совершенно точно вытаращился. Иначе это было назвать просто нельзя. – И… – осторожно начал он, – они из-за этого… – Они поссорились, и не поделенный бедняга чуть не утонул, – Алана с непередаваемым выражением лица развела руками. – В общем, расплевались и расстались. А когда отцу пришла пора искать себе жену – угадай, куда он отправился? В восточную провинцию, разумеется. Публично попросил у нее руки и обещал вечную верность, – здесь девушка вновь погрустнела, и ее улыбка стала еще более нежной, чем до этого. – А потом начались какие-то толки среди народа – что, дескать, одна русалка, пусть она хоть три раза будет царица, не обеспечит двор наследниками. И… мама сама собрала отцу гарем. Элайза тогда была уже достаточной взрослой – и единственной их дочерью и наследницей, – поэтому очень хорошо все это помнила и очень часто об этом говорила. Говорила, наша мать была не только любящей женщиной – но и настоящей царицей. Мана заворожённо слушал её плавную речь, замечая, что и Изу отвлёкся от игр с Тимом, полностью сосредотачиваясь на истории, и поражённо выдохнул, когда Алана посмотрела ему в глаза – нежная, красивая, прекрасная в своей ласке и мягкости. Неудивительно, что Тики так любил её, так желал уберечь от всего на свете, так хотел не отпускать от себя. – А как звали твою мать? – выдохнул он, искренне желая знать имя это великолепной женщины, полностью отдавшей себя мужу, даже согласившейся делить его с другими женщинами, и всё во благо государства. Алана улыбнулась со светлой грустью, прикрыла глаза и шепнула так, словно очень давно не произносила этого имени: – Анита. Её звали Анитой, и отец ужасно любил её. Любил так сильно, как никого больше, – она взглянула вверх, на светлое голубое небо, и вдруг хохотнула. – И это удивительно, на самом деле, потому что отец у меня распоследний бабник, норовящий сорвать плавники с каждой встречной красавицы, – рассмеялась девушка, замотав головой. Мана рассмеялся – потому что его отец был совсем не таким, потому что он отдавал себя семье и после смерти матери женщинами совершенно не интересовался. Сначала – он очень глубоко переживал в себе ее смерть, и из-за обряда эта смерть, она отравляла и его самого. А потом… потом он просто решил, что раз дети – это все, что у него осталось от Катарины, он должен подарить себя им. Так и произошло. И именно это, как подозревал Мана, еще позволяло ему продолжать жить и править – то, что они с Неа живы и относительно здоровы. – Я бы очень хотела быть на нее похожей, – Алана мягко потрепала Изу по голове, привлекая его к себе и целуя в макушку, – но я… я бы так не смогла. Для этого я слишком слаба и слишком… В общем, – она хмыкнула, – для меня важно, чтобы мои близкие были рядом, и не надо было делить их с кем-то. Мужчина улыбнулся. – Должен сказать… – он снова растерянно потер шею, - ты и в самом деле похожа на нашу с Неа маму. Она меня даже по щеке всегда гладила так, как это ты сейчас делаешь. А Неа… о, он просто обожал с ней обниматься или устраивать голову на ее коленях. Она читала сказки – и так он и засыпал. И обычно просыпался рядом со мной, – здесь Мана прыснул. – Я, видишь ли, был очень слаб в детстве, и мама часто приходила меня развлекать и приводила с собой сверхактивного Неа. Тот устраивался на кровати головой на ее коленях и засыпал, пока она мне читала. И когда просыпался – всегда падал с кровати, потому что сон у него тогда был ужасно беспокойный – он постоянно бежал куда-то, словно еще не наскакался с Тики за день! Алана расхохоталась и спрятала улыбающееся лицо в ладонях. Изу, с нахмуренным видом силящийся уловить все слова, хохотнул следом, прижимаясь к девушке, зарываясь лицом ей в живот, невероятно маленький и хрупкий для своих десяти лет, и пробормотал что-то еле слышно, на что русалка прыснула и порывисто обняла мальчика, проводя носом по его шее и вырывая из ребёнка заливистый смех. Мана с улыбкой проследил за этой сценой – какой-то очень семейной, полной нежности и ласки, и краем глаза заметил, каким неприязненным взглядом наградил их Лави, когда ещё и Тим присоединился к этой идиллии, и решил ничего не думать об этом. Отношения парня с Аланой были такими же глубокими и страшными для него, как и тайны девушки, покоящиеся на дне её глаз, а потому лезть в них он совершенно не хотел. Через несколько минут к ним подошёл Тики с котелком, от которого поднимался ароматный пар, и Изу восторженно потянул носом, норовя соскочить с рук русалки и явно ошпариться о кипяток. Алана рассмеялась, зарделась – и потянулась за поцелуем. Мана засмотрелся на них и едва сдержал огорченный вздох. Выглядело происходящее совершенно идиллично, и мужчина был рад, что Тики стал частью такой семьи – маленькой, разношерстной, но своей собственной. Изу смерил своих взрослых сияющим взглядом и крепко сжал кулачки, словно это могло помочь ему сдержаться и не мешать ритуалу утренних нежностей, дожидаясь своей очереди. Однако Тики явно заметил его потуги, потому что удивленно вскинул брови, как бы говоря: «Это еще что за новости?» – и подхватил мальчика на руки, звонко чмокая в щеку и не обращая внимания на слабые попытки к сопротивлению. Кажется, мальчик был уверен, что в таком возрасте детей на руках не таскают. Мана мысленно пожелал ему удачи, потому что вывернуться из объятий любвеобильного папаши было не так-то просто – это он знал по себе. Адам тоже вечно валял его по рукам лет до четырнадцати, старый… занедуживший император. А эти дядя с племянником были друг на друга очень похожи. Так что ничего удивительного в том, что Тики обожал тискать Изу и носить его на руках, не было, по мнению Маны. Но, видимо, не самого Изу, который все то время, что мужчина обнимал его (с таким счастливым видом, что даже удивительно было), норовил выцарапаться с рук. Алана, наблюдавшая за этим с ласковой улыбкой, вдруг поманила Микка пальцем и, когда тот послушно наклонился, проворно высвободила мальчика, целуя мужчину в щеку. Ребёнок с облегчённым вздохом уселся рядом с хитро хохотнувшей девушкой, и Мана прыснул следом, наблюдая за ошеломлённым и ничего не понимающим лицом брата. ...