Жемчужница

Алана любовно провела подушечками пальцев по корешку одной из безнадежно старых книг, с которыми император просил обращаться так бережно, как только это возможно, ибо чтил их как реликвии, и нежно улыбнулась, наблюдая за тем, как танцуют пылинки в столпах света, проникающего в библиотеку через высокие витражные стрельчатые окна. На стеклах здесь были изображены русалки, в одной из которых девушка, к своему восторгу, узнала Элайзу, и это было только еще одной причиной, по которой она полюбила это место всем сердцем с первого взгляда. Все книги в этой огромной комнате были написаны на русалочьем языке, а многие из них — даже в единственном экземпляре, потому что писались русалкой или тритоном о себе и исключительно для себя. У этих трудов не было аналогов, и Алана совершенно не представляла, как можно было их вообще раздобыть. Однако это не мешало ей пользоваться ими и изучать их, постигая науку ритуалов и с нежностью вчитываясь в заметки сестры на полях. Каждая книга в этом помещении была отмечена почерком императрицы Элайзы, и вряд ли кто-то осмелился бы сказать, что они этим осквернены. Уж для Аланы все было точно наоборот, и поэтому она едва не придушила только-только немного отживевшего Адама в своих радостных объятиях. Император вообще оказался человеком совершенно потрясающим. Ему было лишь немного за сорок — то есть он был моложе Аланы как минимум в десять раз или даже немного больше, — однако его возраст не помешал ему впитать все знания и умения его предков, которых мужчина любил и чтил, пусть во многих случаях и не имел возможности знать. И именно этой своей мудростью он покорил девушку, заставив окончательно увериться в том, что даже будь она тысячелетней русалкой — ей не сравниться ни с ним, ни с другими членами Семьи по опыту и знаниям, которыми те обладали, даже если они делали вид, что не знают совершенно ничего. У каждого из них, по словам императора, впереди было еще очень много лет, а потому волноваться здесь совершенно не о чем. Адам любезно проводил её до библиотеки, по пути показав галерею с картинами, на которые Алана в первый день совершенно не обратила внимания в силу своей усталости и нервозности, и они останавливались буквально у каждого портрета, и девушка вглядывалась в такие родные лица, скользила взглядам по волосам, по рукам, очерчивала контуры фигур и еле сдерживала свои слёзы, потому что с холстов ей улыбалась её семья, которую она не видела все эти четыреста лет. Император был необычайно мил и светел: лукавый и мягкий одновременно, любящий пошутить и совершенно не воспринимающий в штыки её собственное чувство юмора, как это делали все остальные, — он был очень притягательный и располагающий к себе. И его душа была сияюще-белой, словно тающий в солнечных лучах лёд. Почти прозрачная, переливающаяся размытыми красками, словно бы ускользающая из рук и холодящая пальцы, стоило только дотронуться груди мужчины, она была самым верным признаком того, что Адаму суждено было скоро умереть. Алана закусила губу, скользя взглядам по строчкам и натыкаясь вдруг на странного вида фигурную шкатулку, сделанную словно бы из жемчуга. Девушка, заинтересованно приподняв бровь, отложила книгу (про традиции морских племён на западе) и направилась к деревянному шкафу, покрытому заковыристой резьбой. В шкатулке оказались тонкие мягкие книжки, обтянутые кожей с позолоченной гравировкой рыбьей чешуи. Книжек оказалось восемнадцать. И на каждой из них были написаны имена. И на первой красовалось волнистое «Рогз». Алана прикусила губу, силясь не расплакаться, и дрогнувшей рукой скользнула по обложке и витиеватой надписи. Книжка была теплая, как и сама шкатулка, нагретая, должно быть, солнечными лучами, и это создавало иллюзию того, что Элайза как будто только-только держала ее в руках. Это были пожелания. Что-то вроде одного очень длинного письма или сборника писем. Или — дневника, обращенного к каждому из членов семьи. Рогзу Элайза желала отрастить хвост еще