Жемчужница

Лави разбудил стук в дверь. Стучали деликатно и спокойно, так что это были точно не Тики и не Неа. И не прислуга, которая обычно не стучалась по утрам, а приходила в отсутствие хозяев комнаты. Парень лениво потянулся, выползая из-под одеяла и нащупывая глазную повязку на столике рядом с кроватью (о океан, он наконец-то спал в нормальной кровати!), и широко зевнул. Наверное, это кто-то еще из семьи, да?  — Войдите, — негромко разрешил он, и дверь тут же отворилась. На пороге стоял Мана. Бледный, нервный — и очень решительный.  — Ты нам очень нужен, — категорично заявил он, не утруждая себя приветствием и извинениями за беспокойство, как делал это обычно, и уставился на Лави в упор. Тот ответил ему таким же взглядом. Это было что-то новенькое.  — А в чем дело? — поинтересовался парень, вскидывая бровь.  — С Аланой что-то не так, — снова коротко отозвался младший Уолкер, явно не очень-то настроенный на длинные разговоры. — И нам нужен твой совет. Лави пожал плечами и сел, свешивая ноги на ковер. В конце концов, у них с этой чокнутой вроде как нейтралитет теперь, разве нет? Ну и что такого, если он пойдет и посмотрит, в чем дело, правда? Парень быстро оделся и, по-прежнему слегка позевывая, хотя было уже далеко за полдень, отправился вслед за напряженно молчащим Маной в комнаты Аланы (бывшими только ее, как он подозревал, лишь номинально и для отвода глаз, потому что она всегда спала вместе с Тики). Интересно, кто из них к кому бегал по ночам? Вряд ли, конечно, Алана, потому что её мог заметить кто угодно, а вот Микк мог промчаться ветром — и остаться незамеченным. Лави усмехнулся себе под нос, заставляя настроиться на что-то серьёзное, потому что вряд ли бы его звали просто так, а значит — случилось что-то выходящее за рамки того, что Мана читал о морском народе. В покоях ведьмы было светло — это первое, что приметил парень, стоило ему зайти. А ещё здесь из угла в угол нервно вышагивал Тики, беспокойно кусая губы и, казалось, не обращая внимания ни на что вокруг. Лави приподнял бровь, уже приготовившись спросить, а зачем, собственно, его позвали, как вдруг перевёл взгляд на широкую кровать и удивлённо моргнул. На постели безмятежно спала Алана — укутанная в одеяло, с растрепавшимися косами, которые лунными ручейками спадали на пол, среди подушек и такая радостно-спокойная, что Лави даже на мгновение замер, не ожидая увидеть такого выражения на её лице. А потом его взгляд упал на кончик рыбьего хвоста, отдающего бликами в солнечных лучах, и всё встало на свои места. Она всё-таки невероятно устала во время путешествия. Лави поймал себя на понимающей ласковой усмешке и тут же надулся, заставляя себя расслабить губы, чтобы не показывать кому-либо своего состояния и отношения к этой зубатке. — Так с чего такой переполох? — спокойно спросил он, обращаясь к Мане, который, в отличие от взволнованного Тики, явно мог объяснить происходящее без нервных размахиваний руками. Однако Уолкер ответить ему не успел — Тики всплеснул руками, как Лави и предвидел, и нервно воскликнул:  — А ты не видишь? Она спит! Парень пожал плечами хмыкнул, даже не зная, что сказать. Ну спит и спит, устала зубатка, чего ее тормошить.  — Ну и пусть спит, — только и выдал он спокойно — а что еще можно было тут сказать? — Так бывает, она же столько пережила. Только собиравшийся перебить его явно какой-то гневной тирадой, Тики ошеломленно замер, и брови его медленно поползли вверх.  — Бывает? — переспросил он. — Но тогда почему Мана не знает про это? Он же… — здесь он запнулся и бросил на брата недоуменный взгляд. Тот только руками развел — да и откуда ему было знать?  — Так это же для каждого по-разному, — объяснил Лави, снова широко зевнув. Он, по правде сказать, сам иногда поддавался такой сонной тенденции. И — подозревал, что именно так часто Алана и коротала свое время в бухте. Во сне. Иначе как можно просидеть в одном месте четыре сотни лет как в тюрьме и не утратить рассудок начисто? А ведь зубатка была, на самом деле, довольно-таки адекватна — не зря Тики пылинки с нее сдувал все-таки. Даром, что дурак влюбленный, а чутье на людей всегда у него имелось. Со стыдом вспомнив о том, как едва не сжег девушке лицо еще не так уж давно, Лави прикусил щеку и отвел взгляд от ее разметавшихся кос.  — Тогда почему ты не спишь? — подозрительно поинтересовался Тики, чуть подумав. — Пусть и по-разному, но это же…  — По-моему это логично, — Лави ухмыльнулся. — Вы же меня разбудили. И теперь я не усну, так что вам придется меня развлекать. А зубатку оставьте в покое. Хотя ты, — он указал на Микка и хохотнул в предвкушении свое будущей пакости, — можешь остаться и облапать ее во сне. Мужчина тут же вскинулся на него, стремительно отводя вожделеющий и одновременно обеспокоенный взгляд от девушки, перевернувшейся на бок и сладко причмокнувшей во сне, и задушено воскликнул, покрываясь пятнами румянца: — Что-о? Лави! Парень пожал плечами, подходя к кровати и придирчиво осматривая фигуру зубатки под подозрительный взгляд тут же напрягшегося Маны, и фыркнул: — Будто бы я не вижу, как ты на неё смотришь. Лави притронулся ладонью ко лбу Аланы, удовлетворённо отмечая, что у той не было ни жара, ни переохлаждения, и посмотрел на раскрытое окно, задумчиво закусив губу. Всё-таки её бухта находилась в южных морях, а здесь… ведьма могла и простудиться. — Но лучше в тепле её держать, — отстранённо проговорил парень, не обращая внимания на возмущенные возгласы Тики, которому явно не понравились такие замечания, и Мана, понявший замысел Лави, тут же прикрыл окно. — А то у тебя струганина вместо невесты будет, — хохотнул он, поправив одеяло и замерев, когда Алана улыбнулась во сне, схватив его за ладонь. Сколько они путешествовали? Три месяца? Больше? Сколько она боялась закрыть глаза, чтобы в следующий момент не оказаться вновь связанной? Или чтобы не оказаться вновь запертой в бухте? Алане полагался глубокий сон за всё, что произошло во время такого идиотского путешествия. Лави аккуратно погладил девушку по гладкой чешуйчатой коже, ощущая её прохладную влажность, и длинно вздохнул, выпутывая ладонь из цепкого захвата когтистых пальцев. — И сколько она будет спать? — взволнованно спросил Мана, видимо, не заметивший такого странного жеста — жеста, показывающего, насколько всё же Алана была, наверное, дорога Лави. Парень безразлично пожал плечами, отходя от кровати и позволяя Тики занять своё место подле неё. — Когда я приплывал к ней в первый раз, она дрыхла почти пять месяцев, — пожал Лави плечами и, поймав ошеломлённый взгляд Микка, тут же, закатив глаза, принялся пояснять: — Но сейчас максимум неделю проспит. Она же понимает, что долго нельзя. Ей нужно просто немного отдохнуть и набраться сил. — Но… — Тики нахмурился, закусив губу, и Лави подумал, что никогда его таким взволнованным и обеспокоенным не видел. — Почему же она раньше не спала так долго? — обиженно обратился он к парню.  — Потому что раньше она не была в безопасности, — парень закусил губу и потер пальцем переносицу. — Это ведь было путешествие, понимаешь? А в путешествиях всегда случается что-то, — при этом он не смог оторвать взгляда от полоски шрама, заметной на торчащем хвосте, как ты ни старался. — И поэтому… она боялась спать так долго. А теперь никто никуда не движется, и это для нее как синоним защищенности. Потому что, ну правда, кто полезет в императорский дворец! Микк шумно выдохнул — облегченно и убито одновременно, и Лави подумал о том, что зря, наверное, сказал про неудачи в путешествиях. Ведь Алана… она действительно пострадала — и еще как. И еще вопрос, кто винит себя в этом больше — Тики или она сама. Потому что они, кажется, хороши оба. Но ведь Тики, если вытащил ее из защищенной бухты, должен был следить за ее благополучием! Парень глубоко вдохнул и снова посмотрел на этих двоих. Стоящий где-то сбоку Мана, молча слушающий и не вмешивающийся в разговор (за что хотелось сказать ему огромное спасибо, потому что разговор становился очень непростым — это с утра-то), кивнул на дверь и вышел, оставляя их наедине. Тики долго молчал, глядя в стену перед собой, и в этом молчании Лави чувствовал себя очень… неловко. И это еще мягко говоря. Потому что на самом деле еще неизвестно, хуже или все-таки лучше Микк сделал, вытащив зубатку из бухты. Ведь в своем заточении та не имела возможности узнавать что-то помимо того, о чем рассказывал ей океан, и перенимать что-то, помимо того, чем владели изредка навещающие ее немногочисленные друзья. Да и что это были за друзья? Живущий исключительно еще не наступившим будущим Мари, заикающаяся Миранда, Канда, которому нужны только драки, и Линали, которую ее брат выпускает из-под надзора раз в десять лет, а то и реже. И сам Лави, который ненавидел ее все это время. Именно поэтому парень неуклюже похлопал родича по плечу и сказал:  — Не дрейфь, проснется твоя зубатка, и все будет с ней нормально. Потому что, на самом деле, именно рядом с Тики и близнецами Алана и становилась нормальной. Счастливой — а не разбитой и безумной ведьмой. Так что оно… стоило того, наверное. И Лави даже был бы рад, останься зубатка на суше и раскрути Тики на обручальный браслет. Всё-таки, отдавать её в лапы Линку не хотелось, по большей части, не из-за того, что парень жалел её, а по той постой причине, что с зубаткой Говард мог в два счёта потопить прибрежные государства — и при этом вряд ли Алана могла бы что-либо сказать ему против: и не потому, что была мямлей бесхребетной, а потому, что слишком много несла на своих плечах. Но после вчерашнего разговора Лави был уверен, что Алана вполне была способна противостоять всем, кто желает заставить использовать её свои силы для войны — потому что, оказывается, в это опасное путешествие она отправилась именно для того, чтобы закончить её. А не из-за того, что внезапно влюбилась в обольстительного капитана. И даже не потому, что в ней проснулся неожиданно бунтарский дух. Зубатка всё это время думала о своём народе, о своей семье, о своём предназначении, а ты, Лави, был трусом и слабаком, не желавшим принимать очевидное. — Просто она мне даже и не говорила про это никогда, — отвлёк Тики парня от размышлений, и он заметил, как Микк ласково гладит Алану по волосам. — Может, забыла, — фыркнул Лави, пожав плечами. — У неё память на такие вещи, как и умение исчислять время. Мужчина беззлобно ухмыльнулся.  — Это да, — согласился он уже не так обреченно. — У нее вообще плохая память на важные вещи, как я погляжу.  — В точку, — Лави легко потрепал Тики по голове, упиваясь этим моментом близости к человеку, которым всегда тайком восхищался, на самом деле, ведь быть старше — не всегда значит мудрее. — Удивляюсь, как она еще сказать не забыла, что ты ей жених теперь, — фыркнул он уже больше себе под нос, чем обращаясь к нему. В конце концов, за такую шутку Мик мог и по голове ему настучать — не мог же он просто так вылизывать зубатке хвост и не знать, что либо отравится, либо станет частью венчального обряда, верно? …однако по ошарашенно вытянувшемуся лицу Тики можно было явно с уверенностью сказать, что он все-таки не знал. Потому что вид у него был такой, словно Лави только что рассказал ему про континент, о котором знают все, кроме Микка, вечно хваставшегося, что обследовал уже половину океана. Это в его-то двадцать пять! — Что-о-о? — выпалил мужчина каким-то неестественно высоким голосом, словно это ему под дых ударило. Хотя, как видно, так и оказалось, да?.. Лави хлопнул себя по лбу. Серьезно? Нет, серьезно?! Она позволила ему себя вылизать, позволила испить своей крови — и не сказала, чем это чревато?! Чем она вообще думала, глупая зубатка! И пусть не врет, что об окончании войны! Тики побледнел, ошеломлённо глядя на эту глупую русалку, и Лави обречённо покачал головой, поражаясь ей. Как можно было, ну скажите, как можно было промолчать о чем-то настолько важном? О том, что женила на себе своего любимого мужчину, да ещё и обеспечила его своим долголетием? — Ты выпил её крови, а она не сказала тебе? — всё-таки переспросил парень, надеясь, что всё было не так запущено. Но всё оказалось запущено именно в той степени, в какой показалось ему с начала. Тики раздражённо нахмурился и выпалил: — Да о чём она должна мне была сказать? И Лави тяжело вздохнул, проведя ладонью по лицу. Нет, ну это уже ни в какие рамки, ну правда. Он понимал, что Алана была ужасно забывчивой (а ещё она иногда говорила с собой и застывала в пространстве, но это уже проблемы Микка — пусть сам с этим разбирается), но что бы настолько… — О том, что женила на себе. Ты испил её крови… — Лави покачал головой и пожал плечами. — Это как ритуал в Империи, понимаешь? Тики застыл на месте, хотя только что как будто намеревался вскочить, и уставился на него широко распахнутыми глазами — словно не знал, что сказать или сделать, и это было так… так странно — видеть его таким растерянным и… радостным?.. Хотя Лави часто видел родича веселым, но ведь веселье отлично от радости разве нет? То есть от… от тихой радости — самой искренней, наверное, радости из всех.  — Понимаю… — наконец едва слышно выдохнул Микк, и Лави опасливо облизнулся. — То… есть… она поэтому так сопротивлялась?.. — растерянно нахмурился он — и вдруг подозрительно вскинулся: — Подожди, ты откуда об этом вообще знаешь? Парень мысленно ударил себя головой об стену и вздохнул, сетуя на то, что никогда не может прикусить язык вовремя. И выдал, ни на что особенно не надеясь: -…не важно. Однако Тики, конечно, вцепился в него как волк в добычу и не собирался отставать — и неудивительно, на самом деле, ведь Алана была его возлюбленной, а он их застал в таком виде… Хотя чего Лави там не видел, скажите на милость? — Ты что, подсматривал? — требовательно навис над ним мужчина, и парень подавил идиотское желание сейчас же вжать голову в плечи и повиниться во всех своих грехах, потому что в отличие от Неа, пыжащегося, но никогда не поднимавшего на него руки, Тики мог и подзатыльник дать на правах лучшего друга. — Это была случайность, ясно тебе? — выпалил он торопливо, упрямо вскидывая подбородок и не давая себе испугаться раньше времени — все ведь еще могло обойтись, и Тики ведь еще не отвесил ему отеческую оплеуху из тех, что Лави терпеть не мог. — Беспокоишься? — грозно спросил мужчина, хмуря брови и поднимая кулак для наглядности того, что сейчас могло кому-то влететь. Ну вот вечно из-за этой зубатки Лави прилетает просто так! — За свое будущее, — односложно отозвался парень, пытаясь всеми силами показать, что нависший над ним кулак его совершенно не заботит. Конечно, он мог просто разгореться. Конечно, он вообще много чего мог сейчас сделать, чтобы избавиться от такого щекотливого положения, но… это же был Тики. На Тики он вряд ли бы смог поднять руку. Хотя на Алану же смог, идиот не соображающий. И какого чёрта он вообще так много думает о ней в последнее время? — Почему это? — приподнял бровь Микк, чуть отступая, словно бы передумав его колотить, и Лави чуть заметно выдохнул от облегчения, почти честно признаваясь: — Может быть, это тебя твоя милая русалка колотить хвостом не будет, — потому что Алана била хвостом больно и очень сильно, так что парень и правда опасался за свою жизнь. — Хотя кто ещё знает, что за извращения вы там… кхм, — запнулся он, почувствовав раздражённый взгляд Тики на себе, и степенно кашлянул, возвращаясь к первоначальной теме: — Я о том, что не говори ей, что я вас видел. Пожалуйста. Тики опустил занесенный кулак и просто дал ему почти даже и не больной подзатыльник раскрытой ладонью. — Да я и сам тебя поколотить могу, — заметил он несравнимо мягче, чем всего пару секунд назад. — Кто еще здесь извращается…  — Вот да, — тут оживился парень, сразу ощутив, как разрядилась обстановка. — Лучше сам меня поколоти — ты будешь бить хоть не до смерти, — заявил он со знанием дела. Ну Тики ведь друг ему, в конце-то концов, разве нет? Однако Микк только глаза завел в ответ на это, явно не веря в абсолютно правдивые, между прочим, россказни про свою возлюбленную русалку. И зря, что тут сказать.  — Да не буду я тебя бить, — зато сжалился он в итоге — и подмигнул: — Убивают ведь гонцов принесших плохие вести, разве не так? А ты принес хорошую, так что живи покуда. Лави рассмеялся и помотал головой. И вдруг выдал, внезапно даже для самого себя.  — Я рад, что все произошло так, знаешь? — при этом щеки у него как-то странно запунцовели, и парень даже не сразу понял, что это… смущение. О, он так давно не смущался. Разве что при Вайзли, а с ним он виделся еще более давно, чем с Тики. Зато вот стыдился он своих поступков в последнее время даже, наверное, излишне часто. Поэтому… то, что краска смущения всё же залила его лицо — это было хорошо, да? Тики усмехнулся, взглянув на него, и кивнул, тут же улыбаясь и поправляя подушки рядом с Аланой. Улыбка его, однако, была больше грустной, чем радостной — словно он желал что-то изменить, будто он о чём-то сожалел, и Лави понимающе хмыкнул, закусив губу. Ему следовало внимательнее за ней следить, да. Ему следовало вообще не забирать её из бухты, да. Ему следовало просто забрать у неё слёзы и уплыть, оставляя одинокой и безумной. Но он должен был — должен был! — увезти её с собой. Чтобы сошедшая с ума ведьма вновь стала прекрасной жрицей, доброй сестрой и чуткой матерью — совсем как Летта. Лави остервенело встряхнул головой, не желая сравнивать их, но в последнее время делая это всё чаще и чаще, и несильно ударил потускневшего Микка в плечо. — Ты подарил ей целый мир, Тики, а хвост… — мужчина опасливо напрягся, но Лави пожелал донести до него то, о чём он вряд ли знал. — Она и без него вполне сносно справляется.  — А об этом-то ты откуда знаешь? — ухмыльнулся Микк, бросая на него лукавый взгляд, и Лави снова стушевался. Ну что за глупый вопрос, а? Он же видел их вместе на пляже, так зачем?..  — Ну ты же сам знаешь, что я это видел, — закатил глаза парень. — И она вполне неплохо справляется для русалки без плавников.  — Жаль, что она тебя не слышит, — ласково произнес Тики, и Лави хмыкнул. Он был напротив рад этому — иначе тетушка определенно даже не подумала бы слезать с него, а этого парню было не нужно. Вдруг еще решит, что им надо проводить больше времени вместе и все такое…  — Не думаю, — покачал головой парень. — Спустя столько лет… поздно менять что-либо, тебе не кажется? Мужчина цокнул языком и отвесил ему щедрый, почти родительский щелбан. О, снова это чувство — как будто Лави был потерявшимся ребенком, сожри манта этого медведя!  — А не надорвешься? — вздернул бровь он. — К твоему сведению, никогда не поздно менять что-то. Тебе ведь легче стало, разве нет? Лави неловко пожал плечами, даже не зная, что ответить на это. И — рвано кивнул вместо того, чтобы ответить вслух. Потому что сразу ответить вслух он просто не смог бы — это ему было известно наверняка. Тики по-доброму улыбнулся, ударяя его несильно в плечо, и Лави ощутил, что… что не сможет вот так сразу поговорить с зубаткой. Не потому, что ему не хотелось, а потому, что… слишком много воды утекло. Слишком много было эмоций в нём по отношению к ней: и негативных среди них было больше. Слишком тяжело было принять то, что сам не пожелал вглядываться, остывать, принять чьё-то горе за своё. Алана сходила с ума лишь по той простой причине, что горевала по семье, что ненавидела людей, которые убивали её сородичей, что желала сама сдохнуть, потому что не была ни на что способна. А Лави не нашёл необходимым разбираться в этом — потому что его собственные злость и горе были намного важнее. Потому что они заволокли ему разум и не давали анализировать — не давали остановиться и всмотреться в безумные серые глаза. А сейчас… он боялся в них всматриваться. Тики вздохнул, поджимая губы и окидывая голодным взглядом выглянувший из-под покрывала хвост, и Лави покачал головой, понимая, что ему никогда не понять такой жажды в глазах друга. Не к этому человеку, если быть точным. Потому что было в нем самом что-то такое… но это было другим. Может, Лави тоже был влюблен, только слегка иначе? И точно уж не в Алану. — Ладно, не буду мешать тебе заниматься развратом, её сейчас всё равно даже и колоколом не разбудишь, — отшутился парень, тут же уворачиваясь от порыва ветра, и направился к двери. Он хотел еще что-то сказать, но когда обернулся — так и застыл на секунду с раскрытым ртом, не успев проронить ни звука. Потому что Тики, не обращая на него более никакого внимания, склонившись к хвосту Аланы, мягко поцеловал выделяющийся на нем рубец. Лави нещадно покраснел (он ведь не хотел больше заставать этих двоих за чем-то таким!) и поспешно покинул комнату, выскальзывая в коридор. Ему стоило проветриться, раз уж он встал и больше не уснет, но перед этим… стоило сначала перекусить, пожалуй. Парень заскочил на кухню, быстро перехватил пару ароматных свежих лепешек, выпил молока и, поколебавшись, принял от поварихи большой кусок бисквитного торта с кремом. Он не понаслышке знал, как хорошо готовят в императорском дворце, так что отказываться от угощения было крайне глупо даже если не хочешь есть. А потом… потом Лави долго бродил по дворцу. Он ощущал бы себя довольно брошенным, пожалуй, если бы не тот факт, что в последнее время ему доставало людей, и сейчас он мог насладиться минутами спокойствия. Да, конечно, он почувствует себя одиноким еще не раз, но пока… Ему нравилось бродить по дворцу. Он знал, что никогда не останется в нем навсегда, но ему нравилось думать о том, что это место может стать ему домом — возможно когда-нибудь в другой жизни. Ведь сейчас здание было ровесником самого Лави, но обещало простоять еще долгие, долгие десятилетия, несокрушимое и хранящее в своих стенах столько тайн, что их не разгадать, наверное, и трем Книжникам, задайся они подобной целью. Парню нравилось здесь все — парящие колонны, стрельчатые окна, широкие коридоры и открытые галереи, с которых нередко можно было наблюдать шторм на море. Которые были созданы, чтобы люди под сводами высоких потолков могли наблюдать шторм. Чтобы оставившая свой дом Элайза могла любоваться океаном. Насколько же сильно она любила Дориана, что согласилась остаться с ним на суше? Как же сильно обожал её сам Дориан, если в честь своей жены построил такой дворец? Лави любил иногда думать об этом — об Элайзе, о Рогзе, об остальных. Он представлял, как бы сейчас в окружении всей семьи мог рассказывать истории, как бы отец спорил со старшей сестрой, как самые младшие бы обсуждали с ним различнейшие новости со всего света, как многочисленные племянники и племянницы носились бы вокруг, отвлекая от разговора, выпрашивая ласку или сладостей, как бы его мать улыбалась и тихо переговаривалась бы женами царя… он любил мечтать об этом. Но в этих мечтах никогда не было среброволосой ведьмы — той, кого парень так долго и так сильно ненавидел. Но вдруг в сознании полыхнула добрая улыбка, серый лукавый взгляд, замерцала в лучах лунная чешуя, засеребрились длинные косы. И — Лави уронил голову на ладони, не понимая, что с ним происходит. Океан шумел, облизывая пеной каменистый берег, от него тянуло солью, и парень дышал так, словно всё это время этого не умел: полной грудью, желая вспороть себе грудную клетку, пытаясь словно бы разорвать лёгкие и наполнить своё тело воздухом. Лави думал, что ненавидел её. Лави знал, что ненавидел её. Все эти долгие годы, десятилетия, века. Он приплывал к ней — исключительно ради того, чтобы убить. Он уплывал от неё — с уверенностью, что больше не вернётся. Но его всё равно постоянно тянуло в заброшенную бухту. К безумной ведьме, бьющейся о камни, в безудержном хохоте топящей корабли, смотрящей куда-то вдаль пустым взглядом и вечно молчащей. Но теперь… она оказалась вдруг такой живой. Такой прекрасной и плавной, такой яркой и горячей — словно само движение, словно само море: изменчивое, ласковое, грозное и любящее. И Лави не мог понять: она всегда была такой? И если всегда, то… однажды у неё просто отобрали всё это. Она словно бы умерла вслед за семьёй в той хижине в лесу. И если оно было так, то Лави был благодарен Тики, что тот смог воскресить её. Но как же… как же так вышло, что живой была только она? Девушка, которой никогда не было в его фантазиях о семье? И как же так вышло, что она… оказалась такой любящей, хотя сам он всегда ее ненавидел? Лави потер руками лицо, замерев на месте и не зная, куда идти дальше. Рядом не было старика, который смог бы посоветовать ему нужное направление, который бы подсказал, что правильно. Старик был где-то далеко, и парень не в первый раз задался вопросом о том, жив ли он сейчас и все ли в порядке с ним и с его маленьким караванчиком. Старик ведь бы с ним всегда. А всегда — это гораздо дольше, чего пара сотен лет, для того, кому всего вдвое больше. И сейчас Лави как никогда сильно боялся остаться один, потому что не знал, что ему с собой делать. Это противоречие… оно его разрывало, и хотя он знал, что Панда, скорее всего, просто без лишних слов подтолкнул бы его навстречу бешеной ведьме — сам он не мог начать действовать без толчка. Он слишком долго жил в ненависти к ней. Хотя слишком быстро и сильно ее полюбил. И сейчас Лави отчаянно требовался совет, но он совершенно не представлял, у кого может его попросить. Не тревожить же императора, разве нет? А то получается как-то глупо. Да и что он Адаму? Тот водил дружбу со стариком — не с ним. И у Адама — своя семья несмотря на то, что и Лави они все родичи. Парень глубоко вдохнул — и снова, и снова, и снова, — чтобы успокоить свое бешено бьющееся сердце и унять не желающий исчезнуть наконец комок в горле, и сжал в кулаки руки, тут же разжимая пальцы и вынуждая себя расслабиться. Он не должен слишком много об этом думать. Он должен проследить за тем, как пройдет встреча Мариана с императорской четой, записать ее результаты, а потом просто уйти отсюда и… никогда больше… не появляться… Потому что есть ли смысл жить во дворце, в котором никому и никогда нет до тебя дела, пусть даже этот дворец прекрасен и напоминает о семье, которой у тебя никогда не было, но о которой ты мечтал несколько сотен лет? Лави глубоко вздохнул, прикрывая глаза и заставляя себя не думать обо всём этом — о потерянной возможности, о великолепном желании остаться здесь, — и сухо усмехнулся, вновь надевая на лицо привычное безразличие как маску. Он же таким и был: спокойным и расчётливым, разве что совсем немного безумным, как и та самая русалка, но это к делу уже совершенно никак не относилось, потому что сумасшествие, как известно, передавалось по воздуху, а из всех знакомых этой зубатки только он был дольше и чаще всех с ней. Какая ирония, однако, а. Он единственный во всём океане, кто осмелился пробыть с ней почти полгода, ожидая её пробуждения. Лави встряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли, и недовольно скривился: солнце уже упало в море, а он так хотел посмотреть на закат. Парень усмехнулся, решая, что ему просто вновь не повезло, и развернулся, чтобы направиться в библиотеку, как вдруг ошарашенно замер. Рядом с ним, оперевшись на балконные перила, стоял Адам.  — Я смотрю, ты скучаешь, да? — мягко улыбнулся император и покачал головой. — Только вот вопрос в том, по ком или по чему ты скучаешь? Парень окинул его настороженным взглядом и скованно пожал плечами. Такое расположение ему было чуждо, хотя мужчина всегда был с ним добр. Но просто это… это была очень осторожная доброта, какая-то почти отстраненная. Для посторонних — а ведь даже к Алане он отнесся теплее, чем к нему, хотя Алана тут в первый раз, в отличие от него.  — Старик далеко, я беспокоюсь, — коротко отозвался Лави, стараясь как можно спокойнее и отстраненнее себя вести. Он не хотел углубляться во все это, рассказывать кому-то постороннему о своих мыслях и тревогах. Это было неправильно для него, неправильно — раскрывать себя. Адам протянул руку, рассеянно поглаживая его по плечу, и прицокнул языком, как будто совершенно не представляя, что тут сказать.  — Знаешь, наш с Майтрой отец умер очень рано, — вздохнул он, снова устремляя взгляд на горизонт, — и нам тоже казалось тогда, что мы никому не нужны, и дела до нас никому нет. Лави дернулся от ласковой руки старика — и замер на месте, не представляя, что ему предпринять, если тот говорит такое. Ведь если… если он говорит — то он знает. Но откуда он может знать? Неужели… неужели Панда ему сказал?..  — Тебе не стоит продолжать бояться, — между тем, бросив на него понимающий взгляд, произнес Адам. — Хотя я уверен, что сейчас ты меня не послушаешь, — улыбнулся он сокрушенно. — Но я понимаю. Правда, я понимаю. Лави ощутил, что позорно хочет сбежать. Вот прямо именно сбежать: сверкая пятками, не оборачиваясь, убежать и больше не видеть этого понимающего золотого взгляда. Адам же никогда так не смотрел! Или это Лави опять всё пропустил мимо себя? Сожри всех манта. Потопи всё манта. Унеси всё в пучину к манте. Лави отшатнулся от мужчины, который вновь перевёл взгляд на горизонт, где небо было ещё окрашено в розовый и красный, и просипел, не ощущая под ногами твёрдой земли: — Вы… знаете? Если Адам и правда всё знал, тогда… почему… почему ничего не сказал? Никак не показал этого? Почему даже не намекнул? Не хотел навязываться? Не желал заставлять парня делать выбор — между стариком и дворцом? Чего мужчина добивался этим? Или же Лави и правда вновь всё проморгал? Проморгал — потому что был занят лишь собой и своей ненавистью. Потому что не обращал внимания на императора и его отношение к себе. Потому что до самого конца не желал верить, что Панда мог умереть, оставив его одного. Император ласково улыбнулся.  — Знал, конечно, — согласился он без обиняков. — Мне уже давненько про это все рассказал твой дед. Вы тогда гостили во дворце два месяца, потому что я попросил его перевести мне несколько книг с одного из северных языков. Близнецам было, наверное, лет по десять… Лави смотрел на него во все глаза и просто не представлял, что в таком случае можно вообще сказать. Потому что если это действительно было так, то Адам знал все еще пятнадцать лет назад. И что он не… не…  — Почему вы сказали мне сразу? — глухо выдавил парень, просто не зная, куда деть себя от смущения, стыда и чувства… чувства внезапно обуявшей его благодарности. К Панде — и к Адаму. — Ведь если вы знали…  — Я не хотел заставлять тебя выбирать между образом жизни, который тебя устраивал, и образом жизни, который мог тебе по душе и не прийтись, — пожал плечами мужчина. — Решил, что если захочешь, то сам придешь, и принуждать тебя ни к чему. Ты ведь знаешь, — он вновь улыбнулся, — здесь тебе рады. И Тики, и близнецы, и я. А уж Вайзли обычно как по тебе скучает! Лави совсем смешался, ощущая себя дураком и трусом, и с огромным трудом подавил желание втянуть голову в плечи.  — И даже В-вайзли? — удивленно выдохнул он; младший брат Тики был болезненным для члена императорской четы, но очень смышленым парнем — почти как Мана, только младше на несколько лет и ехиднее раза в три. С ним всегда можно было интересно поговорить и развлечь себя (и вообще-то дело было не только в этом), но даже Вайзли… он ведь жил своей, совершенно другой жизнью. Его вчера и на ужине вроде не было, хотя его брат прибыл после долгого путешествия. — Разумеется, — как нечто общеизвестное выдохнул Адам, и Лави, ощущая, как губы растягивает счастливая улыбка, растерянно хохотнул. — Просто он снова болен, — мужчина расстроенно покачал головой, и парень тут же взволнованно вскинулся, надеясь, что у Вайзли ничего серьёзного в этот раз не было. Тот вообще слишком часто валялся с лихорадкой, а когда Лави был здесь в последний раз, на юношу было страшно смотреть: весь в язвах и красных пятнах. Адам, явно заметивший беспокойство на лице парня, успокаивающе улыбнулся и поспешил уверить его: — Лечится своими же изобретениями в своей любимой лекарской академии, так что ничего страшного, — Лави облегчённо выдохнул, и мужчина тяжело вздохнул. — Да только пока не стоит ему утомляться особо. Вот я и велел ему оставаться в своих академических пенатах… — он хохотнул, покачав головой, и усмехнулся. — Он ужасно обиделся, но так пока будет лучше, а потому… сходи навестить его, а? — А? — непонимающе переспросил Лави, на самом деле, и сам уже подумавший заскочить к другу. Адам улыбнулся самым кончиком губ. — Навести его, — повторил мужчина. — Расскажешь про путешествие, повидаешься, а то он тут с ума от скуки сходит. Парень прикусил изнутри щеку, боясь, что его улыбка станет по-дурацки широкой и ненормальной, и резко кивнул. Наверное, вышло даже слишком резко, потому что император разулыбался, явно обрадовавшись его энтузиазму, и… и вдруг коротко, но крепко его обнял.  — Ты всегда можешь рассчитывать на семью, — сказал он ему, и Лави ощутил себя таким маленьким и несмышленым, что стало даже смешно, ведь он был в несколько раз старше. — Прости, что не сказал тебе этого раньше.  — Простите, что я такой дурак, — усмехнулся в ответ парень, растерянно ероша себе челку. — Столько лет на свете живу, и все эти годы не видел дальше своего носа — не бред ли? Адам похлопал его по спине и подмигнул.  — Все нормально, — заметил он легко, — дети всегда отличаются некоторым эгоизмом, уж ты мне поверь, я-то знаю. Лави прыснул, впервые за все последнее время ощущая себя достаточно легко, чтобы действительно рассмеяться, и кивнул.  — Спасибо вам, правда, — чувствуя, как позорно краснеет, поблагодарил мужчину он. — И за поддержку, и за совет. Я… действительно давно не виделся с Вайзли, обязательно загляну к нему. Расскажу про его братцев. Адам понимающе усмехнулся, заставляя Лави заподозрить, что тому было всё известно. — Правильное решение, — хохотнул он, — а то ни у одного из этих братцев не было времени, чтобы заскочить к нему, — посетовал мужчина, тяжело вздыхая, и устало облокотился о перила, прикрывая веки. — А я, наверное, всё же пойду, а то заискались меня служанки, — глухо рассмеялся Адам, и Лави, кивнув, помог дойти медленно переставляющему ноги императору до угла, на котором они и расстались. Парень тут же замаскировался под стены, оглядываясь по сторонам, и торопливо направился к выходу из дворца, намереваясь дойти до лекарской академии незамеченным — ему не хотелось, чтобы после такого тайного визита под покровом уже опустившейся ночи про него с Вайзли поползли разные слухи. И хотя вероятность этого, если уж начистоту, была невероятно мала, Лави предпочёл думать именно о слухах, а не о том, что просто стесняется своего воодушевлении от простого похода к другу, с которым так давно не виделся. Наверное, тот вновь совершенно оброс, отчего постоянно носил повязку, собирая волосы, а ещё явно похудел, став ещё тоньше обычного, а ещё неоспоримо обжёг себе все пальцы во время очередных опасных опытов. Лави любил болтать с Вайзли — из всех братьев он был самым, наверное, адекватным и лёгким в общении. С близнецами парень не выходил за рамки вежливого приятельства, а Тики мог назвать хорошим другом, но Микк постоянно раздавал ему тумаки, смахивая больше на старшего брата. И только с Вайзли Лави чувствовал себя на своём месте — а потому и общаться любил больше всего именно с ним. В лекарской академии — огромной и почти не уступающей по красоте дворцу — было тихо: охранники посапывали на постах, одинокие студенты, засидевшиеся в библиотеке, сонно зевали, и лишь шум прибоя доносился со всех сторон. Лави, продолжая маскироваться под стены, осторожно крался по коридорам, пока не дошёл до нужной комнаты — лаборатории Вайзли, которая служила ему заодно и спальней. Дверь была приоткрыта (потому что этот идиот никогда не следил за замками), и вошел парень без труда. И — застыл на месте, до крайности возмущенный увиденным. Бедовый отпрыск своего не менее бедового отца сидел за столом и сосредоточенно что-то кропал с пухлую тетрадь, а в паре дюймов от него стояла горелка с тлеющим на ней… чем-то. Нечто было невероятно вонючим и до крайности сильно чадило. И Вайзли, которому становилось плохо от резких запахов, даже если они приятные (Лави когда-то по неосторожности привез ему благовония из-за моря — ведь друг никогда не был за пределами Поднебесной — и после этого поклялся себе, что больше не будет делать таких сюрпризов), уже определенно тяжело дышал. Вот идиот. Глупый, глупый, глупый мальчишка!  — Что, окончательно себя угробить решил? — весь благодушный настрой как ветром сдуло — Лави сам не знал, по какой такой причине, но он ужасно рассердился. Уж не потому ли, что совсем недавно сам император, знающий все о своих проблемных отпрысках, сказал, что ему будут рады? Лави очень хотелось иметь настоящую семью. Наверное, именно поэтому он подошел к столу и решительно отодвинул из-под носа у друга горелку. И только после этого тот соизволил поднять голову. И — замер в неком подобии ошеломления, тут же перестав недовольно поджимать губы. Свои тонкие бескровные губы. Лави вздохнул. Вайзли действительно выглядел очень болезненно, как будто даже не тень того же Тики или Неа, пышущих здоровьем, а тень их теней. И почему все в клане у потомков Элайзы распределялось так неравномерно?..  — Лави? — недоверчиво хлопнул глазами этот бедовый потомок, однако будто совершенно не удивившись его приходу. Как будто они в последний раз разговаривали не полгода назад почти, а, скажем, только позавчера. — А почему ты не с Пандой? Вы же вроде как в какую-то очередную страну ездили… — здесь он как-то почти обиженно закусил губу и пожал плечами. — Я думал, вы там задержитесь и пробудете дольше. Лави, вскинув бровь, недоверчиво вслушался в неловкое приветствие. Какой-то Вайзли был странный. И — слишком бледный. И тонкий. Могло статься так, похоже, что слезы морской ведьмы не только Адаму потребуются. Интересно, она уже опаивала императора или еще не успела? Конечно, слёзы зубатки не смогут вылечить юношу от его вечных болезней, но он хоть точно не умрёт в течение одной из них. Лави встряхнул головой, не желая думать о плохом, и тускло улыбнулся, пытаясь успокоить вновь взволнованно замахавшего ладонями Вайзли. — Мы на обратном пути на Тики и его компанию наткнулись, ну и пришлось… в общем, Панда меня одного отправил, а сам поехал дальше, на север, — быстро отчитался он, наблюдая, как юноша смотрит на него, и стараясь не думать, почему внутри всё трепещет от радости. Но как же давно всё-таки они не виделись! Как же много ему хотелось рассказать! — Ты же знаешь, что брат твой русалку во дворец притащил? Юноша вытаращился на него, чуть не выронив из рук колбу, в которой что-то мешал, и мелко замотал головой. — Так что-таки это была правда? Они нашли её? Самую настоящую русалку? — ошалело поинтересовался Вайзли, и Лави кивнул, едко усмехаясь. Ну конечно, почти никто же, кроме Маны, из отпрысков императорской семьи уже и не верил в то, что сирены существуют. Хотя слухи про войну на севере распространялись быстро, все воспринимали так называемых сирен за местные народы, владеющие могущественной магией и берущие своё начало от народа морского, который якобы с полтысячелетия назад вымер. Люди такие… глупые. Верят в то, что хотят, в то, чего им не видно — лишь потому, что не могут не верить. Потому что слишком пугливы. Лави тяжело вздохнул, заставляя себя не думать об этом, и кивнул. — Самую настоящую, — подтвердил он. А ещё, знаешь, некий тритон был с тобой всё это время, но знать тебе об этом совершенно необязательно. Или обязательно?.. Но только попозже. Намного позже. Уж точно не сейчас. Вместо этого Лави решил наябедничать другу на Тики, который на этой русалке решил жениться. — А между прочим, эта русалка охмурила твоего брата старшего, — заявил он с невероятно довольным видом. — Того, который родной тебе, в смысле. Вайзли так и застыл с открытым ртом, глядя на друга во все глаза и явно не зная, что ему сказать и стоит ли вообще верить его словам. Но в конечном итоге свою роль сыграло то, что Лави никогда ему не врал. Ну, то есть это Вайзли так думал, а на самом деле Лави врал как минимум единожды — о своем происхождении. — Серьезно? — выдал он наконец шокированно. — Нет, правда?! Что же это за русалка такая? Я думал, она древняя как манускрипты из нашей библиотеки! — Ну так она и так древняя, — усмехнулся Лави, пожимая плечами, и Вайзли недоуменно нахмурился, явно не понимая, что имеет в виду парень. — Они живут по отличным временным промежуткам? — тут же, однако, собравшись, заинтересованно спросил он и задумчиво замычал на кивок. — Любопы-ы-ытно, — протянул юноша, вновь уйдя с головой в своим размышления и чиркая что-то карандашом в толстый блокнот. Лави хмыкнул, давно привыкнув к привычке друга отвлекаться на свои исследования или различные научные мысли, и потрепал Вайзли по голове, заставляя того в ту же секунду замереть. И — обернуться к нему с удивлением на лице. Лави ощутил, как щёки готова залить краска, а с волос — посыпаться всполохи, и моментально отдёрнул руку, неловко хохотнув. — Они просто воспринимают время по-другому, но ты прав: живут они и правда в отличных от человеческих годах, — постарался как можно спокойнее проговорить парень, не обращая внимания на то, как Вайзли тут же деловито принялся слушать его и записывать необходимое в тетрадь. А потом вдруг юноша встал и крепко обнял его, вынуждая удивлённо выдохнуть. А ещё сердце у Лави забилось так, словно желало вырваться из грудной клетки. — Я рад, что ты вернулся, — улыбнулся Вайзли, щёлкая остолбеневшего парня по носу. Лави чуть улыбнулся, определенно не зная, куда деть свое непрошенное смущение (которое почему-то проснулось именно сейчас), и, чтобы не тормозить разговор и не давать другу поводов для каких-либо подозрений, согласно кивнул:  — Я тоже. Они проговорили до поздней ночи — про заморские княжества, про нашумевшие в Поднебесной последние праздники, про Алану (Лави старался быть объективным, но вышло забавно), про императора… И еще — про близнецов. Лави обмолвился, что между ними многое произошло — между ними всеми вообще многое произошло, но это не так уж и важно — и что Адам слету их раскусил, и Вайзли хохотал так, что в итоге ему пришлось пересесть из-за стола на кровать — упрямого дурака немного шатало, а он все равно сидел за своими опытами.  — Наконец-то, — закатил глаза он, немного успокоившись, хотя так и не прекращая посмеиваться иногда, — а то в семье уже только что не спорили на то, когда же у Неа терпение лопнет. Новость о братьях, кажется изрядно его оживила и освежила. Щеки у Вайзли стали не такими бледными, а глаза мягко засияли. Правда, ненадолго. И Лави почти знал, в чем тут дело. Уж не старик ли говорил, что ни один из этих разинь так к нему и не заглянул?..  — А ко мне даже не зашли, — действительно вздохнул парень. — Скоты домашние, что про них сказать. Лави закусил губу, пытаясь не показывать, что ему и правда было обидно за то, что ни один из братьев не навестил его, хотя были они тут со вчерашнего вечера. Нельзя было, что ли, хотя бы на минутку заскочить? Неужели это было так трудно? Близнецы явно были заняты лишь собой, хотя и Тики недалеко от них ушёл: вероятно, вновь миловался с зубаткой, наплевав на морские законы. — Ты… ну прости их, — однако неловко пожал парень плечами, и с его губ сорвалось быстрее, чем он смог осознать: — Давай я к тебе и завтра тогда приду? Вайзли взглянул на него с едва скрываемой надеждой, заставляя вновь чуть ли не покрыться краской незнакомого и явно лишнего сейчас смущения, и обрадованно выдохнул: — А тебе и правда не сложно?.. И столько в его голове было надежды, словно юноша… ужасно хотел, чтобы Лави приходил к нему как можно чаще, но никогда не мог об этом сказать. Хотя как он мог о таком попросить, и то верно: у Книгочея-то, который колесит по миру и записывает историю. Которому не предстало задерживаться на одном месте дольше положенного. — Конечно, нет, — ответил Лави, чувствуя, что просто не может ему отказать. Что не может соврать. Потому что тоже хотел приходить к хилому болезненному парню как можно чаще. Вайзли просиял.  — Тогда очень хочу! — согласился он, снова став как будто румянее и живее. И даже хохотнул: — Должен же кто-то меня тут слушать и развлекать, а то томлюсь тут как пленник в темнице! …или как девица на выданье, подумал Лави — и мотнул головой, прогоняя эту мысль. Друг может смертельно обидеться на какую-то такую шутку, потому что к женщинам и девушкам имел отношение… никакого отношения не имел, в общем. Он с ними общался немногим чаще, наверное, чем Мана. Но если императорский сын стеснялся, бедовый сын своего отца сыпал едкостями направо и налево, и его даже в академии женщины не любили. Уж не потому ли, что он даже вязал лучше них? Лави все-таки хохотнул, стоило только вспомнить про «домашнее» увлечение друга, за которое тот брался, когда его не допускали до вожделенных пробирок, и даже задался вопросом о том, действительно ли Вайзли лечится собственными изобретениями или это просто отмазка, чтобы не жить в замке все время болезни?.. Ведь вязание — это хорошо, но в замке парень мог только этим и заниматься, потому что лабораторий там никогда не было — императорская чета берегла детище Дориана, и никому не хотелось, чтобы древние стены повредил какой-то случайный взрыв. А Вайзли же был ужасно гиперактивным несмотря на все свои болячки, слабости и постоянные недомогания. Иногда Лави даже ловил себя на том, что боится, что юноша мог по дороге потерять сознание и как-нибудь неудачно упасть. Или нести вновь огромную стопку необходимых документов в одиночку и запнуться где-нибудь на ровном месте, полететь по лестнице и переломать себе все кости. И много чего ещё могло с ним случиться, на самом деле. С такой-то жаждой чем-либо заниматься. — Ты чего хохочешь? — с наигранной обидой поинтересовался Вайзли, щёлкая его по носу и отвлекая от своих размышлений. — Да так, — смешливо фыркнул Лави, уворачиваясь от ещё одной попытки щёлкнуть его, и показал юноше язык. — Секрет. Вайзли с иронией закатил глаза, взглянув на часы, и широко зевнул, встряхнув после этого голову. — Я бы рад с тобой ещё поговорить, но меня в сон клонит так, что я чуть ли не падаю, — растерянно признался он так, словно не хотел ложиться, а желал и дальше продолжить их бессмысленные, на самом деле, разговоры, но Лави понимающе улыбнулся, легко ударяя друга в плечо, и пожелал ему спокойной ночи. Через несколько минут, когда он, вновь замаскировавшись под стены (и это не потому, что стеснялся, а потому, что слухи могли поползти не самые приятные, именно так), выбирался из академии, парень думал, что ему хотелось бы приходить к Вайзли чаще. Кроме того, осуществить это было просто, пока Лави находился в столице — ему ведь все равно особенно нечего было делать, а Вайзли… он был хорошим парнем — и другом — и мог стать замечательным способом отвлечься от мыслей про Алану и семью. Ведь когда ты беспокоишься за кого-то другого, на свои самокопания просто нет времени. Когда Лави вернулся в замок, было еще не так уж поздно — всего четверть десятого, — и потому парень решил не откладывать замеченное себе перевоспитание Тики в долгий ящик. Он на самом деле искренне надеялся, что друг еще не ополоумел от любви и не сидит рядом со своей возлюбленной ведьмой, сторожа ее сон, поэтому, когда все же заскочил к Алане в комнату, чтобы на всякий случай это проверить, вздохнул с облегчением. Девушка мирно спала, разметавшись на кровати, и чужое присутствие в ее комнатах создавали только несколько горящих по углам свечей. Лави заподозрил, что это было сделано специально, чтобы ей не было страшно, но поспешно отогнал эту мысль, дабы не дать развиться в своей груди новому чувству к этой зубатке, ибо для этого было еще рановато, пусть он и оказался к ней все-таки очень привязан. Именно поэтому, поспешно убравшись из ее комнат, он направился непосредственно в покои Тики (которые грозили вскоре превратиться то ли в семейные пенаты, то ли в супружескую спальню) и с облегчением, перемешанным с негодованием, нашел его там. Оказалось, что Микк занимался с Изу грамотой. Этот факт Лави немного смягчил. Потому что если бы этот околдованный сейчас занимался бы чем-нибудь другим, а не обучением своего сына (так странно было называть мальчика сыном Тики), парень бы сейчас точно бы разругался с ним. — Ты вообще помнишь, что у тебя братья есть? — сходу поинтересовался Лави, надеясь застать мужчину врасплох, чтобы у того не было даже и времени на придумывание ответа или оправдания. Изу крупно вздрогнул, отрываясь от прописи и стремительно приподнимая кисть над столом, чтобы бы не пустить кляксу на бумагу, и удивлённо посмотрел на парня своими светло-голубыми глазами. На его голове, расправив крылья, грыз какую-то сладость Тим, и Лави в который раз удивился, какого манты духи не сторонятся этого мальчишку. Тики вскинул голову, глядя на него со святым недоумением, и брови его поползли вверх.  — Помню, конечно, — отозвался он негромко и удивленно выдал: — А в чем, собственно, дело?  — А в том, что надо изредка навещать своих больных родственников, — Лави сердито поджал губы и скрестил руки на груди, опираясь спиной на дверной косяк. — Вайзли обижен, — заметил он как бы между прочим. — У вас всех сегодня был целый день, и если Неа и Мана… ну дракон с ними, они друг другом заняты, то ты мог бы взять малька, — парень кивнул на притихшего Изу, — и навестить его. Вайзли болеет, но ему настолько скучно, что он снова сидит за своими опытами, которые уж точно не влияют на его здоровье благотворно. Микк в ответ на это прикусил губу и опустил голову. Если честно, Лави не сомневался в его здравомыслии и способности признавать свои промахи, но все же теплилось где-то внутри него подозрение иногда, что Алана все-таки свернула ему мозги набекрень со своими тайнами и проблемами. Нет, он понимал, что ей нужна помощь (ему самому нужна была помощь, если говорить начистоту, но он стеснялся ее попросить), но ведь Тики не должен забывать и о семье. О людях, с которыми провел большую часть жизни. — Ты прав, — с тяжёлым вздохом вдруг сказал мужчина и виновато поджал губы. — Спасибо, Лави, я идиот, — он перевёл взгляд на застывшего парня и улыбнулся. — Напоминай мне про это иногда, ладно? Напоминать? Иногда? А как же щелбан? А как же шаловливый порыв ветра? А как же, манта раздери, покровительственный взгляд я-всё-знаю-мелочь? Лави неловко хохотнул, чувствуя себя мальчишкой несмышлёным, и заторможено кивнул, понимая, что ведёт себя как идиот. Сколько вообще прошло времени с последнего раза, когда он себя вообще так вёл? Ха, кажется, идиотом парень был все эти четыре сотни лет. — Ладно, — ответил все же Лави, растерянно потерев шею. Ему это было очень странно — то, что Тики так легко соглашается с подначками в свою сторону и даже принимает их. Да, он признавал свои промахи, но ведь… ведь каждого из них можно было понять, разве нет? То есть, ну… о, сам Лави сходил к Вайзли только после того, как Адам ему это предложил, хотя думал о друге все время поездки с Пандой, потому что когда они отбывали от столицы, бедовый сын своего отца тоже был очень болен и даже не пришел на пирс, чтобы попрощаться. Так что Лави ли было судить Тики? Он ведь не знал, что творится в голове друга.  — Если хочешь, можем завтра вместе к нему сходить, — предложил парень, сглаживая неловкость. — Вайзли обрадуется, хотя уже успел окрестить своих эгоистичных братьев скотами, — он весело сморщил нос, и Микк, словно отмерев, рассмеялся.  — Конечно, — согласно кивнул он. — Но пока мы не идем к Вайзли, может, присоединишься к нам? Поможешь мне учить моего малька, — здесь мужчина ухмыльнулся, и Изу, до этого как-то пугливо вжимающий голову в плечи (докатился, подумал Лави со смесью разочарования и стыда, уже даже ребенок тебя боится), удивленно распахнул глаза. — Потому что в объяснениях я все-таки не мастак… Парень на секунду задумался — и пожал плечами, подходя и присаживаясь рядом. А почему бы, манта побери, и нет? В таком темпе прошло два дня: он ходил к Вайзли, в присутствии которого сердце колотилось как сумасшедшее, закапывался книгами в библиотеке, оккупировал дворцовый бассейн, наслаждаясь солнечными лучами и доносящимся шумом волн, общался с Тики и обучал грамоте оказавшегося довольно милым Изу. И совсем иногда — заходил к ведьме, пока никто его не видел. Он не мог понять зачем делал это, но, опять же, к зубатке его тянуло — да и во сне она выглядела настолько безобидно, что даже и нельзя было подумать, что она и являлась той безумицей, которая топила и убивала людей и на которую устраивалась грандиозная и единственная в своём роде охота. Лави не желал думать об этом, но постоянно возвращался мыслями к той самой охоте, о которой слышал только из уст управителей, которые подавляли, по сути, восстание. Морской народ всегда был слишком верующим — а потому было совершенно неудивительно, что они решили принести в жертву среброволосую ведьму, наплевав на то, что она была царевной и русалкой. Лави ходил к ней в спальню и вспоминал те почти полгода, что провёл рядом со спящей Аланой — что было единственным разом, когда она была спокойной и не безумной, будучи запертой в бухте. И спустя два дня, в один из таких бесцельных походов, русалка вдруг раскрыла глаза и счастливо потянулась, трепеща жабрами и щёлкая позвонками. — Ну что, выспалась? — с издёвкой спросил Лави, на самом деле, слегка шокированный, что она проснулась именно сейчас. Наверное, стоило позвать Тики. Наверное, стоило вообще по-тихому сбежать отсюда, пока его не заметили. Алана вздрогнула и перевела на него удивлённый взгляд, после чего светло улыбнулась. — Ещё хочу, если честно. Но больше пока нельзя. Парень хмыкнул.  — И правильно. А то твой муженек столько всего интересного про тебя не знает, — заметил он, наплевав на то, что его могут хорошенько отколотить хвостом. В конце концов, душевное здоровье Тики ему было дороже, так что стоило узнать, что у зубатки на уме, раз она позволила мужчине выпить своей крови. Алана вскинулась так резко, словно не потягивалась только что лениво, а так и сидела, готовая напасть в любой момент. Ее бледные щеки покрылись красными пятнами, и это было так странно, что Лави на секунду даже опешил.  — О-откуда т-ты з-знаешь? — выдохнула девушка крайне смущенно, как будто даже не собираясь его колотить, а напротив — опасаясь того, что это он ее поколотит и как-то словно бы бессознательно отодвигаясь к другому краю кровати.  — Про муженька? — Лави завел глаза. — Откуда надо, оттуда и знаю, глупая зубатка, так что лучше тебе сразу рассказать мне, что ты планируешь, а не юлить. Тики чуть удар не хватил, когда он увидел, что ты не просыпаешься! Какого манты ты вообще не предупреждаешь его о таких важных вещах? И ведь вроде любишь, а того и гляди в гроб загонишь! — сказал и сам удивился горячности своей тирады. И — понял, что Алана от удивления не стала особенно ревностно допытываться, откуда ему известен такой пикантный факт. Вместо этого она опасливо сжалась, упершись спиной в изголовье, и, метнув нечитаемый взгляд (Лави отчего-то показалось, что там плескалась злость) на свой хвост, остервенело накрыла его покрывалом — парень проследил, как длинный шрам скрывается под мягкой тканью и только после этого понял, что всё это время бессовестно пялился на её увечья. — А от этого есть какая-нибудь разница? — низким голосом проговорила Алана, сводя брови к переносице и словно бы пытаясь взглядом прожечь в Лави дырку. И если бы он не знал, что зубатка с огнём совершенно никак не дружит (даже боится), то точно бы отшатнулся, стремясь скрыться он пронзительных серых глаз. — А то, что Тики за тебя переживает и постоянно волнуется, тебе ни о чём не говорит? — едко поинтересовался он, чувствуя, как внутри вновь разгорается этот пожар ненависти к ней. Глупая, глупая, глупая безумная идиотка, так долго пробывшая в одиночестве, что совсем разучилась общаться с людьми! Алана гневно поджала губы, явно не желая рассказывать своих мыслей, и Лави ядовито усмехнулся, желая — просто наконец желая — понять, что же было у неё на уме. Потому что русалка же и правда любила Тики. Но своим поведением приносила ему больше бед, чем радости. — Так и будешь молчать и прожигать меня взглядом, ведьма? — язвительно хмыкнул он, и девушка возмущённо втянула воздух, угрожающе наклоняясь, словно готовая в любой момент кинуться на него. — А был смысл в том, чтобы говорить ему? — на одной низкой спокойной ноте проговорила Алана, ни разу не вильнув голосом — словно и не она сейчас внушает в Лави этот первозданный трепетный страх. Тот самый страх, когда начинаешь драться с этой безумицей. С жрицей, которая без какого-либо интереса направляет на тебя свою тонкую коралловую ладонь — и бурную огромную волну, норовящую потопить под собой.  — О, вот как? — парень прикусил изнутри щеку, собирая всю свою волю в кулак, и сердито вскинул подбородок. — Тогда нет, наверное, смысла говорить, что Тики хочет твоей руки у царя просить, да? — выдал он на одном дыхании и замер, наблюдая с затаенным торжеством, как меняется взгляд русалки от одного только смысла этих слов.  — Что?.. — только и произнесла она одними губами, ошеломленно приоткрывая рот и застывая на своем месте, изумленная и недоумевающая. И — не на шутку обеспокоенная услышанным. И немудрено — Лави сам, честно сказать, струхнул, когда Тики только сказал ему об этом. Но мужчина говорил так решительно и неколебимо, что сразу же стало ясно — его никаким образом не получится отговорить, а потому — лучше стоять в сторонке, страхуя его и не давая ему оступиться.  — Только то, что ты слышала, — сердито выплюнул он, чувствуя, как страх перед Аланой окончательно истаивает. — И не думаю, что у тебя выйдет переубедить его — лучше вообще молчи о моих словах, если не хочешь нарваться, ясно? Он это уже явно давно для себя решил, и его никакая сила не собьет с намеченного пути.  — Но это опасно! — девушка всплеснула руками и тут же обессиленно упала на подушки, как будто не зная, что предпринять в таком сложном случае, но не в сила сидеть на месте. — Отец ведь может его убить, как ты не понимаешь?!  — А ты — можешь убить его достоинство, — фыркнул парень и с вызовом скрестил на груди руки. — И вот хочешь, я тебе отвечу на правах давнего друга, что для него важнее? Алана убито покачала головой, явно и сама догадываясь о том, что уж точно не жизнь (ибо есть ли смысл в жизни бесславной, опозоренной и одинокой — ведь русалку могли все-таки забрать).  — Но… — она горестно закусила губу и вскинула на Лави загнанный взгляд, совершенно теряя сходство с ужасающей морской ведьмой и становясь испуганной беспомощной девчонкой, которой не то что пятисот — даже и двадцати ни за что не дашь. — Но что тогда делать, а?..  — Обогнать его? — тритон присел рядом с ней на самый край кровати и потер руками лицо. — Слушай, я тоже ужасно не хочу его смерти, но для того, чтобы все остались в живых, вам надо действовать сообща. Алана посмотрела на него, долго не отводя взгляда, и вдруг вокруг них соткался из воздуха водный пузырь — явно для того, чтобы никто случайно не услышал их разговор. — Как? — выдохнула она наконец, и её серые глаза… Лави поймал себя на том, что смотрит в них, утопает в них, и это была не та бездонная бездна, в которой тонули крошившиеся корабли, не та страшная пучина, в которой гибли невинные люди, умоляя спасти и получая в ответ лишь пустую сумасшедшую улыбку, — нет, это было тёплое озеро, прогретое солнечными лучами. Как долго парень лишал себя этого? Как долго игнорировал этот нежный омут, в котором мог бы и сам найти спасение? …четыреста лет, Лави. — Сначала всё же объясни мне, — начал парень, отвлекаясь от своих мыслей (которые грызли его, грызлигрызлигрызли подобно мышам, грызущим зёрна), и проследил, как Алана растерянно отводит взгляд, кутаясь в тонкое покрывало, явно понимая, что же ему хотелось спросить. — Почему ты не сказала ему про кровь? Девушка сглотнула, закусив губу, вмиг став неуверенной девочкой, совершенно влюблённой и волнующей девочкой, и тихо шепнула: — Я не знала, надо ли ему это было. Лави возмущённо вздохнул, желая разразиться новой гневной тирадой в защиту и оправдание Тики, но зубатка тут же продолжила, не давая ему и слова вставить: — Он так молод, понимаешь? Ему всего двадцать пять, — и столько тоски, столько грусти было в её голосе, что парню ничего не оставалось, кроме как горестно вздохнуть, напоминая себе, что эта ведьма — неадекватная и пробывшая взаперти большую часть жизни его тётка.  — А ты его об этом спросила? — Лави вытянул губы трубочкой и вздохнул. — Ведь не спросила же? Хочет ли он остаться с тобой навсегда и все такое? Алана в растерянности хрустнула пальцами.  — Ну… он говорил, что хотел бы… видеть меня своей женой, — промямлила она едва слышно. — То есть… он… он спросил, хочу ли этого я, — здесь русалка закусила губу и внезапно выпалила, отчаянно краснея: — И у него был такой вид, будто он просто умрет на месте, если я скажу ему «нет»! А я и не собиралась! Я же люблю его, понимаешь?! Лави втянул носом воздух, внушая себе, что к ненормальным, чересчур экзальтированным дамочкам надо быть терпеливее, и вкрадчиво переспросил:  — То есть он тебе замуж предложил за него пойти, и ты согласилась, но при этом смолчала о том, что если он выпьет твоей крови — это будет считаться за обряд бракосочетания, так? — Алана сжалась под его тяжелым взглядом как нашкодившая девчонка и мелко закивала. Парень поник плечами. — Так какого дракона ты комедию тут ломаешь, а?! Он молод, ему всего двадцать пять! Вот только ведет он себя умнее тебя раза в три!  — А если ему надоест?! — в голосе девушки послышались малость истерические нотки. Она снова вскинулась. — А если он разлюбит меня?.. Ему ведь будет в тягость мое общество, я же долгожитель уже сейчас, да и еще жить буду, если не сдохну…  — А то, что ты его обрекла на жизнь почти что в тысячелетие, тебе ни о чем не говорит, нет? — с терпением все-таки были проблемы. Лави заметил, как снова начинает повышать голос, и стиснул зубы. Русалка неловко пожала плечами и выдала, явно сама не веря в свои слова и просто, как видно, жаждая отбиться хоть таким аргументом. — Так люди всегда носились за долголетием! И это был бы хороший аргумент, кстати. Вот только речь шла о Тики, и здесь подобное условие не котировалось от слова «совершенно». — Тики не из их числа, глупая зубатка, — холодно процедил тритон, выпячивая подбородок и мысленно костеря дурочку на чем свет стоит, — и если ты еще раз оскорбишь его недоверием, я передумаю помогать тебе, ясно? И тут Алана взглянула на него так зло и ядовито, что внутри к Лави что-то дрогнуло, желая спрятаться, но, манта её сожри, он ни за что не спасует перед этой зубаткой, хоть тысячу раз она будь царевной и морской ведьмой! — А ты, что, — язвительно начала девушка, кривя губы в ломанной издевательской ухмылке, — захотел мне вдруг помочь? Лави возмущённо раскрыл рот, шумно втягивая воздух, но так ничего не говоря, и замер. Она лишь со злости. Лишь для того, чтобы как можно больнее кольнуть — своих-то шипов для этого ведь уже не было (а те, что на руках, были почти что бесполезны — особенно, против него, такого же носителя такой же ядовитой крови и таких же шипов). Лишь чтобы ощетиниться и не ковырять очередную коросту, которая явно скрывает под собой только-только переставшую гноиться рану. Лави прекрасно понимал её. Потому что сам был таким же. Потому что, как-никак, а был её племянником. А потому и поступил он именно так же: — Ох, тогда сама, ведьма, и разбирайся, — в гневе прошипел Лави, разбивая пузырь тонким всполохом огня и не желая даже смотреть в сторону этой лелеющей свои коросты зубатке. Теперь ему надо было как-то себя утешить. Лави бурей промчался по коридору и уже почти выскочил из дворца по направлено к главной площади столицы, где монументом высилась громада имперской академии, но буквально на выходе столкнулся с удивленно замершим от такого приветствия Тики. Тот шокированно хлопнул глазами и мягко отстранил Лави от себя, придерживая за плечи. — Все нормально? — тон у него был обеспокоенный. Отметил, откуда выскочил тритон? Или что-то еще? — Лави, эй! — Чего тебе? — огрызнулся парень, поджимая губы и заводя глаза. — Беспокоишься за свою рыбку? Микк вздохнул и потер лоб рукой. — Я за вас обоих беспокоюсь, — отозвался он предельно спокойно. — И если вы опять