давно же он не видел, чтобы Тики так легко обводили вокруг пальца. – Так, телячьи нежности – это, конечно, хорошо, но нам нужно уже спешить, – вмешался Неа, появившийся из ниоткуда, и с лукавой усмешкой ткнул Микка локтем в бок. – Что, теряем хватку, да? Мужчина лишь недовольно отмахнулся от него, что-то пробормотав (Неа прыснул, закатив глаза), и сел рядом с восторженно охнувшей Аланой, только попробовавшей уху. В таком темпе и прошёл весь завтрак – в домашней семейной атмосфере, которую создавала одним своим присутствием единственная русалка. Когда же лагерь свернули, и вся процессия двинулась дальше, настроение Маны упало снова. Сегодня он ехал верхом, но это не очень-то помогало ему думать. Неа всегда маячил где-то неподалеку, сам его вид все чаще отшибал начисто всякое соображение. Брат о чем-то переговаривался с Тики, а Лави беседовал с солдатами, словно пользующимися случаем – все-таки путешествуют с учеников Книгочея. Легче от того факта, что может вступить в любую беседу, Мане не было, и поэтому он молчал, одно время даже подумывая вернуться в карету к Алане и Изу, которые вместе постигали азы чтения на языке Поднебесной. Однако... это было слишком просто, вообще-то, и это было побегом, а мужчина более не хотел бежать. Им с Неа нужно было поговорить, и это даже не обсуждалось, потому что сколько можно прятаться по углам и бояться! Мана ужасно устал бояться своей болезни и болезни брата. И Алана... о, она определенно была права, когда говорила о том, что они больны друг другом. А раз так... не стоит ли решить вместе, что им делать дальше? Неа совершенно перестал говорить с ним после того второго их поцелуя, и это ведь было реакцией брата на то, что Мана попытался решить все один. Сделать так, как считал правильным. Но если они близнецы, то они должны все делать вместе, правда? Вот они и будут решать вместе, что им делать со своей любовью. И, может, Неа немного растает и поцелует его еще разок. Мане ужасно нравились его поцелуи, хоть он и боялся в этом себе признаться. Щёки тут же загорелись от мысли об этом, и мужчина заставил себя думать о чём-нибудь другом. Например, о том, как там отец. Наверняка, волнуется и переживает, не находя в себе сил на политику и дворцовые дела. Явно целые дни сидит в кабинете и просматривает документы, пытаясь понять, что там написано, и уничтожая запасы сладкого на пару с Роад, маленькой бегуньей, которая вечно висит у него на шее и рассказывает разные небылицы. Ужасно захотелось тут же оказаться дома, зарыться в книги с головой и не реагировать на завывания Вайзли о том, что ему вновь требуется помощь в лабораториях и что Мана ужасно нужен. Брат вообще, несмотря на все свои болячки, был невероятно активным и постоянно требовал внимания не только к себе, но и к своим научным изысканиям (весь в дядьку Майтру пошёл), отчего мужчина и был вынужден проводить в его крыле (специально отведённом для его исследований, хотя вообще-то в Столице была отдельная академия) большую часть времени. Хотя вообще-то у него было и своих дел полно! Когда к вечеру показалась Коралловая Лагуна, спрятанная за рифами от и правда бушующего моря, у Маны вполне сносно получалось отвлекать себя от мыслей про Неа думами про дворец и то, чем бы ему хотелось заняться по приезде. ...например, он обязательно вновь возьмётся за изучение русалочьего языка. Благо, есть Фиддлер, который с радостью поможет ему. Их небольшую процессию местные жители встретили с радостью и удивлением: явно никто не ожидал, что здесь остановятся императорские наследники, но Тики (как всегда, впрочем, и нет, Мана совершенно не завидует) с улыбкой заверив всех, что они просто хотят показать заморской гостье, которую везут в Столицу, местные обычаи. Сама же Алана, впрочем... как только карета остановилась на берегу, она выскочила как ошпаренная и бросилась к океану со смехом и счастливыми криками, спотыкаясь и прыгая, словно маленькая девочка. И вода замерла на какую-то секунду, застыла – и тут же обрушилась на девушку всей своей необъятной массой. Алана скрылась под ней, нырнула – и вынырнула только минуты через три, мокрая, счастливая и без жабр, которые каким-то образом смогла удержать, как и свою русалочью ипостась. Вынырнула – и весело залопотала на родном языке, восхитительно счастливая и довольная, наконец оказавшаяся в своей стихии. Остановившийся рядом с Маной Тики молчал и просто смотрел. Смотрел с таким восхищением, что было даже удивительно наблюдать это от него. Потому что брат обычно смотрел иначе. Обычно он... наслаждался тем, что видит. Точеными ладонями, узкими щиколотками, длинными пальцами, тонкой шеей... Но здесь все было совсем по-другому. Здесь Тики смотрел – и наслаждался тем, что наслаждается Алана. А она определенно наслаждалась, хохочущая и носящаяся в пенистых водах. – Потрясающе, – раздался над ухом мужчины восхищенный голос. – Она такая счастливая, что мне даже немного завидно. Мана резко обернулся и увидел рядом с собой... Неа. Сердце тут же заколотилось, все мысли тут же оказались заняты только им, и это... это... это... Однако брат явно обращался к Микку (только кивнувшему ему молча), а не к нему. Вдруг водяная рука воспарила вверх и утащила за собой вскрикнувшего Изу, тут же попытавшегося сбежать, но Алана подкинула его в воздух, обнимая и целуя в щёки, мокрая и радостная, словно разговаривала сейчас с любимым другом, и волны вторили ей – будто бы подпрыгивали, кружились вокруг неё, теребили испуганно вцепившегося в девушку Изу за волосы и шелестели пеной о песок. И в этом шелесте слышался счастливый смех. – Ты ему понравился, – хохотала Алана, поддерживая мальчика, но не спеша выходить на берег, и океан словно в подтверждение вновь окатил их водой, в каком-то нетерпении бурча, и вдруг подкинул их (Изу вновь взвизгнул, в панике цепляясь за смеющуюся русалку), принявшись катать на волнах, пока наконец не усадил аккуратно на песок. Тики прыснул, сразу же подбегая к ним, и море неожиданно пустило в него бурлящую струю, на что Алана взволнованно вскинулась и сердито надулась, нахмурившись. Напор воды тут же пропал, а мужчина переводил удивлённый взгляд с океана на девушку, и этот его потрясённый вид был настолько смешным, что Мана, не удержавшись, расхохотался. – Это он так ревнует, не обижайся на него, – объяснила девушка, ласково целуя притихшего Изу, всё также цеплявшегося за её юбку и опасливо смотрящего на словно бы дразнящие его волны, и лёгким движением высушила одежду. Тики широко распахнул глаза – и рассмеялся, подхватывая русалку и кружа. Алана обняла его за шею и заболтала ногами как маленькая девочка, и эта сцена была настолько… настолько… потрясающей, что не испортило ее даже сердитое ворчанье Лави о том, что говорит океан с недостойными почему-то, тогда как достойных совершенно не замечает, игнорируя их зов. Мана завел глаза и хотел было уже поинтересоваться, не себя ли тритон считает достойным, как их прервали. Сопровождающие процессию солдаты (и зачем они вообще тут нужны, если безопасность могут обеспечить два сильнейших из заклинателей империи и плюющийся огнем как ядом тритон?) примчались на пляж, чтобы доложить о том, что кони стоят в стойле и накормлены, но комнаты в таверне надо разбирать как можно быстрее, потому что с соседних селений валит на праздник народ, и многим негде остановиться. Тики, услышав это, поставил Алану на песок и с сожалением вздохнул, негромко сказав ей что-то. Поникшая было девушка, явно не собирающаяся расставаться с только обретенной вновь стихией так быстро, улыбнулась ему и согласно кивнула. И стоило только ей взмахнуть рукой, как вода, перестав бушевать и биться о берег, успокоилась и схлынула. – Небось сказал ей, что они вернутся сюда еще, – недовольно сморщил нос Лави, и Мана все-таки возвел очи горе. Из очень приятного парня рыжий внук Историка в одночасье превратился в на редкость брюзгливого типа, порой неприятного настолько, что с ним и рядом стоять не хотелось. И именно по этой причине, скорее всего, солдаты из гвардии и отправились с ними. Кто-то из двоих любимчиков отца – либо Неа, либо Тики – явно беспокоились о душевном состоянии тритона, которого братья по большей части дружно