на пару дюймов длиннее, потому что дети должны во всем превосходить родителей, Люсиль жаловалась на отсутствие в Империи редкого голубого жемчуга, Тэнье сулила потрясающие гребни из Речного Залесья, а Рому обещала инкрустированный алмазами стилет при следующей встрече… Восемнадцать книжек — и восемнадцать длинных-предлинных писем каждому из их гипотетических хозяев, к которым они так в итоге и не попали, потому что хозяева не успели даже добраться до дома. Не знающая ни о какой трагедии шкатулка, словно бы застывшая во времени и сохранившая тепло рук своей создательницы. Простоявшая тут четыре столетия и как будто предназначенная только одному из выживших в той резне членов семьи. Самой младшей царевне. Проклятой и любимой. Алана подхватила шкатулку двумя руками (та оказалась на удивление увесистой) и отнесла ее на столик у кресла, где устроилась до этого. Ей необходимо было сесть, иначе велика была возможность, что она просто осядет на пол из-за переполнявших её эмоций. Цтольене сестра советовала насладиться душистыми ваннами, когда она в следующий раз навестит её в столице, а Ювнии — вместе сплавать до ажурного храма, спрятанного в горах (не того ли уж самого, который они недавно нашли?), Издена она воодушевляла зарыться с носом в императорскую библиотеку, где ему определённо понравится, и даже Мугзе, нелюдимому брату-отшельнику, которого Алана видела всего лишь раза два за всю жизнь, Элайза с восторгом рассказывала про то, что на заднем дворика дворца можно разбить небольшой садик для Линнеи (обременённой болезнью сестры, которая не имела сил даже на то, чтобы самостоятельно выбраться из замка) и целыми сутками рисовать выращенные ею цветы. Девушка скользила взглядом по каждой строчке, по каждой аккуратной букве, словно в них была спрятана какая-то тайна мироздания, и, чувствуя, как норовят пролиться слёзы, согласно кивала на то, что Энка бы явно стала любимицей здешних духов, а Ялд бы с Укрой собирали заполненные народом площади своими выступлениями. В этих письмах было всё так замечательно, так несбыточно прекрасно, что Алана просто не знала, как и что думать, — эти потоки мыслей, эти пожелания, искренние и не омрачённые убийством всех тех, кому книги были посвящены, каждой своей страницей вонзались девушке в грудь, и ей казалось, что из этих ран таким же потоком лилась кровь. Это было ужасно и восхитительно одновременно. А потому, когда пальцы коснулись подарка, адресованного ей самой, она отложила его в сторону, желая сначала прочитать всё то, что уже никогда не окажется в руках своих получателей. Словно таким образом — через прочтение, через еле сдерживаемые слёзы — они всё же смогли достигнуть всех тех, кому предназначались. Гилву, самому младшенькому, Элайза заливалась о множественности его ещё (и никогда уже) не пройденного пути — о возможностях и целях, о судьбе и военной академии при императоре. Алана смеялась, когда читала про то, как сестра расхваливала честь и радость службы, явно пытаясь убедить братца поплыть в этом русле. Но Элайза не была бы Элайзой, если бы в конце своего подарка не обобщила бы всё и не пожелала бы Гилву ощутить радость от собственного выбора — потому что не бывает неправильных путей. Алана осторожно отложила её в сторону и уставилась на последнюю книгу — на ту, которая была предназначена ей самой, — так, словно желала узнать, что в ней, не раскрывая страниц. Если она взглянет на буквы, которые Элайза писала ей, которые обращаются к ней, которые каждым своим изгибом говорят с ней, то… наверное, она просто разрыдается. От очередного осознания, что всё это уже более невозможно. — А что такое ты читаешь? — Алана дернулась от внезапно раздавшегося над ее головой голоса и резко вскинула голову, кляня себя за испуг и инстинктивное желание защититься. Перед ней стоял младший брат Тики, Вайзли. Тот самый Вайзли, про которого говорили, что он еще болезненнее Маны. С которым она виделась вчера у реки. И в которого был влюблен Лави. Высокий, но далеко