поссорились, это ужасно, правда. Не мне судить вас двоих, но вы оба очень близки мне, и я не хочу вас терять из-за того, что вы друг друга не переносите, понимаешь? Лави замолк, тут же снова ощущая себя рядом с мужчиной глупым и неопытным, несмотря на то, что старше был на много десятков лет. Потом — прикусил губу и вскинул на Тики глаза. — Дело не в этом, — тихо сказал он, — а в том, что ты мой друг, и я не хочу, чтобы тебе было плохо, а Алана — она сама не знает, чего ей надо. — Ну уж в этом мы точно разберёмся сами, — хмыкнул Микк, тут же смягчаясь, и накрыл пятерней его макушку, легко ероша волосы. Легко — и как-то совсем по-братски. Тритон закусил изнутри щеку и вывернулся из-под его руки, отскакивая чуть вбок. — Ну и отлично, — буркнул он скомканно, смущенный своей внезапной откровенностью. — Вот и разбирайтесь сами. А теперь уйди с дороги. Тики улыбнулся уголками губ (о, ну как он любил так улыбаться! Лави это всегда дико раздражало!), как будто все понимал, и отступил в сторону. И тритон тут же бросился прочь из дворца. По коридору, в котором было более чем достаточно места и безо всяких принцев, которые уступали ему дорогу. На то, что Тики, лишь минуту назад бывший спокойным и собранным, кинулся в сторону спальни зубатки так, словно за ним гналась свора голодных волков, он предпочёл не обращать внимания. Они сами разберутся. А Лави — а Лави просто спрячется у Вайзли в кабинете, развалившись в кресле и уткнувшись в какую-нибудь книжку, и это точно не будет бегством — потому что нельзя было убежать от вездесущей, манта её разорви, русалки, которая занимала все мысли парня последние несколько дней (лет, десятилетий… веков?..). Алана так смотрела на него, будто была готова броситься в любой момент и разорвать в клочья — лишь из-за того, что Лави завёл речь о морском ритуале. О чём она вообще думает? Что вообще творится в её голове? …что творится у неё на сердце? Что могло твориться на сердце у русалки, которая всю свою жизнь проторчала взаперти и сходила с ума? Да и сходила-то с ума она по-разному. Когда Лави приплыл к ней впервые, она безэмоционально пялилась на горизонт, лениво размахивая кончиком хвоста. Она даже не смотрела на незнакомого парня — её пустой взгляд был устремлён куда-то в даль, где, наверное, не было ни горя, ни печали. Наверное, в той дали рядом с ней была семья, там не было войны, там всё было хорошо. Наверное, одинокая русалка тоже позволяла себе иногда мечтать о несуществующей семье так же, как это любит делать Лави. Но ему рассказывали, что в самом начале войны, когда океан не успокаивался бушевал несколько лет, Алана кричала и хохотала, и её девичий надорванный хохот раздавался над волнами, словно повелевая ими — словно бушуя вместе с господином. А иногда бывало и так, что зубатка билась о камни: кровь текла ручьями с её побитого, израненного тела, окрашивала озерцо, спрятанное в бухте, в яркий алый цвет, капала на камни и впитывалась во влажный мох. Лави, оказывается, так много знал о ней — и так долго игнорировал всё это. Как добрался до Вайзли, он за всеми этими мыслями и не заметил — лишь усмехнулся, покачав головой, и постарался как можно тише пройти в комнату, чтобы не тревожить явно занятого своим очередными экспериментами друга. Однако Вайзли отвлекся сам. Как и все в императорской чете обладающий отменным слухом, он отставил свои склянки в сторону и встал, стоило Лави только притворить за собой дверь, и тяжело поднялся.  — Чего это ты крадешься? — на болезненно-бледном лице парня застыло недоумение, и тритон закусил губу, застывая на месте как бедный и нежеланный родственник, и пожимая плечами в новом приступе внезапно накатившей неловкости.  — Ничего, — наконец отозвался он. — Просто пришел к тебе и все.  — Потому что что-то стряслось, — проницательно уточнил Вайзли с легкой улыбкой и качнул головой в сторону просторной софы, появившейся тут как-то внезапно и явно совсем недавно (потому что буквально вчера ее не было). — Присядешь? Лави кивнул и тронулся с места. — Присяду, — кивнул он. И — решительно подошел к креслу друга, толкая того обратно и устраиваясь подле его ног. Лицо Вайзли не было просто не передать словами. Он изумленно распахнул глаза и как-то сокрушенно откинулся на спинку мебели.  — Ты здесь, — чуть улыбнулся тритон, — а я — рядом, — здесь он уткнулся макушкой в мягкую кресельную обивку и закрыл глаза. — Почитай мне, всезнайка. Вайзли удивленно хмыкнул.  — Это же скучные книжки, — заметил он как бы между прочим, и Лави вдруг ужасно захотелось его обнять. Потому что при нем не выходило притворяться. — А у меня голос хрипой.  — Все равно читай, — махнул рукой тритон и осторожно придвинулся поближе к его ноге, едва-едва касаясь щекой серой выглаженной штанины, пахнущей какими-то травами — то ли лекарственными, то ли просто. — Не зря же ты своими микстурками лечишься, небось подействовало. Вайзли приглушённо фыркнул, явно сдерживая смешок, и глубоко вздохнул, устраиваясь поудобнее в кресле, и Лави вдруг ощутил себя уже намного лучше, хотя юноша ещё ничего и не сказал. Тритон слабо улыбнулся себе под нос, расслабленно прикрывая глаза и из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как размеренно Вайзли отбивает медленный ритм носком, и полностью обратил себя в слух. Голос у друга и правда был хриплым, каким-то даже скрипучим, напоминающим звук той самой половицы в старом доме, которая всегда издавала жалобный стон, когда Летта наступала на неё, но этот голос обволакивал Лави подобно родным любимым волнам ласкового господина-океана, и ему казалось, что ещё чуть-чуть — и у него вновь срастится хвост. Это было, конечно, невероятно глупо, потому что Вайзли не был океаном, а у парня не жгло ноги — но от таких мыслей почему-то хотелось улыбаться. Он и не заметил, как провалился в лёгкую дрёму, укутывающую его хриплым голосом, читающим что-то ужасно тягомотное (то ли про химию, то ли про ботанику), но Лави бессовестно плавился в ней, в такой ласковой и мягкой — словно складки нежного платья матери. Летта тоже читала ему сказки на ночь. Всё закончилось как-то слишком быстро и резко: вот он, кажется, дремал, а сейчас его пытаются перенести куда-то. Лави приоткрыл один глаз, не желая выдавать своего уже проснувшегося состояния, и с распирающей грудную клетку радостью увидел, как Вайзли, сосредоточенно поджав губы и сведя брови к переносице, пытается поднять его и посадить в кресло. Это было так мило и так трогательно, что тритон уже хотел обнаружить свое пробуждение и крепко обнять этого дурака, не решившегося из-за своей заботливости просто толкнуть его и потом выпнуть отсюда, но тут Вайзли остановился. Лави замер, ожидая, что сейчас его раскроют, но парень с нескрываемой горечью вздохнул и бросил злой взгляд на свои слабые тонкие руки. И — внезапно приблизился к Лави и поцеловал его. Точнее, это был даже не поцелуй толком, а такой… нелепый тычок в губы, как птенец клюнул. У Вайзли были сухие прохладные губы, и он явно никогда раньше ни с кем не целовался. И из-за этого ли факта, или из-за того, что друг только что сделал Лави показалось, что у него в груди разливается тепло. Или — не показалось. Вайзли неловко прикусил губу, жмурясь на секунду, как будто сам не верил, что это сделал, и заметно покраснел. У него даже цвет лица стал свежее. Тритон подумал, что только ради этого готов целовать его хоть по сто раз на дню, и поплотнее закрыл глаза. В следующую секунду его ласково погладили по щеке — и тут же не больно, но весьма ощутимо толкнули в плечо, вынуждая «проснуться». Лави дернулся для натуральности, распахнул глаза и подскочил на месте. — Иди в кровать, — буркнул Вайзли, отводя взгляд, как только увидел, что парень очнулся. — Нечего на полу спать, — не слишком разборчиво добавил он уже скорее себе под нос и резко поднялся, тут же пошатываясь и удерживаясь лишь за спинку кресла. Лави скорее ощутил, чем понял, как по лицу расползается отчего-то слишком радостная, какая-то даже воодушевлённая улыбка (не думай, не думай, не думай о причинах, идиот), и хитро протянул: — Это как-то очень двусмысленно звучит, не находишь? Вайзли тут же вскинулся на него, возмущённо краснея щеками, и зараскрывал рот, как выброшенная на берег рыба. (Лави готов делиться с ним кислородом, если понадобится. Он вообще на многое, оказывается, был ради него готов). — Ну почему ты всегда такой пошляк? — обречённо простонал юноша, покачав головой, и фыркнул, несильно толкнув всё так же сидящего на полу Лави коленом в плечо. — Давай, вставай, солнце ещё высоко, нечего спать у меня, — запричитал он, сердито нахмурившись. Парень досадливо цокнул языком, жалея, что… что, наверное, Вайзли его так больше не чмокнет, пока он вновь не задремлет, и поднялся на ноги. Интересно, такое уже прежде происходило? Друг уже делал это прежде, или это впервые — когда он решился… на поцелуй?  — Еще?.. — Лави чувствовал себя счастливо, но растерянно. Вайзли независимо пожал плечами (щеки у него так и полыхали, кстати сказать, напрочь выдавая своего хозяина) и отошел к окну.  — Уже пятый час, — заметил он отсутствующим тоном. Тритон оценил его равнодушие, но не стал на него реагировать. — И ты все это время слюнявил мою ногу, — здесь не рассмеяться было нельзя. Парень прыснул и мотнул рыжей головой. А ты меня только что поцеловал, Вайзли. И я, похоже, ужасно хочу еще. Вслух он, конечно, сказал другое. Вслух он сказал:  — И ты все это время наслаждался моими лобызаниями? — и прыснул. Вайзли покраснел еще ярче, став как будто совсем здоровым, и Лави… Лави подумал, что было бы здорово позвать сюда подружку ведьмы по имени Миранда (он видел ее пару раз, бледную, невзрачную и нерешительную, но чем-то привлекшую внимание провидца-Мари). Уж она небось вылечила бы Вайзли, и тот больше не пошатывался бы так при ходьбе, когда его болезни обостряются. Об этом он и сказал, даже как-то не особо задумываясь над словами (а такое бывало очень и очень редко), а Вайзли неверяще усмехнулся, явно не желая вдумываться в такое предложение (он слишком критично относился и к себе, и к своему здоровью — особенно к своему здоровью), и, заставляя Лави обиженно поджать губы, неопределённо пожал плечами, улыбаясь ему как-то… слишком загнанно. Однако никто из них эту тему продолжать не стал: потому что юноша, в одну минуту став таким же, каким был до упоминания о болезнях, лукаво протянул: — И что же вы свою русалку так от меня прячете-то, а? Неужели настолько драгоценная, что даже посмотреть на неё нельзя? Лави фыркнул, закатив глаза (ну конечно, немыслимо драгоценная, да как же), и плюхнулся на подлокотник сердца, наслаждаясь тем, как Вайзли сразу же неловко отодвинулся от него, буквально пытаясь врасти в спинку. — Да хоть сейчас, если хочешь посмотреть на то, как твой брат лобызается с этой ведьмой. Конечно, в его голосе проскочили недовольные нотки. Конечно, вся его фраза, скорее всего, так и сквозила ядом. Конечно, этими несколькими словами парень выразил всё своё отношение к этой морской бестии. Но Вайзли, за что ему огромное спасибо, никак этого не прокомментировал. Только что ухмыльнулся и смешно сморщил нос, явно в желании поиздеваться. — Так уж она и ведьма, — протянул он легко и тут же устремил взгляд куда-то не на Лави, определенно ожидая его реакции. Вот жук, с восхищением подумал тритон. Вредный, хитрый, продуманный… и такой красивый. Если болезнь может делать человека красивым. Лави задумчиво хмыкнул и развел руками (специально чуть задевая тут же снова мучительно покрасневшего друга), замечая: — Она околдовала Тики на раз-два — вот уж не знаю, чем именно. Сама не знает, чего ей надо, а ему мучиться! — это вырвалось уже как-то внезапно и совершенно незапланированно. Вайзли тут же бросил свое смущение и вскинул голову, ждуще глядя на него снизу вверх и требуя объяснений всем своим видом. Даже ладони его коснулся — слегка-слегка.  — Может, все-таки объяснишь мне? Ты ведь много об этом знаешь, верно? Лави прикусил губу, чувствуя, как его ласково и щекотно поглаживают по внутренней стороне ладони чуть подрагивающими пальцами, и подумал, что с такой несдержанностью слишком просто себя раскрыть. Что ему не стоило приходить сюда в таком состоянии — в таком приступе порывистости. Что Вайзли обидится и больше не будет с ним разговаривать больше никогда, если узнает, что Лави — тритон и специально молчал об этом. Потому что пусть и будучи всего лишь полукровкой, он невероятно боялся раскрыться людям. Потому что, манта бы всех этих людей сожрал, морской народ, который был хранителем древнейшей культуры, истребляли. Иногда Лави был даже согласен с той идеей, которую пропагандировал Линк, — но только с идеей. Он ужасно не любил вспоминать про ледяные крепости, где царствовали дисциплина и жесточайшие правила, для распутного и лёгкого южного тритона слишком сковывающие. — Ну я же преемник Книгочея, как-никак, — неловко отшутился Лави, надеясь, что эта отговорка заставит Вайзли ему поверить. Тот, кажется, поверил. Хотя, честно говоря, манта его знал, этого юношу, — и то, что творится в его голове. — Она была заперта в бухте долгие годы, и, в общем, сошла в итоге с ума. А Тики… — здесь парень сглотнул, желая казаться бесстрастным и не выказать своего отношения ко всему этому. Своего настоящего (и непонятного самому себе) отношения. — А Тики взял и влюбился в эту безумицу.  — Но ведь Тики же решать, кого любить и что с этим делать, — интонация у Вайзли была какая-то успокаивающе-вопросительная, как будто он утверждал, но свое утверждение осторожно так уточнял. Вот только не совсем понятно — зачем.  — Я понимаю, — Лави недовольно поджал губы. — Но Тики — он же мой друг, ты знаешь это. И он… — он же мне как старший брат, пусть я и старше на несколько сотен лет, — очень важный для меня человек. Я не хочу, чтобы он страдал из-за Аланы. Пальцы Вайзли как-то странно дрогнули при этих его словах, и юноша изогнул губы в мучительном подобии улыбки, чуть склоняя голову набок и как будто почти сокрушенно прикрывая глаза.  — Да, конечно… — рассеянно отозвался он, разом устало стихнув и словно сдувшись — этакий лишенный дуновения ветра парус, безвольной тряпкой повисший на рее. — Кому как не мне понять, он же мой брат… И столько смирения было в этих его словах, столько принятия, что Лави даже забеспокоился. Что, когда и где он мог сказать не так, если всего пять минут назад Вайзли очаровательно тушевался и явно вспоминал о том, что поцеловал его? Что друг мог истолковать неверно? Он был оскорблен? Лави нахмурился, поворачивая голову и всматриваясь в его лицо. И — в горький изгиб легко улыбающихся губ. Вид у юноши был такой, как будто он задумался о чем-то несбыточном, невозможном. Парень взволнованно приподнял бровь, порываясь прижать этого полудурка к себе — чтобы успокоить, чтобы убедить в том, что всё хорошо (хотя, понятное дело, он совершенно не понимал, в чём же, собственно, дело), — но в итоге лишь тяжело вздохнул, боясь навредить своими действиями и вогнать друга во внезапную грусть ещё глубже. Но Лави не мог отказать себе в том, чтобы осторожно погладить Вайзли по плечу, на что тот вскинул на него непонимающий взгляд, тут же как-то горько усмехнувшись, и спустя какое-то мгновение мотнул головой, словно бы избавляясь ото всех этих не радостных мыслей. — Но всё же, познакомь меня с ней — я должен сам увидеть, насколько всё плохо, раз ты так отзываешься об этом, — со смешком поделился юноша, отведя взгляд, и Лави прикусил щёку, чувствуя, как атмосфера, та волшебная атмосфера, окутавшая их двоих какие-то несколько минут назад, лопнула подобно водному пузырю. И вновь была виновата эта мантова ведьма. Ну что произошло-то, в конце концов?! Вайзли так сильно взволновался из-за нее и самого факта ее существования в жизни Тики или как это интерпретировать?! Только что они ведь… ведь… Лави ощутил, как во рту разливается солоновато-металлический привкус, и поспешно лизнул укус, ненавидя в себе эту привычку.  — Познакомлю, — пообещал он горячо в надежде на то, что это хоть немного развеселит друга. — Честное слово! Да и долго ли — она же во дворце, а до него отсюда рукой подать! Однако Вайзли веселее не стал — изобразил снова подобие слабой улыбки и как-то сокрушенно покачал головой. Как будто снова и снова мирился с неизбежным, и знаком этого неизбежного была Алана, в которую влюбился его старший брат.  — Это хорошо, — только и ответил юноша — и, вскинув руку, вдруг взъерошил Лави волосы. — Тогда как окажусь во дворце — познакомлюсь с ней обязательно. Лави с трудом заставил себя не жмуриться как дворовый пес под ласковыми пальцами, перебирающими его вихры, и улыбнулся в ответ. И, не выдержав, схватил друга в охапку и крепок обнял, утыкаясь ему носом в макушку и глубоко вздыхая. От Вайзли пахло благовониями, микстурами и плавленым оловом, и это был лучший запах на свете, потому что вдыхая его, ученик Книгочея думал, что наконец-то нашел свой дом.  — Хочешь сходим сейчас? — предложил парень тихо. — Я помогу, Вайзли, правда. Лишь бы только не выходить отсюда с этим липким чувством чего-то неправильного, неприятного — словно сделал что-то ужасное, что-то непоправимое. И словно время — словно оно безвозвратно уходит. Вайзли как-то странно дёрнулся в его руках, совершенно беспомощный и страшно бездейственный (будто кукла, которой обрезали нитки), и, сухо хмыкнув, кивнул, заставляя новую волну отчаянного желания (неясного, непонятного, странного) ледяным приливом окатить Лави с ног до головы. — Тогда пойдём, — кивнул юноша, отстраняясь от него и вселяя это внезапное чувство страха, и медленно, словно как-то даже неохотно, встал на ноги, направившись к двери. Тритон потерянно сглотнул, ощущая себя слишком странно, слишком ново, и мотнул головой, прогоняя наваждение (это промелькнувшее желание просто взять, прижать Вайзли к себе и поцеловать его — чтобы стереть это смиренное выражение с его лица), после чего поспешил за другом, уже успевшим выйти в коридор. Лави хлопнул дверью за собой, от всей души надеясь на то, что юноша позабыл ключи в комнате, и замок защелкнулся сам собой, но Вайзли как будто даже и не заметил его подлого приема. Даже учитывая то, что этот прием может заставить его вернуться во дворец и провести там в своих покоях как минимум одну ночь. Ученик Книгочея все-таки не сдержал тихого вздоха и поспешно нагнал поникшего и потухшего друга, аккуратно беря его за руку и мысленно глубоко и надолго плюя на то, что и кто тут о них может подумать. Лицо Вайзли от этого просветлело, но лишь на какой-то момент. Они молча вышли из здания академии и направились ко дворцу. К которому почему-то длинной звонкой вереницей тянулся народ. Солнце клонилось к закату, и Лави удивленно вскинул брови, поворачивая голову к Вайзли и уже собираясь поинтересоваться у того, что бы это могло быть. И — замирая на месте, потому что друг оживился и просветлел, словно странное паломничество горожан его отвлекло.  — Это… — Лави нахмурился, чуть сильнее сжимая ладонь друга в своей, но юноша мотнул головой.  — Я не знаю, что там, — отозвался он отвлеченно — и рассеянно улыбнулся: — Пойдем посмотрим? Тритон кивнул, отчего-то не в силах что-либо ответить, потому что поперёк горла встал противный комок, и, аккуратно перехватив шатающегося из стороны в сторону болезненного Вайзли за локоть, осторожно повёл его в ту же сторону, куда плелись и все остальные. Интересно, что же могло их всех так заинтересовать? Лави взглянул на юношу, замечая, что тот явно думает о чём-то таком же (потому что лицо его стало более светлым и любопытным), и вдруг услышал, как ушей коснулся знакомый чарующий голос. — О, ну всё тогда понятно, — недовольно пробурчал он тут же, проклиная всё на свете, что эта идиотка-зубатка вечно стоит у него на пути, и Вайзли непонимающе приподнял брови, побуждая ответить: — Сейчас вот и познакомишься с пассией своего брата, — неохотно пояснил парень, нарочито безразлично пожимая плечами. …неужели Лави будет после каждой совершенно дурацкой ссоры с ведьмой специально подтачивать свою ненависть к ней? …да и осталась ли в нём эта ненависть, скажите, пожалуйста. Нет, конечно же, нет. Вайзли тут же просветлел, воодушевлённо улыбнувшись, и Лави на мгновение подумал, что даже рад, что Алана решила, как видно, устроить представление горожанам на потеху (хотя, опять же, скорее всего она просто молилась, а все остальные люди, услышав её, решили посмотреть, что за действо там творится), а потому, наверное, даже не будет особо ругаться с ней, когда встретится. Они дошли до храма, где покоилась вся императорская чета, и Вайзли восхищённо затаил дыхание, смотря вниз по холму, где, искрясь в закатных лучах солнца, среди водяных капель и разводов порхала по реке Алана. Юноша повел его ближе к воде, завертев головой и начав выискивать своих родных, а найдя — кивнул на них Лави. И — улучив момент, восхищенно шепнул ему на ухо:  — Она такая красивая… Ученик Книгочея закатил глаза, пытаясь заставить себя не язвить снова, но так и не справляясь с внезапной ревностью. Хотя что, собственно, зубатка могла сделать с Вайзли? Разве что тоже расположить его к себе (а она уже явно покорила его), но не больше. Ведь… ведь поцеловал совсем недавно Вайзли его. Однако Лави так и не удержался. — Бледная она вся, — фыркнул он — и, перехватив руку заинтересованно вскинувшего брови юноши крепче, направился к Тики. Надо было узнать, что тут все-таки происходит. То, что зубатка молится — это уже понятно. А вот зачем она это делает — еще вопрос. Вайзли тесно прижался к его боку, когда они уже почти добрались до полностью поглощенного зрелищем мужчины и хитро блеснул глазами. — А она должна быть другой? — вид у него был оживленный теперь просто донельзя, и Лави совершенно не представлял — ругаться ему или радоваться. Алана отвлекла юношу от чего-то грустного — и это хорошо, но вот то, что она сосредоточила все его внимание на себе — не самый приятный факт. — Все члены царской семьи — рыжие, — с видом знатока, каковым и был, припечатал парень и, стараясь не замечать того, как пристально друг тут же посмотрел на его огненную шевелюру, тронул Тики за плечо. — Что тут происходит? — надо было срочно как-то перевести тему. Мужчина тут же обратил на него внимание, ужасно восхищённый и полностью поглощённый своей ненаглядной русалкой, и, заметив Вайзли, приветственно улыбнулся ему, потрепав юношу по макушке, на что тот смущённо фыркнул. — Молится духу нашей реки, — легко ответил Микк, словно ничего странного в этом и не было. Лави закатил глаза: мужчина явно прекрасно понял вопрос, но по какой-то причине не желал делиться с ним причиной. Хотя, хмыкнул парень, это было и неудивительно: он же недавно выскочил из спальни зубатки рассерженным и ужасно злым, напугал своим поведением Тики (который явно подумал, что они с Аланой вновь разругались или, что ещё хуже, вновь устроили свои разборки) и просто был идиотом последние несколько недель. — Ага, — поддакнул парень, скептически приподняв бровь, и, наблюдая, как кружится Алана и как вторят ей речные воды, собираясь в разные фигуры и паря рядом с ней, спросил как можно более безразлично: — И зачем?  — Хочет поблагодарить его за свое спасение, — улыбка у Микка была спокойно-ласковая и очень, очень гордая — как будто Алана уже его жена, и он принимает комплименты ее поступку. — Именно дух Лунной дороги помог ей выжить, — пояснил мужчина, — а узнала она, где можно его найти, только по пути сюда. Вот и… Лави ощутил, как его лицо медленно вытягивается, и замер, пытаясь переварить услышанное. В голове не было ни единой мысли, а внутренности будто хорошенько проморозило — ему казалось, он даже с места двинуться не смог бы сейчас без последствий. Потому что ему никто никогда об этом не говорил. Алана никогда не рассказывала, что ей помог еще кто-то. Что кто-то проявил к ней милосердие в тот страшный день четыреста лет назад. Он думал, она сама добралась до моря, а если так — у нее были силы сделать это. Значит, она могла спасти и других, но не сделала этого. И хотя да — теперь парень признавал, что она не могла, он все равно не… не думал, что тогда зубатка была настолько беспомощна. Вайзли как-то слишком сильно, почти до боли сжал его руку, и только это привело Лави в чувство. Тики смотрел немного недоуменно, но ученик Книгочея на это только махнул рукой. Другу не стоило знать о том, какой раздрай сейчас в нем снова творится. Это было слишком. Это следовало переварить.  — О чем речь? — Вайзли дернул его за рукав и озадаченно поджал губы, явно не желая оставаться в неведении. Лави вздохнул и бросил на него короткий взгляд. Наверное, все-таки придется все рассказать. Ну, то есть совсем все — и про нападение, и про ненависть… И про то, что они родственники. Но потом. Парень мотнул головой.  — Долгая и грустная история, если честно.  — Которую ты мне расскажешь, — губы Вайзли превратились в совсем тонкую белую нить, и Лави невольно облизнулся, задерживая на них взгляд. О поцелуях ли со своим другом он должен думать после того, как узнал столь важную вещь? Хотя, если эти мысли смогут его отвлечь от осознания (в очередной раз) своей узколобости и тупости, то почему бы и нет? Лави бы прижал Вайзли в каком-нибудь коридоре к стене, он бы был к нему нежен (потому что юноша был так хрупок, потому что любое несдержанное движение могло его разбить), он бы тёрся носом о его шею и приглушенно бы смеялся на любую неловкую попытку отстраниться. Когда над Аланой возвышается переливающийся радугой в солнечных лучах старик с длинной бурлящей бородой, Лави думает о том, как было бы хорошо хотя бы разок поцеловать друга самому. Когда на Тики запрыгивает мелким ураганчиком вездесущая Роад, которую мужчина всё это время не подпускал к спящей зубатке, Лави проклинает всё на свете — потому что отвлечься на что-то приятное у него не получается. Потому что он смотрит на то, как Алана тянет руки к седовласому духу и как в её глазах застывают непролитые слёзы. Девушка смеётся, замирая в благодарном низком поклоне, и вода касается её косы.  — Ты обязательно расскажешь мне эту историю, — тихо произнес Вайзли, обрывая для Лави паутину печальной волшбы в движениях Аланы и явно совершенно не замечая, как комкает рубашку у него в пальцах. Парень рассеянно кивнул, даже не осознавая толком, на что именно соглашается, и утомленно прикрыл глаза. Хоть он и проспал у ног друга довольно долго, ему показалось, сейчас из него высосали все соки — как вообще можно думать о чем-то, кроме собственного трагического прошлого, когда напоминание о нем и о собственных ошибках, вершимых все это время одна за другой, преследуют тебя по пятам? Изу, который все это время стоял рядом с Тики и молча всматривался в силуэт молящейся русалки, покосился как-то ревниво на неугомонную Роад и украдкой утер глаза рукавом свей рубахи. Мальчик определенно не знал, как ему себя вести, но ощущал себя очень грустно — это было заметно по его выразительному лицу. И Лави… Лави ощущал себя почему-то точно также. Совсем как этот ребенок, которому некуда было приткнуться до недавнего времени, и который… что? Мог сгинуть на улицах чужого недружелюбного города от ножа ублюдка, которому абсолютно не жаль ребенка?.. или… Парень не хотел об этом думать. Тики много и восторженно рассказывал про Изу, и ему хотелось, чтобы также мужчина отзывался о нем. Слишком Микк ласковый к тем, к кому привязан, слишком покровительственно себя ведет. К нему тянешься. И сейчас… сейчас Лави не знал, у кого ему следует искать утешения. Только ладонь Вайзли, по-прежнему лежащая на его запястье, и держала его в этой реальности, не давая окончательно ухнуть в свои нерадостные размышления и заставляя хоть как-то отслеживать ситуацию. Алана тем временем уже закончила свою молитву: снова заплетённая заботливыми руками духа, тут же скрывшегося в реке, она бежала по направлению к Тики, смущённо улыбаясь восхищённо ахающим людям, которые так и норовили то дотронуться до неё, то ещё что-нибудь. Лави заставил себя не думать о последних словах хранителя, которые он, радостный и словно бы сбросивший со своих плеч многовековой груз, шепнул благоговейно замершей перед ним жрице. «Я рад, что бездна в твоих глазах исчезла». Парень встряхнул головой, пытаясь не задумываться, потому что был как бы обижен на эту глупую зубатку, но не мог не улыбнуться, когда Алана подбежала к ним и с любопытством взглянула на Вайзли, а потом и на висящую на Тики Роад. — Ещё члены нашей обширной семьи? — приподняв бровь, с ласковой улыбкой поинтересовалась она, на что мужчина, обречённо вздохнув и попытавшись уже в какой раз отцепить от себя племянницу, кивнул, и нежно поманила к себе Изу, мягко зарываясь ему в макушку и что-то шепча. — Один болезный, — Тики указал на Вайзли и солнечно ему улыбнулся, — Вайзли, — юноша, надо отдать ему должное, хоть и вздернул брови в полнейшем ошеломлении, все же приветственно кивнул и чуть улыбнулся в ответ. — А одна, — между тем завел глаза мужчина, — особо надоедливая. Роад.  — Я не надоедливая! — Роад отвесила ему неласковый подзатыльник, но Микк даже не поморщился, зато Изу недовольно нахмурился. — Я любознательная! Ты ведь ничего не говоришь! И дед промолчал — только ходил и бормотал что-то вроде того, что вот же сокровище досталось его оболтусу! Вайзли кашлянул в кулак и отвернулся на секунду, скрывая улыбку, а потом… а потом — вздохнул и больным голосом попросил.  — Роад, милая, иди сюда. Не огорчай своего болезного дядюшку, мы должны быть смирными, пока Тики представляет нас своей зазнобе, иначе эта нимфа от нас сбежит. Алана мелодично засмеялась в ответ на это и спрятала лицо в ладонях, в ответ на обеспокоенный вопрос стоически перенесшего все Микка только помотав головой.  — Вы такие милые, — заявила она, успокоившись. — Такие… светлые. Я рада знакомству или что там в таких случаях говорят… И рука её при этом потянулась к груди Вайзли, и в Лави всколыхнулась злость, твердящая ему что-то про опасность — словно русалка, как какая-то древняя ведьма, желала вырвать из груди юноши сердце и съесть его. Парень тут же закрыл Вайзли собой, прекрасно понимая, каким идиотом и придурком сейчас выглядит (и в своих глазах — в первую очередь), но ничего не мог с собой поделать: в нём всё ещё жила эта опасливость перед зубаткой, это постоянное подозрение, что она может сделать что-то не правильное, что-то ужасное. Словно она может потерять над собой контроль и убить всех вокруг. Как когда-то в бухте. Когда была лишившейся семьи безумицей. Лави прикусил губу, жалея о своём порыве, потому что Тики сердито сжал челюсти, а Изу обиженно насупился, угрожающе дёрнув ноздрёй, но не посмел отступить назад — если бы он отступил, то признал бы свою ошибку. Показал бы свою слабость. Глупое рвение доказать Алане, что единственный из всех них, кто способен сейчас противостоять царевне, — это он. Что именно ему она должна довериться — потому что если вдруг гнев и злость возьмут над ней верх, только огонь будет в силах усмирить это безумие. Девушка понятливо улыбнулась, хитро сощурившись, и покачала головой, прижимая ладонь к своей груди. — Прости меня за несдержанность, — неловко засмеялась Алана, сама отступая на шаг. «Прости меня за то, что нагрубила с утра». — Это ты прости за порыв, — кивнул Лави. «Прости за то, что я так вспыльчив». И тут… тут Алана сделала то, чего никто от нее явно совершенно не ожидал. Она отпустила от себя Изу и метнулась вперед, повисая у Лави на шее и утыкаясь ему носом в плечо. И Лави как-то совершенно внезапно осознал, что, оказывается, выше нее на целую голову. И это притом, что раньше ему казалось совсем иначе. Он ведь всегда считал, Алана такая древняя, сильная и ужасная. Верховная жрица, морская ведьма, одинокая царевна. Девушка, которая не должна была родиться, но все равно появилась на свет. И сейчас эта девушка как-то очень по-девчоночьи хлюпала носом и прижималась к нему крепче, словно не выдержав… чего? Напряжения? Или просто перестав сдерживать свое желание сделать то, что сделала? Как давно она хотела обнять его и поплакать, орошая слезами его плечо? С тех пор, как они познакомились? С тех пор, как Лави стал более или менее регулярно наведываться к ней, прежде чем решил, что все, хватит? С тех пор, как узнала, что он ее племянник? Когда? В груди бушевала самая настоящая буря, и унять ее не представлялось возможным. Лави вскинул на молчащего Тики беспомощный взгляд, впервые открыто показывая, как нуждается в том, чтобы кто-то ему помог; кто-то его направил. И — увидел, как мужчина ласково улыбается. И — обнял тут же вздрогнувшую, но только еще сильнее к нему прижавшуюся Алану в ответ, решив, что в ком-то веки его вспыльчивость все же должна сослужить ему добрую службу. Да и не он ли так долго мечтал о семье? О ком-то, кто сможет его понять, утешить, поддержать, подставить плечо в нужную минуту или же хорошенько хлестануть хвостом по ногам, чтобы остановиться? Конечно, у него был Тики-который-совсем-как-брат, но Алана… Лави скучал по матери. А Алана напоминала чем-то ему мать. Такую же мягкую, заботливую, тёплую. Даром, что одинокая хладнокровная рыбина. Парень уткнулся носом в светлую макушку, отмечая, как от девушки тянет родным морем, и улыбнулся, прикрыв глаза. — Он… он… — вдруг принялась шептать Алана, прерываясь на всхлипы, — он кольцо хранил… — Лави вздрогнул, пока что только краем сознания сознавая, о ком она говорила, — в своём шкафу его хранил. Тритон зажмурился, полной грудью вдыхая аромат моря от волос девушки и силясь успокоиться, и чуть дрожащей рукой погладил ее по спине.  — Алана, не…  — Я так рада, что ты… — девушка вдруг отстранилась и светло ему улыбнулась. И бездны в ее глазах действительно уже не было. — Ты такой взрослый, Лави. Когда я была маленькой и подглядывала за Рогзом в щель от приоткрытой двери, я даже не думала, что ты у меня есть. Но я рада, что ты у меня есть, правда. И что ты… — она запнулась; по ее щекам бежали слезы и маленькими шариками, похожими на жемчужинки капель, падали на землю. Лави знал, о чем она не сказала. О чем не смогла сказать или не стала, потому что не хотела его снова злить. «Я рада, что ты простил меня». Но Лави не злился больше. Не злился, правда. Совсем-совсем.  — Ну ты же… — он бледно улыбнулся, совершенно обессиленный этим разговором — этими откровениями у всех, у всех на виду — и заметил: — Ты же моя семья, белобрысая идиотка. Алана удивлённо дёрнулась, вскинув на него шокированный взгляд, словно совершенно не верила, что наступит когда-нибудь такой момент, когда тритон произнесёт эти слова, и, солнечно улыбнувшись, стиснула его в объятиях почти что до боли — и тут же возвращая в трезвый рассудок. О нет. Ну что же он за идиот. Лави перевёл испуганный взгляд на Вайзли, который уже успел отойти к Тики, и напряжённо сглотнул, чувствуя, как злость вновь вспыхивает в нём подобно костру. Теперь юноша вряд ли заговорит с ним. Вряд ли позволит вновь так спать, привалившись к его коленям. Вряд ли вновь украдкой поцелует. Ведь Лави лгал ему всё это время. — Снова ты всё испортила, ведьма, — обречённо простонал парень на русалочьем, чувствуя, однако, как эта мимолётная злость тут же испаряется сизым дымком. Вайзли, нахмуренно бросив взгляд на Лави, о чём-то спросил у Тики, и Алана в этот момент смешливо подмигнула ему, широко ухмыляясь. — Всё будет хорошо, — успокаивающе произнесла она, сильнее стискивая парня в своих объятиях так, что тому стало уже тяжело дышать, и зашептала на родном языке: — Вайзли очень светлый, совсем как Мана. И даже пылает рядом с тобой совсем как Мана — рядом с Неа, — лукаво протянула она, привстав на носочки и оказавшись слишком близко. Лави заметил, как под бледной кожей голубой паутиной тончатся венки, как в серых глазах на самом дне поселилось что-то невероятно светлое и любящее, как отливает ярким кровавым татуировка на лбу и щеке. И только потом осознал, что Алана только что ему сказала. И, конечно же, покраснел. — Ах ты ж морская ведьма!.. — попытка вырваться совершенно ни к чему не привела — Алана только снова шмыгнула носом и устроила голову у него на груди, прижимаясь ухом рядом с его зачастившим сердцем. — Я рада, что это так, Лави, — тихо сказала она и зачем-то повторила, словно это было ее новым убеждением; словно она пробовала эти светлые, солнечные слова на вкус: — Я счастлива, что это так. Однако Лави было не до этого теперь. Потому что его приобретение, похоже, ознаменовалось новой потерей. Вайзли метнул в него какой-то холодный взгляд — и опустился перед широко распахнувшим глаза Изу на корточки, тут же отворачиваясь и сосредоточивая свое внимание на мальчике, который определенно проникся к нему неподдельным восхищением. — Ты ведь не… — Лави прикусил губу и уткнулся ей носом в плечо, надеясь, что так его голос будет звучать еще тише и глуше, чем он сделал его уже, и девушка не поймет, каким он сейчас несмышленым мальчишкой себя ощущает. Снова. Как будто вазу разбил, а признаться страшно. Хотя ему действительно было страшно. Алана покачала головой, словно и так прекрасно поняла его смятения, словно видела его насквозь — хотя так оно и было, — словно была старшей сестрой или матерью, которой всё-всё-всё было известно о нём. — Не вру, — шепнула она — и тут же отстранилась с хитрой ухмылкой, чтобы в следующую секунду упорхнуть к Тики и улыбнуться закусившему губу Вайзли. Роад, всё также не желавшая слезать с рук дяди, заболтала ногами в воздухе, норовя залететь мыском кому-нибудь в глаз, и приветственно защебетала о том, какая же у неё прекрасная невестка и как она уже и не надеялась на то, что достойная девушка вообще появится. Лави наблюдал за тем, как Алана смущённо краснеет, фыркая, и вдруг ощутил на себе прожигающий холодом внимательный взгляд — Изу смотрел прямо ему в глаза, и парню даже померещилось, как на его мальчишеском лице промелькнуло одобрение. Ребёнок сосредоточенно кивнул чему-то своему и неожиданно шагнул тритону навстречу, останавливаясь прямо перед ним и ничего не говоря. Словно показывая, что теперь в нём не было обиды или страха, но он всё равно был настороже — чтобы идиот-Лави вдруг не накинулся на его мамочку с претензиями и желанием задушить. Это было бы мило, если бы не было так раздражающе. Парень с тоской взглянул на Вайзли, понимая, что теперь вряд ли в ближайшее время сможет наладить с ним свои отношения, что вряд ли сможет вообще зайти к нему в лабораторию за успокоением, и горестно вздохнул. Изу, пристроившийся рядом, вздохнул следом, наблюдая, как Роад, бывшая примерно того же возраста, что и мальчик, хохочет и без стеснения обнимает Тики за шею.