бойкотировали. И если это действительно забота подобного рода (потому что рядовые солдаты тритона просто не удержат, надо смотреть правде в глаза), то, вероятнее всего, солдат с собой взял Тики. И это было, на самом деле, даже неудивительно: Микк всегда был самым жалостливым из всех них, постоянно заботился как-то об окружающих, пусть и в своей странной манере. Поэтому Лави должен был быть благодарен. Но он лишь злился и ворчал, провожая Алану презирающими взглядами и выглядя так, словно в любую минуту готов сжечь её дотла. Мане было противно наблюдать за этим – он даже и подумать не мог, что такой улыбчивый и дружелюбный Дик может оказаться кем-то вроде этого... Лави. Такое сравнение было диким, но ничего более полного и правильного мужчине в голову не пришло. – А ты разве не соскучился? – вдруг отозвалась Алана, смотря на тритона с ласковой улыбкой. – Меня всегда удивляло, как долго ты можешь находиться на суше, разве ты не чувствуешь, как... – но Лави, сжав кулаки, грубо перебил её: – Не твоё дело, ведьма, – и, скривившись, зашагал в сторону домов, хмуро поглядывая на спокойное море. Алана тяжело вздохнула, но на лице её не было ни грусти, ни горечи – лишь досада, словно бы девушка не могла никак найти способ подступиться к Лави, хотя ужасно этого хотела. Тики при виде этого поморщился и вскинул руку, как будто хотел совершить какую-то пакость, но русалка качнула головой и мягко погладила его по ладони. – Не надо, – тихо попросила она. – Мы оба знаем, что я виновата, но я не буду больше цеплять на себя всех пиявок. Он мог бы обрести меня, но он ведь даже слова мне не сказал о том, кем является, а ведь нам обоим стало бы от этого куда легче. Рука мужчины тут же безвольно упала вдоль тела, и Микк вздохнул. – Ладно… Как скажешь. Алана тепло ему улыбнулась и потянула за руку к селению, где уже, кажется, начинались потихоньку гуляния. – Изу! – позвала она вновь ускакавшего к морю мальчика. – Идем, рыбка моя, нам пора! Что характерно, послушался ребенок сразу – вскочил, хотя до этого сидел на корточках и, кажется, собирал какие-то интересные камушки, и стрелой полетел в «родителям», спотыкаясь и сжимая что-то в кулачке. Мана не сдержал смешливой улыбки, наблюдая за тем, как Тики рассказывает ему про янтарь, и сам направился в таверну. Эти трое будут идти еще явно долго, а комнату им взять стоит. Тим, до этого мирно устроившийся в волосах Неа (они отчего-то подружились за последние несколько дней), плавно перелетел на плечи Изу, обвивая хвостом и крыльями его шею и плечи, и мальчик рассмеялся, щурясь и пряча цветные ракушки в карман. Мана заставил себя не думать о том, как красиво растрепались пряди брата, как ужасно хотелось прикоснуться к ним, потянуть за кончики, как когда-то давно (несколько недель назад), и мотнул головой, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы не заблудиться среди народа. В таверне и правда было уже много людей, так что им несказанно повезло успеть, буквально, оттяпать три комнаты из длинных ручек одной пышной дамы, которая так и норовила навалиться на Неа своей объёмной грудью. Мана был готов, если честно, с кулаками на неё броситься, но, о духи, куда ему бросаться? С обожжённой-то рукой? Да и брат, что б его, оказался хорош: улыбался он этой женщине так сладко, что аж зубы сводило. Тики с Аланой и Изу и правда пришли тогда, когда комнат уже не было, но их ждал плотный ужин за одним из столов, куда они тут же и присели, извиняясь за опоздание. Трапеза пролетела быстро – Алана долго восхищалась запечённой со специями и грибами внутри курицей, обругала тушеную рыбу и чуть не объелась пирожков – благо Микк посоветовал ей притормозить, а то потом можно и из-за стола не вылезти. И надо сказать, хоть сначала девушка на него и обиделась, но в итоге расхохоталась, когда он оказался прав. – Вот видишь, – назидательно протянул мужчина, когда она поднялась только со второго раза и длинно вздохнула, принимая совершенно страдальческий вид. – А я с тобой еще потанцевать хотел… На этом русалка подобралась тут же. Мана лукаво прищурился, когда она отвела смущенный взгляд от Тики, и подмигнул ей, улучив момент. Уж очень хорошо он помнил, как эти двое, поглощенные друг другом, даже не заметили, как Изу от них ретировался. – Потанцу-у-ешь еще, – беспечно хлопнул его по плечу прошедший мимо них Неа, спешно пробирающийся к выходу. – А коли не наша сиятельная русалка – так тут толпа желающих с тобой потанцевать сыщется! – Вот и разделите эту толпу на двоих, – Алана махнула рукой и плеснула в старшего Уолкера водой, слетевшей с кончиков ее пальцев. Неа тут же встрепенулся, отряхиваясь от капель, и хитро сощурился, ничего, однако, не говоря, и, махнув рукой, растворился в толпе, рождая в Мане ужасное чувство... ревности? Куда он пошёл? Неужели всё-таки и правда вновь напьётся и примется танцевать со всеми, кто предложит? Или... или... или... – И не буду я ничего делить, – оскорблённо протянул Тики, отвлекая мужчину от собственных переживаний, и погладил тут же заалевшую Алану по животу. – Лучше тебя подожду, и потом повеселимся, – улыбнулся он как-то мечтательно, и Мана (отвлекаясьотвлекаясьотвлекаясь) вновь залюбовался тем, каким же ярким и мягким стал его брат рядом с этой девушкой. Изу рядом согласно закивал, скармливая Тиму очередной кусок мяса (он точно был духом?), и Алана закатила глаза, словно не понимала такого желания. – Ну хорошо, тогда ждите, когда я начну ходить, а не переваливаться, – фыркнула русалка, метая взгляд в сторону Лави, засмотревшегося куда-то в потолок, и незаметно (только для тритона, однако) перенесла водяными нитями увесистую котлету ему на тарелку, оставаясь совершенно невозмутимой. Мана едва удержался от смешка и уткнулся в свою собственную тарелку, не желая еще раз попасть под раздачу от своенравного мальчишки, которому было четыреста лет, но который вел себя глупее, чем четырнадцатилетний подросток. Не сразу заметивший перемену Лави, увидев лишнюю котлету в своей еде, как-то недоуменно и совершенно растерянно нахмурился. Снова. Потому что, по правде говоря, подобный казус с трапезой происходил не впервые, а раз, наверное, уже в десятый за последние только пару дней. Русалка подкармливала тритона в своей незаметной манере, из-за беспокойства по поводу его худощавости и впрямь смахивая на добрую тетушку, а Мана и Неа, Изу и Тики всеми силами старались не выдавать своего веселья относительно его искреннего недоумения. И право слова, наблюдать за парнем было так забавно, что Мана уже и не обижался за обожженную руку. В этот раз, однако, ученик Книгочея превзошел все ожидания мужчины. Словно устав бороться с чем-то неизбежным, он перевел взгляд на младшего Уолкера, только заметив снедь в своей тарелке, и каким-то убитым голосом тихо спросил у него: - Откуда у меня лишняя котлета? Я же… Мужчина вскинул брови. Выдавать русалку он не собирался, естественно, а потому, поднявшись из-за стола, нарочито положил именно обожженную руку тритону на плечо и участливо заглянул ему в лицо. – Что значит лишняя? – поинтересовался он. – Единственная, вообще-то. Ты же еще толком ничего и не съел. И, пронаблюдав за тем, как