не такой высокий, как даже Мана (возможно, сил его тела просто не хватало на рост), худощавый и тонкий, он мог бы показаться хрупким или слабым, если бы не задумчивые и какие-то уж очень взрослые глаза и такой же, как и Тики подбородок. Алана мимоходом подумала о том, что император был тысячу раз прав в своих словах о мудрости и знаниях, которыми обладал каждый член его семьи, и поспешно захлопнула книжку. — Да так, ничего важного… — постаралась улыбнуться она, лихорадочно соображая, как же его отвлечь. Вайзли был, по словам Тики, ученым, да и даже если бы девушка этого не знала… в общем, он выглядел не только мудрым, но и очень быстро схватывающим все юношей. — Насколько же это неважно, что у тебя глаза на мокром месте? — хмыкнул между тем виновник ее размышлений, и девушка прикусила губу, инстинктивно прижимая книжку к груди. Делиться этим с кем-то пока не хотелось. Возможно, потом она расскажет Тики и Лави, но… но не сейчас. Она ведь еще даже не дочитала, верно? Ей нужно просто пережить это. Алана уже готовилась все-таки что-нибудь ответить выжидающе наблюдающему за ней юноше, но тот только чуть приподнял уголки губ и какой-то удивительно понимающей улыбке и склонил голову.  — Извини. Наверное, мне не стоило тебе мешать. Девушка тут же вскинулась и замотала головой, не желая являться той причиной, по которой и так не самого весёлого вида Вайзли стал бы ещё мрачнее. — Нет-нет, что ты! Ты мне совсем не мешаешь! — затараторила она, наблюдая, как тот тут же улыбнулся, напоминая чем-то Тики, который только-только умудрился получить благодаря своим умилительно-просящим взглядам что-нибудь, по его мнению, ценное, и побеждённо выдохнула, закатив глаза. Ну конечно, она должна была догадаться, что весь этот концерт был не просто так, а с какой-то непонятной целью — он же был братом Микка, как-никак. Интересно, а Шерил тоже часто прибегал к таким приёмам или нет?.. Вайзли, явно понявший что-то, хитро растянул губы в тонкой улыбке, заставляя Алану уже опасливо втянуть воздух, и удивлённо-радостно приподнял брови: — Ой, правда? Тогда ты не против, если я посижу здесь, да? Вот же угри морские, что Вайзли, что Тики, что вся его хитрая семейка. Про то, что эта семейка была и её собственной, Алана предпочла сейчас не вспоминать, потому что юноша, явно не ожидая от неё какого-либо ответа, уселся в кресло, уткнувшись взглядом в принесённую с собой книгу. Девушка глубоко вздохнула, пытаясь смириться с тем, что читать теперь придётся не в уютном одиночестве, и вновь раскрыла подарок, оставленный Элайзой. Сестра писала ей о белодухих. Они очень много говорили о белодухих, когда сестра была жива, на самом-то деле. И Элайза очень много размышляла про людей в принципе — не только про белодухих, а вообще. И не только про людей с суши. Про морской народ — тоже, ведь и у них были души. Алане сестра никогда не говорила о том, какой была душа девушки — черной ли, белой ли. Всегда только по голове ее гладила и говорила, что ответ она найдет со временем в своем сердце. И, может, именно эти ее слова были ключом в разгадке человеческой души — такой, какой видела ее каждая жрица океана, происходящая из царской семьи, но… Алана ее так в свое время и не нашла. А потом… а потом — отчаялась отыскать. Но здесь… здесь Элайза воодушевленно рассказывала ей о том, скольких людей встретила и со сколькими говорила. И у всех души были разные, и в каждом было что-то и темное, и светлое. «Окрас души — такой, каким его видит каждая — разнится о жрицы к жрице, — писала в своем послании ей Элайза. — Это зависит лишь от того, как сама ты воспринимаешь мир. Твои возможности — это дар тебе, который должен тебя защитить и предостеречь. И душа встреченного тобой человека или сирены будет черна не оттого, что он совершил убийство или оттого, что он жаждет его совершить, а по той причине, что сама ты считаешь убийство гнусностью». Буквы в почерке Элайзы — нежная вязь узелков и петель — завораживала и заставляла забыть обо всем