ошарашенно вытянулось лицо Лави, незаметно подмигнул прикусившему губу Тики и с достоинством удалился. В конце концов, должен же и он был на этом празднике как-то себя развлечь. Правда, удалился он всё-таки наверх, в снятую комнату, потому что находиться на улице ему совершенно не хотелось – была велика вероятность, что Неа пританцовывает с какой-нибудь барышней и соблазнительно улыбается всем красавицам в округе, а наблюдать за этим Мане хотелось в последнюю очередь. А потому он нерасторопно перевязал себе руку, достал из сумки книгу, которую прихватил с собой ещё на корабле, да только вот дочитать всё никак не удавалось, и, удобно устроившись на кровати, принялся за чтение, погружаясь в мир захватывающих приключений и далёких миров. Ему не хотелось думать ни о Лави, ни об Алане и её глубоких (и настолько же глубоко интересных) тайнах, ни о Неа, к которому он так ужасно жаждал прикоснуться, с которым желал поговорить, но который игнорировал его, иногда лишь (по ночам, когда крепко спит и не понимает, что делает) обнимая так, словно ничего и не случилось между ними. Мана был трусом. Мана не любил думать о чём-то сложном. В одиночку – не любил. И если в детстве делиться всеми проблемами с близнецом было чем-то естественным, чем-то даже правильным, то с возрастом он всё больше начал осознавать, что они с Неа – разные люди. Что однажды их пути разойдутся. Потому что Неа – будущий император, а Мана... а Мана лишь его больной братец, который только на работу с книгами и способен. Мужчина поджал под себя ноги и углубился в чтение, стараясь не думать ни о чем лишнем. Отмечаемый в Коралловой Лагуне праздник был праздников в честь огромного улова рыбы, а рыбу в этих местах очень любили, так что гулянья явно продлятся до самого утра, и ждать брата нет никакого смысла. Неа заявится с рассветом – или не заявится, а останется ночевать у какой-нибудь красотки, счастливый и пьяный. И – совершенно удовлетворенный происходящим. И помнить о том, что есть еще Мана, он просто не будет. Хотя бы до завтра. Мужчина оставил книгу и спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как в горле встает комок и как снова щиплет глаза. Он так не хотел, не хотел, не хотел отдавать брата кому бы то ни было, что ему было почти физически больно. Вот только это осознание настигло его уже после того, как все оказалось кончено, даже и не начавшись толком. И на что он вообще надеется, желая поговорить с Неа? Он ведь слушать его не станет даже. Он ведь… он же так смертельно обижен, что даже совершенно его не замечает. Мана зажмурился и выдохнул, постаравшись успокоиться и угомонить так внезапно накатившую на него от этих мыслей истерику, и тут… дверь скрипнула, открываясь. Мужчина вскинул глаза и застыл. В дверях стоял Неа – бледный, прямой и трезвый как кристальное стеклышко, сияющее чистотой на солнце. И в груди защемило ещё сильнее. О духи, ну почему Мана был таким жалким? Таким слабым и немощным, таким плаксивым и трусливым? Почему он не мог сейчас успокоиться? Почему не мог просто заткнуться и проглотить все вырывающиеся наружу слёзы? Неа внезапно изменился в лице, потрясённо распахнув глаза, и бросился к кровати, взволнованно выдыхая: – Рука болит? У тебя что-то болит, Мана? Захотелось раствориться, исчезнуть, не отравлять своим существованием жизнь любимому брату. Ну почему их было двое? Почему Мана был таким недостойным? Почему он был таким ущербным? Почему не мог быть таким же сильным, как Тики, как отец? Мужчина мелко замотал головой, уворачиваясь от такого желанного прикосновения, ненавидя себя всей душой, и тревожа обожжённую руку (главное – не шипеть от боли, ну пожалуйста) – и вскрикивая от прошившей тело судороги. Ну почему?! – Н-нет, ничего... ничего не болит, – забормотал Мана, ссутуливаясь, зарываясь пальцами в волосы, не смотря на Неа, заставляя себя не смотреть, потому что брат был таким неожиданно заботливым и обеспокоенным, как когда-то давным-давно, хотя это было всего лишь несколько недель назад. – Точно? Точно ничего не болит? – дрожащим голосом выпалил Неа, заглядывая ему в лицо, касаясь пальцами плеча, прижимаясь к боку, как всегда делал, когда Мане становилось плохо, когда его настигал внезапный приступ очередной слабости. Это было выше его сил. Это было нечестно. Он так желал этого. Он так жаждал этого. Но сейчас ему было так стыдно и горестно. Он вновь был таким немощным, таким убогим, таким дряхлым и ужасным, что хотелось расплакаться от собственного уродливого бессилия. Мана остервенело замотал головой и сжал здоровую руку в кулак, оттягивая себе волосы. Ему казалось, он сходит с ума, потому что Неа… он… он здесь. Он не пьет и не танцует с сельскими девками, не развлекается и не стреляет в разные стороны своими потрясающими глазами. Такие же глаза были и у самого Маны. Что за ирония – глаза ведь были единственным, что было в них одинаковым. Неа замер, осторожно кладя ладонь ему на колено, и сжал длинные пальцы. – Мана, все будет… нормально, – выдавил он словно с каким-то трудом, и мужчина, снова замотав головой, потянулся к нему, потому что… потому что… Он был ему в тягость, но ему так хотелось еще раз ощутить его губы, что внутри все дрожало и ходило ходуном. И Мана действительно чувствовал себя совершенно больным. А еще хуже стало, когда Неа настороженно вскинул брови и отстранился. – Ммм… Не стоит, – глухо произнес он, едва заметно качая головой и только сильнее прежнего напрягаясь. Словно пытался сдержаться и остаться спокойным, а не… Наверное, он хотел накричать на Ману за его глупость и его эгоизм, но его останавливало его ничтожество. И еще – дело было в слабости Маны. В его немощности, невозможности принять очевидное – то, что на самом деле у Неа был просто каприз, и что он больше не интересуется своим увечным братом-близнецом. Хотя это просто самоубеждение все. На самом деле Неа просто смертельно обижен на то, что Мана так его растоптал, и иметь ничего общего с ним больше не хочет. И уточнять причину того, что брат отстранился, было в любом случае совершенно бессмысленно, но Уолкер всего равно схватил его за рукав. – Почему ты пытаешься отстраниться сейчас? – безнадежно выдохнул он, не слишком надеясь, что Неа сядет обратно. – Я ведь... И Неа не сел обратно. Он остался стоять на месте, напряжённый и похолодевший в одно мгновение, пугающий своим помрачневшим лицом, своим нечитаемым взглядом. Брат вдруг сухо усмехнулся, глядя на ладонь Маны, которая бессильно сжимала рукав, и равнодушно сказал: – Я же болен, – а голос – ледяной. Он был подобен звонкому фарфору, готовому вот-вот разбиться. – Вот и лечусь, – хмыкнул Неа, одарив Ману безразличным взглядом, словно невероятно разочаровался в нём, словно ненавидел его, но не мог показать этого, и в груди от осознания всё замерло, безобразной кучей падая куда-то в пятки. Мана судорожно втянул воздух. Сердце словно остановилось, скованное льдом и проколотое тысячами игл. Неа больше... не любил его?.. Слёзы надавили на горло, не давая дышать, и Мана рваным движением отпустил рукав притихшего Неа, который отвёл взгляд куда-то в сторону. Почему всё вышло именно так? Почему идиот-Мана всё вновь испортил? Почему? Почему? Почемупочемупочему?! – П-прости меня, – вырвалось изо рта скорее, чем мужчина смог осознать собственные мысли. Неа неприязненно дёрнулся, словно ему было ужасно противно слушать это, и уже, сердито поджав губы, направился к двери, как из Маны буквально полился водопад того, что он так долго держал в себе: – Я дурак. Я идиот. Я люблю тебя, безумно люблю, но мне страшно, я боюсь, что... потому что... потому что я не знаю, что делать... я... – мужчина вновь зарылся пальцами в волосы, сжимаясь в комок, боясь видеть Неа, боясь его реакции, боясь его ненависти и его жалости, но всё равно отчаянно выдохнул: – Я так устал думать в одиночку! Дверь распахнулась, хлопнула – так, что Ману обдало ветерком – и щелкнула замком. Мужчина сжался еще сильнее, мечтая стать как можно меньше, а лучше – совсем исчезнуть, потому что все это время именно он был толстокожим моральным уродом, не видящим дальше своего носа, но считающим себя мудрецом. И ведь он своими же руками все испортил. И этого уже не исправить, потому что Неа сломя голову сбежал от него, как только услышал его признание. И это было правильно. Вот дракон, он же поступал правильно! Мана ведь совершенно не подходил ему, он не был ему нужен. Он же ведь груз, балласт. И он просто… должен… знать свое место. И конечно, знакомые горячие объятья – это просто галлюцинация, мираж на почве все-таки обжегшей глаза слезами истерики. Мана уткнулся носом в колени, жмурясь как можно крепче, чтобы неплакатьнеплакатьнеплакать, и ощущая себя маленьким беспомощным ребенком, который переколол всю посуду на кухне и не знает, что теперь делать, ведь скоро должны начать подавать ужин. – Ну тише, тише, – его гладили по спине и неловко прижимали к груди, но это было просто бредом, самообманом, ведь Неа, он же ушел. И он больше не вернется, и все это просто… – О ветер, вот уж не думал, что доведу тебя до слез… Голос брата был таким ласковым и таким… таким почти реальным, что Мана, не выдержав, вскинул глаза. Неа смотрел на него ласково и взволнованно. И он… он кусал губы и гладил его по плечу, и это было совсем как до их путешествия в бухту Аланы. И тогда брат еще всегда просил его не расстраиваться и ерошил ему волосы. А сейчас… сейчас… Мужчина погладил Ману по щеке и, чуть улыбнувшись дрогнувшими губами, тихо попросил: – Не расстраивайся, пожалуйста. Мы… мы вместе решим, что делать, и я… я больше не буду… Слушать его сбивчивый монолог Мана не стал. Он вскинул здоровую руку, притянул брата к себе за воротник и, зажмурившись, поцеловал. И это было прекрасно даже при том, что он совершенно не умел целоваться. Неа крупно вздрогнул, на мгновение оторопев, но тут же аккуратно прижал Ману к себе и улыбнулся, слегка отстраняясь и глядя ему в глаза. Два золотых солнца, сияющих и согревающих, великолепных, тёплых и любимых. Как же хорошо, что Неа вновь с ним. Что вновь согревает его. Что вновь позволяет нежиться в своей ласке. – Какой же ты всё-таки дурак, – выдохнул брат, хохотнув и зажмурившись так, словно был неописуемо счастлив, и вновь поцеловал его, так же нежно, как и до этого, но одновременно так властно и жадно, будто всё это время желал этого. Тоже желал, как и Мана. Они прижались друг к другу, и Мана наконец ощутил тепло его тела, его мышцы, его напряженность. У Неа были горячие искусанные губы, и мужчина отдавался им, открывался, стремясь подарить себя всего, целиком. Пока он нужен своего брату. – Я так ужасно люблю тебя, – тихо признался он еще раз, когда измявший его рубашку ненасытный близнец отстранился, давая ему передышку, и уткнулся лбом в его теплое плечо. – И я так устал бороться с собой… Я ведь думал, так будет лучше, если мы не… не… Неа коротко усмехнулся и чуть отстранился, забираясь на кровать с ногами и заключая лицо мужчины и ладони. – Ты жалеешь, что я поцеловал тебя снова? – спросил он, лукаво щурясь. – Или что признал свои чувства ко мне? Или что… Мана снова не стал дожидаться, пока брат закончит, и остервенело замотал головой. – Ни капли, – запальчиво выдал он – и снова потянулся к нему. Он столько времени хотел, чтобы тот мог вот так восхитительно ласково целовать его, что теперь совершенно не собирался себе отказывать. ...даже несмотря на то, что целоваться за эти несколько минут он точно не научился. Неа засмеялся ему в губы, прижимая к себе ещё сильней, принимаясь поглаживать ладонями по спине, и у Маны внутри всё горело, всё бухло и росло – его переполняло счастье, ему казалось, что где-то всё-таки устроил пожар Лави, потому что воздух вокруг плавился, а лёгкие жгло. Но это было так прекрасно, что отстраняться от брата совершенно не хотелось. Неа был таким мягким и сильным, таким нежным и кусачим, таким, каким был всегда: порывистым и заботливым. Он вдруг аккуратно пересел Мане на бедра, не переставая потягивать его губы, медленно целуя, и обнял ногами так, словно думал, что мужчина сможет в любой момент сбежать от него. Но Мана не собирался никуда убегать. Он отвечал так, как только мог отвечать, лез, ерошил и теребил брата, не отпуская его от себя ни на минуту и всячески стараясь удержать рядом. Мана гладил его плечи, надавливал несильно ладонями на грудную клетку и гладил. Скользнул губами с губ на подбородок, а оттуда – на шею и втянул в рот кожу, щекоча ее языком и слегка прикусывая. Мужчина тихо застонал и сделал странное для себя волнообразное движение, выгибаясь и потираясь о брата всем телом. Неа вздрогнул, всхлипнул – и прижал его к кровати, задирая рубашку и метя его тело не сильными, но вполне ощутимыми укусами. Это было горячо, страшновато – и хорошо. Мана потянул брата выше и поцеловал его в ухо, заставляя засмеяться и засиять глазами. Потом – прикусил хрящ, пососал мочку, лаская ее языком, и счастливо зажмурился. Неа погладил его бока (эти мерзкие выступающие ребра, открывающие его неприкрытую тщедушность) и скользнул кончиками пальцев под резинку штанов. – Как же я давно этого хотел, – его лицо приняло мечтательное выражение, и Неа потёрся о щеку Маны кончиком носа. И этот вроде невинный жест... он возбудил не хуже ласк. И Мана, конечно же, испугался этого. Того, что его плоть упирается Неа в пах, и брат наверняка ее очень хорошо чувствует. Он крупно вздрогнул, судорожно втягивая воздух, и резко отстранился от непонимающего хлопнувшего веками Неа. Это было плохо. ...