вокруг. Сестра писала о том, что душа изменчива, и как бывает, что люди с белыми прекрасными душами чернеют от горестей и потерь. И о том писала, что этим людям можно еще помочь. И Алана читала — и понимала, что именно так помогла Неа. Могло ли это хоть немного очистить и обелить ее собственную душу, определенно черную от убийств как чернила осьминога?.. Такую черную, какой видела ее она сама, заглядывая в свое сердце раз за разом и не находя там до недавнего времени ничего, кроме боли, безумия, жестокости и тоски. Элайза писала, что цвет души зависит от собственных ощущений, от собственных желаний, — но одновременно и от силы того, кто обладает этой душой. «Поэтому, — буквы скакали перед глазами, расплываясь от всё-таки накативших слёз, — душа некогда убившего во благо может быть белоснежной, а того, кто ни разу не убил, но постоянно этого желал, — чёрной, словно беззвёздная ночь. Твой дар, милая, — это возможность увидеть существо изнутри, разглядеть его мотивы и скрытые мысли, разобраться в том, как относиться к миру. Белодухие — это те, кто всем сердцем отдаются тому, что ты считаешь правильным. А ведь то, что ты считаешь правильным, не может быть плохим и грязным, не так ли?» Сестра писала ещё много о чём: о пышных цветах в садах, о закатах и рассветах в горах, о лесных животных и том, какое бесчисленное количество вещей можно погрызть на суше, начиная деревом и заканчивая изысканными блюдами, — и в самом конце, над аккуратным рисунком поющей на камне русалки, она пожелала своей младшей сестрёнке обязательно приплыть к ней во дворец на рождение своего первенца. Алана судорожно вздохнула, пытаясь переварить всё только что прочитанное, всю ту правду, на которую ей только что (как и всегда) раскрыла глаза Элайза, и расслабилась в кресле, откидывая голову на спинку. И правда, душа Линка, того, кто желал уничтожить всё человечество, поработить всю сушу, бела как свежевыпавший снег… он был белодухим. Нет. Был бы — если бы не одна-единственная червоточина в самом сердце его искрящейся души. Девушка прикусила изнутри щеку, машинально стирая с лица влагу, и в задумчивости наморщила лоб. То есть это…  — …насилие? — звук собственного голоса до того ее удивил, что она широко распахнула глаза, дернулась и едва не подпрыгнула. Да что сегодня творится?! -…прости, что? — донесся до нее рассеянный вопрос явно увлеченного книгой Вайзли. Интересно, он пришел на самом деле по просьбе кого-то? Чтобы присмотреть за ней? Или зачем он пришел?.. Он белодухий. Вайзли. А вот душа Неа была подернута дымкой. Тики говорил, это жажда мщения за смерть матери. Желание причинить боль такую, какую испытывал сам. Значит, все верно? — Желание приносить насилие — вот что значит дымка, — снова вслух пробормотала Алана — и снова утерла ползущую по щекам влагу.  — Это все еще продолжает быть неважным? — голос Вайзли, от которого секундой ранее она так невнимательно отмахнулась, перестал быть рассеянным. В него прокралась незлая насмешка, так похожая на насмешку в обычно ласковом голосе Тики, что девушка тут же вскинула голову. И только тут поняла, что влага на ее щеках — это слезы. Что она плачет. Именно это так обеспокоило Вайзли?.. Алана усмехнулась, собираясь коротко объяснить юноше, в чем же дело, и мягко погладила книжку по страницам, вновь опуская на нее взгляд.  — Это просто… Слова внезапно застряли в горле. На последней странице дрожащими буквами, словно написавший их нервничал и куда-то спешил, было размашисто оставлено: «Я знаю, что ты жива, моя зубатка. А потому прости за то, что не смогу приплыть к тебе». Внутри всё потерянно сжалось. К горлу подкатил липкий комок разъедающей внутренности горечи. Алана неверяще провела пальцами по скачущим перед глазами словам и мелко замотала головой, не желая понимать, что в этой застывшей во времени шкатулке единственной вещью, которая знала, что за несчастье приключилось со всей семьёй, которой предназначались письма, полные любви и заботы, снова было