или это было прекрасно? Мана так сильно запутался в том, что испытывал, в том, какие чувства в нём рождал брат и его прикосновения, что просто не успевал за ними. Ему было страшно. Ему было страшно хорошо, и это пугало больше всего. – Что случилось? – обеспокоенно спросил Неа, заглядывая ему в лицо, и осторожно коснулся обожжённой руки, словно думал, что потревожил ее, отчего мужчина и вскинулся. Если бы это было именно так. Если Мана вообще понимал, что с ним сейчас происходит. У него в груди всё бурлило и норовило вылиться наружу, сердце частило как бешеное, а в паху горело и зудело, и он совершенно не понимал, что должен сейчас делать! Но покидать Неа не хотелось. Хотелось, дракон всех сожри, и дальше нежиться в его руках, плавиться под его поцелуями, а потому Мана, затолкав свой пробивающийся наружу страх, мотнул головой и вновь потянулся к брату, который вдруг прижался к его паху, двинувшись бёдрами вперёд-назад, и он всё-таки вскрикнул, сжимаясь и отстраняясь настолько, насколько это вообще было возможно, когда тебя вдавливают в кровать, блокируя все пути отхода. – С-той... – вырвалось у Маны, и он облизнул задрожавшие губы, тяжело сглатывая (грудь ходила ходуном и нормально вдохнуть не получалось). – Подожди... я... – забормотал мужчина и, видя недоумение в золотых осоловевших глазах, выпалил: – Т-ты меня не хочешь! Неа улыбнулся той своей широкой шальной улыбкой, появление на его лице которой знаменовало ничто иное, как очередную глупость, и завел глаза. – О ветер… Ты снова, Мана? – он склонился к мужчине и легко поцеловал его в уголок губ, находя его здоровую руку и прижимая к бугру на своих штанах. – Разве мы не пришли к согласию? Уолкер жарко покраснел и едва сдержал себя оттого, чтобы погладить брата по… этому месту, но все-таки дрогнул пальцами и зажмурился, потому что это… слишком хорошо. Обязательно должен быть какой-то подвох. – Н-нет, в смысле... – он уткнулся Неа лбом в грудь и закусил распухшие губы, чувствуя, как тело заливает жар. – Просто... Разве... – объяснить свои глупые страхи было очень сложно. – Разве это не рано, нет?.. Близнец рассмеялся и чуть отстранился, заваливаясь рядом на узкую кровать и умащиваясь на ней боком. И – накрыл ладонью пах самого Маны, чуть сжимая его плоть через шаровары и мягко целуя брата в щеку. –Мой маленький трус, – выдал он с каким-то необъяснимым наслаждением, заставив мужчину виновато сжаться. – Я очень хочу, ты даже не представляешь, насколько сильно… Мана широко распахнул глаза, глядя на улыбающиеся губы брата и не моргая, пока на глазах не выступили слезы. Неа. Хотел. Его. Он. Хотел. – Но мы же… – забормотал он (идиотидиотидиот) вместо того, чтобы просто позволить возбуждению взять верх, потому что как вообще можно терпеть, если тебя так гладят в таком интимном месте. – Я же… я же совсем не такой красивый, как ты, Неа!.. Неа приподнялся на локте и весело фыркнул, явно совершенно не пробиваемый сейчас никакими словами. – По-моему ты уже ощутил силу моего желания, – заметил он и, поиграв бровями, лукаво добавил: – А уж его глубину… – З-замолчи! – тут же вскинулся Мана, стремительно прикрывая рот брата ладонями, потому что... потому что... ну потому что это было слишком пошло! Как Неа вообще мог говорить такое? Он, конечно, всегда был не прочь потравить такие шуточки, но не сейчас же! Мана же просто от стыда сгорит! Близнец, однако, лишь хитро сощурился, лизнув ладонь и заставляя мужчину отпрянуть, как когда-то это было в детстве: Неа тогда тоже часто говорил что-то идиотское, и Мана затыкал ему рот, тут же отпрыгивая на несколько шагов, потому что неугомонный братец постоянно дурачился и касался языком кожи, – и сильнее надавил пахом на его бёдра, вынуждая залиться краской и всё-таки отдёрнуть руки. – Ну Неа! – беспомощно воскликнул он, чувствуя, как внутри всё заходится при каждом плавном волнообразном движении брата. – Ну что? – лукаво протянул тот, аккуратно отодвигая обожжённую руку в сторону и наваливаясь на него всем телом. – Ты же этого хочешь. И я хочу. И к тому же… – здесь брат сполз ниже и прикусил Мане сосок, заставляя того всхлипнуть и тут же посасывая его, а потом – чуть отстраняясь и дуя на влажную кожу. – Ты ведь должен заплатить за мои мучения, – его голос стал похож на мурлыканье, и младший Уолкер шумно выдохнул, напрягаясь всем телом, но внимая каждому его слову. – Так что я буду смущать тебя, целовать тебя и тискать пока мне не надоест, – между тем нарочито медленно продолжал Неа, снова подбираясь к его шароварам и скользя пальцами под их кромку. – А мне не надоест, я могу просто устать и тогда усну. Но чтобы я устал, надо постара-а-а-ться. Мужчина откинулся головой на подушку и зажмурился, шумно дыша и благодаря духов за то, что брат не забыл запереть дверь. Теперь, если их и услышат – не увидят точно. И можно будет… можно… что?.. Неа погладил его, забравшись под одежду, и несильно сжал ствол члена, тонко улыбаясь и хитро сияя глазами. Пробежался большим пальцем по липкой от смазки головке (Мана стыдливо зажмурился и покраснел, чувствуя, как по телу снова идет волна жара), слегка сжал и опустился к основанию, мечтательно прикрывая глаза. И – вытащив руку из штанов Маны, не сдержавшего недовольного стона, стащил с него эти самые штаны, а после – сразу же окончательно лишил его и задранной до этого едва ли не до горла рубахи. – Н-неа, а м-может не… – Уолкер выдохнул и захлебнулся словами, когда бесстыжий близнец только замотал головой в ответ на его робкое возражение и, широко ухмыльнувшись, погладил его по поджавшемуся животу. – На-адо, братик, на-адо, – довольно протянул Неа и, наклонившись к его лицу, вдруг мягко потёрся носом о щёку, ласково выдыхая, словно успокаивая: - Я ничего плохого и страшного тебе не сделаю, не бойся. И Мана, поджав губы, судорожно вздохнул с присвистом, потому что близнец был так близко, прямо перед ним, он ласкал его, целовал, гладил и вытворял странные, не поддающиеся здравому описанию вещи, но, о духи, как же ему было хорошо! Он горел, он пылал, он казался сам себе огромной открытой раной – такой же чувствительной и трепетной, такой же беспомощной и нежной. Неа неожиданно сильно (и так возбуждающе, дракон бы его сожрал!) сжал основание члена, заставляя захлебнуться чем-то напоминающим стон либо вскрик, и пальцами свободной рукой принялся пересчитывать ребра, жарко шепча на ухо: – Но милый младший братишка очень сильно проштрафился, так что у меня есть все права, чтобы мучить тебя, слышишь? Мана замычал, толкаясь ему в кулак, и потянулся поцеловать. Ему было жаркожаркожарко, и он… ужасно хотел… хотел… приласкать Неа. Он ничего не умел, но он так хотел доставить ему удовольствие, что сейчас… сейчас… Близнец прикусил его нижнюю губу и втянул ее в рот, тут же выпуская, а потом – скользнул языком в рот, щекоча кончиком нёбо и шумно вдыхая носом воздух. Мана застонал, широко раскрывая губы, и зарылся ему пальцами в волосы. Неа вытворял такие вещи, о которых он даже думать бы постеснялся! – О духи, я… я… – старший Уолкер лизнул его сосок и спустился мелкими поцелуями к пупку. Прикусил там кожу, оставляя свою метку – и вдруг спустился к члену Маны, обдавая горячим дыханьем его головку и легко слизывая с нее капельку смазки. Мужчину подбросило на кровати, и он крупно задрожал, со стоном попытавшись отстраниться – и не успевая. Неа, облизнувшись, погрузил его член в свой рот и, легко поглаживая по бедрам, начал сосать. Медленно, осторожно и с совершенно пошлым причмокиванием он уткнул в щеку его головку, и Мана громко застонал, только ощутив, какая там бархатистая кожа, и как она соприкасается с его кожей, пока брат гладит кончиками пальцев его мошонку. На какой-то момент Неа отстранился и, погладив его, улыбнулся: – Ну вот видишь, все же хорошо, правда? И ты… – он зажмурился, прикусывая пухлую губу, – так стонешь. Я так мечтал это услышать… Мана мелко замотал головой, пряча лицо ладонью, закрываясь от этого горящего взгляда брата, от этого восхищения в его глазах, от понимания, что Неа вообще с ним сейчас делает, потому что, о духи, ну как можно было вообще мечтать о чём-то таком странном? О чём-то, что было связано с Маной? Почему близнец вообще говорит ему такое? Зачем вытворяет всё это? У Маны всё горело и трепетало, потому что Неа был таким потрясающим, ласковым, властным и родным, он был тем, без кого мужчина мира не видел, не смыслил, не понимал. Он был идеалом, мечтой, великолепным миражом, которого невозможно было достичь – Мана же болезненный и немощный, куда ему вслед за братом? ...но почему сам Неа так трепетно относился к нему? Почему... мечтал о чём-то таком? Брат вдруг тягуче медленно поцеловал внутреннюю сторону бедра, мягко провёл губами по животу, пощекотал дыханием взбухший и стыдливо торчащий сосок и внезапно зарылся лицом ему в грудь, порывисто обнимая и заставляя удивлённо вскрикнуть. – И теперь ты весь - мой, – выдохнул Неа блаженно, вынуждая мужчину зажмуриться, потому что всё это было похоже на сон, на прекрасный сон, где прекрасный молодец снизошёл до омерзительного больного, где великолепный брат отчего-то ласкал немощного слабого Ману, и огладил его бока, пересчитывая пальцами ребра. – Наконец-то, весь мой. Мана пошел пятнами румянца и стыдливо зажмурился, облизывая губы. Неа потянулся, чтобы поцеловать его (у него были такие пухлые влажные губы, что Мана просто готов был взорваться семенем прямо сейчас, если бы брат не сжал его у основания, не давая закончить все так просто), и снова скользнул вниз, с упоением вылизывая венки на его стволе и мурлыча себе под нос разные пошлости. В конце концов Мана просто сдался – как всегда и делал до этого – и застонал, вскидывая здоровую руку и снова зарываясь брату пальцами в шевелюру, чтобы… направить. Ему часто снились в юности сны о них (да и сейчас иногда бывало), но ни один из этих снов никогда не был настолько красочным. Неа спустился языком к основанию члена Маны и, лизнув складочку на мошонке, втянул яички в рот – тяжелые, горячие – и пососал. Младший Уолкер выгнулся, чувствуя, как брат сжимает его член пальцами у основания сильнее, и вскрикнул – длинно, судорожно, – возя растрепанной головой по подушке. – Ну позволь мне… – выдохнул он шумно, так и не заканчивая фразу, и бросил на брата умоляющий взгляд. Щеки у Неа горели, как будто он был пьян, и поэтому, когда он кивнул, Мана даже не подумал расслабиться. И правильно. Потому что близнец, оставив его мошонку, вернулся в стволу и снова заглотил его – едва не до самого горла, заставив мужчину снова издать череду совершенно непристойных звуков и бурно излиться прямо в его рот. - Т-т-т-ты!.. – задушено воскликнул Мана, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, потому что лёгкие жгло, сердце пробивало лёгкие, тело, наполненное негой, дрожало, а в голове был сплошной туман, не позволяющий думать о чём-либо, и Неа, улыбнувшись (у него на губах блестела... о духи, ну за что), довольно протянул: – Я-я-я. И - показательно игриво чмокнув головку опавшего члена (Мана тонко застонал от бессилия, потому что ему было стыдностыдностыдно, но так хорошо, что становилось ещё более стыдно), навис над мужчиной, с медленной леностью поцеловал его в губы, пачкая в остро пахнущей.... сперме (о духи, да за что, Мана же всегда был таким скромным мальчиком, за что ему всё это), и, сверкнул своими драконовыми золотыми глазами, вселяя трепет и восхищение. – Но старший братик ещё не уста-а-ал, – лукаво протянул Неа, облизываясь и предвкушающе ухмыляясь, и провёл носом по шее совершенно обездвиженного, вымотанного мужчины, мокро целуя под ухом, заставляя откинуть голову, вынуждая выгибаться вслед за руками, блуждающими по бокам, и Мана чувствовал себя таким... таким... таким... беззащитным. Неа вновь вил из него верёвки. Неа вновь властвовал, соблазняя своим сладким низким голосом и горящим взглядом. Мана зажмурился, тяжело дыша, и сжал в кулаке смятое их копошениями покрывало. Стереть с внутренней стороны век брата с блестящими от спермы губами было просто невозможно. И не хотелось. Неа сосал его член. Неа проглотил его сперму. Неа щупает его и трется об него своим собственным возбуждением. О духи, ему уже наверняка больно, он же… он… трется об него как минимум последние полчаса их лобызаний. Выдохни, Мана, пожалуйста. И прекрати бояться. И открой глаза. Твой брат тебя хочет так же, как ты его, если не сильнее, и сколько можно от этого бегать? Неа лизнул его нижнюю губу и, раздвинув коленом пошире ноги, потерся своим членом о его бедро. Мана ощутил, как краснеет еще гуще прежнего, и облизнулся, задевая язык брата своим и осторожно гладя его по боку здоровой рукой. Близнец весело ухмыльнулся и склонил голову набок. – Не хочешь помочь мне, хороший мой? – выдохнул он горячо, теребя между пальцами зудящий сосок Маны и чуть прикрывая глаза. Он ни разу не был таким, соблазняя очередную девицу, и мужчина, не помня себя, потянулся к его призывно приоткрытым губам. …и нет, он совершенно не следил за похождениями брата, когда тот в очередной раз уводил от Маны девушку. Неа вдруг (какое это уже "вдруг" за сегодня?) лукаво улыбнулся, аккуратно обхватывая его ладонь и осторожно кладя на свой пах, заставляя залиться краской и испуганно отстраниться, разрывая поцелуй. Мана не был готов. Мана хотел помочь, хотел доставить брату удовольствие, но он совершенно не знал, что делать! Он даже понятия не имел, что будет ему приятно, а что, наоборот, нет! Он вообще ничего об этом не знал! ...да и откуда, в самом деле? Неа обиженно выпятил нижнюю губу, словно мальчик, и, вновь прижимаясь к Мане, вновь трясь о его нагое тело и блаженно прикрывая веки при этом, выдохнул на ухо, опаляя дыханием кожу: – Но это же нечестно, бра-а-атишка. Я тебе, значит, помог, а ты... – М-молчи! – остервенело перебил его мужчина, жмурясь и мотая головой, просто не в силах выслушивать эти пошлости, потому что это было странно, это было непривычно, это было невероятно смущающе. Мана казался себе ребёнком, который впервые узнал, что люди могут спать друг с другом именно в том смысле, о котором думать было слишком стыдно, и ему было ужасно неудобно перед близнецом, который, как всегда, был прекрасно осведомлён и невероятно соблазнителен. Он просто не хотел быть таким несведущем рядом с Неа, хотя они были одного возраста! – Я!.. – коротко выдохнул мужчина, не зная, что сказать, что сделать, чтобы брат перестал его мучить, чтобы перестал его дразнить, издеваться, но тот вновь заулыбался так, словно он был котом, а перед ним – банка сметаны, и это выбило из колеи, потому что... потому что... Ну потому что не был Мана банкой сметаны при всём своём желании! ...