что-то, принадлежавшее Алане. Девушка зажала рот себе руками, пытаясь не выпустить задушенный стон, и задрожала, роняя тонкую книжку на пол. Если бы она только не была такой бесполезной! Такой ужасной и греховной! Если бы она только не была настолько… ведьмой. Она не винила себя в смерти родных, нет. Она винила себя в том, что выжила, что спаслась за их счёт, что не разделила с ними их участи. Что оказалась счастливицей, поцелованной судьбой. Всё закружилось перед глазами, всё заплясало и размылось, а Алана пыталась задушить в себе накатывающую подобно шторму истерику — вода в вазах с цветами истерично забулькала, норовя выскочить на столы и полы, словно бы желая потопить в себе все. Словно бы и сама Алана желала утопить всё вокруг в своей горечи. Элайза знала, что все, кроме младшенькой, погибли. Она знала это, зналазналазнала, она надеялась, что и её маленькая зубатка осталась в живых, что ей удалось вырваться и сбежать. Она… видела это. Видела, что случилось с её братьями и сёстрами. Видела те реки засохшей крови и груды плавников, которые ещё не успели распродать. Видела раскуроченные тела родных — и видела, что тела Аланы среди них не было. Руки дрожали, губы… Все тело — дрожало в накатившей истерике, и если бы Алана знала, что эти светлые письма закончатся новыми мыслями о шестнадцати полных крови и боли убийствах, она никогда не открывала бы эту шкатулку. Потому что она только-только с собой смирилась. Только-только успокоилась и ожила немного. …возможно, ее душа только-только перестала быть такой черной. Девушка обняла себя руками, зажмурилась и сжалась в кресле, стараясь стать как можно меньше и ужасно боясь того, что Вайзли сейчас кого-нибудь позовет, потому что… потому что ни к чему было тормошить окружающих, и так пребывающих в напряжении из-за скорого прибытия Мариана, очередным срывом. Даже Тики не стоило беспокоить, он и так… Ему, наверное, и так было о чем подумать. Однако Вайзли не стал никого звать. Он даже говорить ничего не стал. Он просто… Алана не заметила этого сразу — сначала ей показалось, что это просто все из-за ее собственных рук и из-за тесноты кресла, в котором она умостилась с ногами, — но тепла… внезапно его стало больше. А секундой позже она, распахнув глаза и судорожно сглотнув, обнаружила себя утыкающейся в ощутимую даже через рубашку острую ключицу не-хрупкого юноши, опустившегося перед ней на колени и теперь прижимающего к себе так крепко, как только, наверное, ему хватало сил.  — Послушай, — глухо произнес он, — я совершенно не умею утешать людей, а тем более девушек, но… — Алану погладили по волосам, а потом легко, но как-то немного неловко похлопали по спине. — В общем… то, по чему ты льешь столько слез, оно ведь уже произошло, верно? Оно произошло, и этого не исправить. А от твоих слез — от них нет никакой пользы, только вред, ведь они причиняют боль тем, кто видит тебя плачущей или даже просто знает о том, что ты эти слезы роняешь. Так есть ли смысл плакать? Алана судорожно всхлипнула и отстранилась, облизывая соленые губы и с новой пристальностью всматриваясь в лицо наблюдающего за ней человека. Вайзли был молод, почти мальчишка еще. А может, так ей только казалось из-за его болезненной худобы. Однако… слова его были совсем не детскими. Вот только… могли ли они сделать легче?  — А если… если плачешь от боли? — криво усмехнулась она.  — Так значит, это было все-таки очень важно? — в тон ей отозвался юноша. Алана болезненно расхохоталась сквозь слезы и уткнулась ему лбом в плечо, ругая себя за несдержанность и истеричность на всех языках, которые только знала.  — Очень-очень, — наконец согласилась она. Вайзли как-то понимающе хмыкнул, всё же обнимая её и похлопывая по спине неуверенными движениями, словно и сам сейчас совершенно не понимал, что делать. Однако он всё равно продолжал говорить — говорить то, в чём Алана, видимо, нуждалась больше всего. — И ты думаешь, что сможешь помочь им своими слезами? — голос у юноши был тихим и успокаивающим, будто он говорил с потерявшимся ребёнком, и девушка, честно говоря, именно так себя и ощущала. Последние четыреста лет. Потерявшийся в лесу ребёнок, который так и не смог выбраться к океану, чтобы сбежать от охотников и окровавленных тел братьев и сестёр. Но Вайзли продолжал: — Или ненавистью к себе? К тому, что осталась жива, — усмехнулся он, и Алана вздрогнула, чувствуя, как белая душа юноши, похожая чем-то на танцующие в солнечном свете пылинки, окатила её своим теплом. Совсем как Тики, когда тот пытался укротить истерики девушки своими объятиями. — Но ты не можешь. — П-почему? — задушено всхлипнула Алана, поднимая на Вайзли (лицо у него был странное — напряжённо-потерянное, но душа, душа его будто бы стремилась обогреть её слишком уставшее израненное тело) взгляд, и шумно втянула носом воздух, потому что юноша мягко ей улыбнулся и неловко погладил по волосам. — Потому что они дали тебе возможность жить, — просто ответил он. — А жизнь — это дар, какая бы она ни была. И ты не можешь себя проклинать за эту жизнь. Ты просто не имеешь на это права, — Вайзли грозно свёл тонкие брови к переносице, но в следующий же момент лицо его разгладилось, и он благостно улыбнулся. — Это же будет неуважением по отношению к тем, кто тебя одарил этой жизнью. Алана глухо всхлипнула, чувствуя, как ее истерика неожиданно отступает и как успокаивается все в груди. Это было… так удивительно. Неужели все ослабленные болезнями члены семьи могли оказывать такое воздействие? Врачевали ли они души? Или просто так хорошо успокаивали? Ведь Вайзли… он же…  — Но ведь они умерли, — тихо произнесла она, пытаясь убедить его в чем-то, о чем сама не умела ни малейшего представления. — Они же…  — Они хотели, чтобы ты жила, — оборвал ее несвязный лепет юноша, чуть отстраняясь и поглаживая ее по голове. Странно, но он ни разу не запутался пальцами в ажурных косах — совсем как Тики, который ей их и заплетал. Да и вообще эти двое… оказались очень похожи. — И раз ты жива, — между тем указал Вайзли, — ты не имеешь права ненавидеть себя за это, потому что этого для тебя хотели они. Вайзли, который оказался куда мудрее всех своих родственников вместе. Вайзли, который нашел правильные слова. Вайзли, который…  — Спасибо… — Алана крепко обняла его, чувствуя, что больше не хочет плакать (и это было так потрясающе, о океан!), и улыбнулась дрожащими губами, вскоре отстраняясь и неловко щелкая пальцами. — Это ведь… просто это письма моей сестры к нам, и я… В общем… Юноша вскинул руку раскрытой ладонью вверх, призывая ее прекратить оправдываться, и дернул уголком губ в намеке на легкую улыбку.  — Не благодари, — сказал он вместо того, чтобы продолжать допытываться, как будто и так все-все понял или уже знал, и с наигранным хвастовством заметил: — Иногда меня зовут мудростью семьи. Алана приподняла бровь и легко рассмеялась, покачав головой и замечая, как юноша довольно улыбается. — Это неудивительно, знаешь ли, — поделилась она со смешком, и Вайзли важно кивнул, пожав плечами. Повисла неловкая тишина, прерываемая лишь шмыганиями самой девушки и доносившимся с улицы шумом живого города. — Можно взять тебя за руку? — ужасно смущаясь этого, спросила Алана, облизнувшись и наблюдая за заинтересованным удивлением на лице юноши. Душа его любопытно взметнулась ворохом пылинок к грудине, словно бы желая вырваться и лично обо всем узнать, всё проверить и рассмотреть, что заставило девушку повеселеть. Младший брат Тики явно был не просто ученым, которому приходилось заниматься этим из-за слабого здоровья и душившей скуки, а обожающим своё дело экспериментатором. — Конечно, — невозмутимо отозвался Вайзли, протягивая ладонь и позволяя Алане, не вставая с места, обхватить её — такую тонкую и бледно-болезненную — пальцами. Душа у него звенела совсем слабо, словно бы переливали ручьев где-то вдалеке, совершенно отличаясь от звона того же Адама хотя бы тем, что девушка почти не слышала его. Однако это был густой звон — совсем такой, словно