он только на разбитую тарелку с горькими лекарствами и был похож. – А как же братская солидарность? – заныл Неа, осыпая мягкими поцелуями его ключицы, шею, грудь, и Мана поджал губы, отчаянно замотав головой. – Тебе меня совсем не жалко? – грустно поинтересовался брат, снова упираясь набухшим членом ему в бедро и водя пальцами по животу. – Твой братик был таким бедным, пока ты бегал от него, ему было так одиноко и грустно, а ты даже не ценишь его, не хочешь помочь... - –жалобно тянул он тем голосом, каким обычно всегда выпрашивал какую-нибудь похвалу или что-то приятное, и Мана, длинно простонав от наполнявшей его безысходности, рванулся вперёд, опрокидывая брата на кровать и неумело касаясь его губ в поцелуе. Неа приглашающе приоткрыл рот и вплотную прижал его к себе, сплетая их языки и сжимая в ладони его ягодицу. Мана замычал, потираясь об него обнаженным телом и ерзая, потому что приятно было жаться к брату и опавшим членом – он был таким чувствительным, что остро воспринималось каждое даже самое просто движение. Близнец раздвинул его ягодицы, обнажая задний проход, и наконец оторвался от его рта. – О-о-о, вот это мне больше нравится, – предвкушающе протянул он и, погладив сжавшееся от прохладного воздуха отверстие Маны пальцем, потерся об него снова. – Ну же, помоги своему братику, Мана, – Неа так протянул его имя, что мужчина растерял последние остатки рассудочности и стыда. Потому что начал неуклюже и торопливо сдергивать с брата одежду и гладить его, кусать и вылизывать. У Неа было много шрамов, которые Мана неоднократно вылизывал в своих снах, и теперь у него появилась возможность сделать это наяву. О духи, Неа был таким красивым, что хотелось его всего. Мана ощутил, как его член снова твердеет, и поспешил дрожащими от страха и предвкушения руками избавить брата от шаровар. Плоть близнеца была блестящей и скользкой от смазки, и Неа охнул, когда младший Уолкер сжал пальцы на стволе ближе к основанию и осторожно, боясь сделать что-то не так, двинул рукой вверх-вниз. – О дракон и мерзкий болотный дух… – Неа выругался еще как-то себе под нос и развел ноги шире, откидывая голову на кровать и мыча. – Как же мне хорошо-о-о… Наконец-то я… – он прикусил губу и выгнулся, и Мана, не веря, что это делает, осторожно прижался губами к его головке, щекоча отверстие на ней и слыша, как сладко и несдержанно стонет его близнец. Неа был солоноватым и горячим, и его бедра, кажется, даже слегка подрагивали. И видеть это было настолько потрясающе, что мужчине еще сильнее захотелось заставить брата излиться. И еще – Мане почему-то вдруг стало интересно, что будет, если лизнуть нежную кожу у него под мошонкой. Возможно потому, что это было настолько восхитительно непристойно, что от одной мысли об этом хотелось потереться об ногу брата членом и испачкать его в свою… в свою сперму еще раз. Мана зажмурился, едва сдерживая шумный вдох от накрывшей его новой волны возбуждения, и, стараясь не задевать чувствительную кожу зубами, заглотил член брата как можно глубже. А тот... о, тот выгнулся, длинно стоная своим чудесным бархатистым голосом, и зарылся длинными пальцами в волосы Маны, слегка оттягивая их, и это было так пошло, так развязно, так прекрасно в своей интимности, что невероятно хотелось большего. Интересно, а шрамы у брата чувствительные?.. Мужчина размашисто лизнул языком по стволу, отстраняясь и наслаждаясь просяще-протестующим стоном (о духи, как же Неа был великолепен), и поцеловал первый попавшийся рубец – тот, который кривой линией простирался вдоль живота, рядом с пупком. Брат в ответ на этот порыв судорожно вздохнул, принимаясь наматывать длинные волосы Маны на кулак (как же пошлопошлопошло), и поощрительно растянул губы в осоловевшей улыбке. – Какой умница, – прохрипел он негромко, – и весь мой! – улыбка и хриплый шепот превратились в смех, и Неа зажмурился, потрясающе красивый и несдержанный в выражении своих эмоций. – Мой-мой-мой… – только и бормотал он в перерывах между стонами, и Мана молча соглашался с ним, вылизывая его шрамы и мягко стимулируя член. И – ловя себя на том, что ужасно его хочет. Неа был под ним – распростертый, обнаженный, покорный и совершенно ошеломительный. Мозги от него ехали, сознание плыло… Сколько Мана боялся этого? Как долго? Сколько… лет? Даже умные мальчики не сразу понимают, что по уши влюблены в своих собственных братьев, пусть те и приходят к ним в мокрых снах. Мужчина стыдливо зажмурился, обещая себе, что засранец-Неа никогда не узнает об этом, и постарался поумерить свой пыл. Они уже успели натворить дел, и если не остановятся сейчас… ничего плохого не случится, но Мана просто боялся. Он ведь был Маной – маленьким слабым трусишкой, которому мама всегда оставляла зажженные свечи в комнате, когда заканчивала очередную сказку и уходила спать. И Неа, конечно, прекрасно знал об этом, а потому и издевался в такой соблазнительной выпрашивающей манере, завораживая своим жалобным голоском и заставляя делать всё, что ему хочется. А Мана... а Мана просто был не в силах ему отказать, потому что любил его до безумия. Мужчина закусил губу, засмотревшись на красное лицо брата, на дрожащие ресницы и встрёпанные влажные волосы, и, поборов очередной прилив стыдного волнения, прикусил возбуждённый сосок, пугливо теребя его языком (Неа понравится или нет, понравится или нет...), отчего близнец выгнулся, сладко промычав своим низким голосом, и вдруг вскинул руку, хватая ладонь опешившего Маны, которая всё это время аккуратно поглаживала его сочившийся смазкой член, чтобы в следующую секунду заставить обхватить ствол, сильнее сжимая орган. С этим он простонал что-то донельзя поощрительное, вынуждая Ману залиться румянцем и почувствовать себя вновь ничего не понимающим смущённым мальчишкой, и кончил ему в кулак, отчего захотелось просто вскрикнуть как девчонка и спрятаться от лукавого золотого взгляда. Однако еще хуже стало, когда Неа потянул его к себе за хвост, целуя в солоноватые от смазки губы, и довольно заметил: – Надеюсь, следующий этап твоего привыкания и осмысления займёт меньше времени. Мужчина уткнулся ему в грудь пылающим лицом, мягко целуя хвост шрама, спускающегося с плеча (одного из тех самых шрамов, каковыми брат приходил хвастаться – о как же тогда Мане было ужасно страшно!), и обнял его ногами за бедра, укладываясь сверху. Ему было стыдно едва не до слез и за свое поведение в последние дни (не дни, идиот, не дни – последние годы!), и за свое распущенное желание обладать братом. Наследником императорского престола, сожри дракон их обоих. Осознание того, что они только что сделали, накрыло его внезапно огромной волной, как только Мана подумал об этом, и мужчина тут же приподнялся, садясь у брата на бедрах и наклоняясь к его улыбающимся губам. – Прости-прости-прости, – зашептал он лихорадочно, заключая его лицо в ладони, и Неа, явно истолковав его слова по-своему, ласково погладил его кончиками пальцев по повязке на раненой руке. По руке, о боли в которой Мана совершенно забыл, наполненный жаркой и постыдной эйфорией от всего происходящего. – Обещай, что не скажешь, что это было ошибкой, – попросил Неа тихо и внезапно – очень серьезно. И Мана понял, что после этих его слов никогда не назовет происходящее между ними чем-то ошибочным, неправильным или ненормальным. Они ведь… ведь… – Обещаю, – только и хватило у него сил выдохнуть в ответ. Брат широко улыбнулся. – Тогда поцелуй меня еще раз, – он приглашающе облизнулся и потерся своим пахом о пах тут же зажмурившегося в предвкушении и страхе Маны. Мужчина закусил губу и наклонился к близнецу, с радостью подчиняясь.