бы солнце гудело у неё над головой. — Вы и правда очень похожи с Тики, — отстранённо проговорила она, прикрыв глаза и в наслаждении улыбаясь. Успокаиваясь. — Не сказал бы, — уклончиво ухмыльнулся Вайзли, неуверенно поводив плечами, но Алана покачала головой и глубоко вздохнула, отстраняясь. Она кинула взгляд на упавшую на пол книгу, на аккуратно расставленные в стопку письма на столе и всё же осторожно спрятала всё обратно в шкатулку. — Расскажешь об этом Тики? — вдруг поинтересовался юноша, и Алана удивлённо вскинулась, чувствуя, как ужасно не хочет нагружать Микка своими проблемами и срывали больше, чем уже есть. Девушка покачала головой, закусив губу, и отвела взгляд. — Потому что любишь его? Вайзли смотрел на неё так, словно у него была информация, которую следовало проверить. Словно эта информация его не удовлетворяла и ему хотелось разузнать всё лично. Настоящий ученый, который не верит, пока сам не убедится. — Люблю, очень люблю, — прошептала Алана, смущённо усмехнувшись. — Он спас меня. Много раз. И сейчас… спасает… — неловко хохотнула она, пряча взгляд, и растерянно пробормотала, чувствуя, что может поделиться этой мыслью, потому что Вайзли, оказавшийся хорошим слушателем и не менее замечательным советчиком, никому не расскажет про это, — и чем я заслужила такого замечательного мужчину? Юноша, однако, рассмеялся, фыркая, и, закатив глаза, со смешком поделился: — А я не понимаю, чем это Тики заслужил такую великолепную девушку. Алана поняла, что краска залила лицо, только после того, как щёки обдало жаром, — и стремительно отвернулась от незлобно хохотнувшего Вайзли. — Хотя, — лукаво протянул юноша, — это же мой брат. А ты — красива даже когда плачешь, я уж не говорю о прочих твоих достоинствах, к внешности никакого отношения не имеющих, — тут он прицокнул языком и вдруг недовольно выдохнул: — Как жаль, что сам я… — тут голос его понизился до глухого неразборчивого ворчания, и Вайзли вернулся на свое место, ругаясь себе под нос. Однако Алана все-таки разобрала, что он ужасно жалеет о своей непохожести на братца, потому что тянет его не на нежных прекрасных дев, а на всяких лгунов и глупцов, не только являющихся вредными всезнайками, но еще и имеющих такой оскорбительно-рыжий цвет волос, что аж глаза болят. Надо ли говорить, что сорвавшийся с ее губ смешок, когда она снова посмотрела на юношу, самому юноше совершенно не понравился. Он сердито поджал губы, явно не желая говорить о Лави (ох, ну кого еще можно было назвать оскорбительно-рыжим лгуном и одновременно глупцом и всезнайкой?), и, наверное, хотел уже отвлечь ее каким-то другим разговором (как всегда делал Тики, когда увиливал, кстати говоря), однако не успел. Алана склонила голову набок и, устроив шкатулку с письмами на своих коленях, задумчиво погладила ее по крышке, решив в ближайшее время больше уж точно не открывать. И — заметила с легким сердцем: — Поверь, вы с Тики очень похожи, если ты очень любишь Лави. Потому что Лави на самом деле очень похож на меня. И даже в его молчании им двигало то же, что и мной. Ее слова оказали на Вайзли совершенно восхитительный эффект — все его недовольство и всю его снисходительность как волной унесло. Он широко распахнул глаза и даже как будто подался слегка вперед. И оставалось только гадать, что именно так на него повлияло — замечание про их с Тики схожесть (кажется, юноша ужасно любил брата, хоть и старался это всячески сдерживать) или слова о том, что Лави очень похож на Алану. — И… что же это?.. — выдал юноша негромко, ни на секунду не отрывая от нее взгляда. Девушка улыбнулась, решив, что, как видно, все вместе, но не стала допытываться, и пожала плечами, стряхивая тыльной стороной ладони со щек еще не высохшие шарики слезинок. — Страх, — поведала она коротко. — Самая идиотская, на самом деле, причина, но и самая ужасная. Вайзли уставился на неё, как новорождённый дельфин на небо, и Алана хохотнула, чувствуя себя намного спокойнее и веселее. Неужели юноша даже и помыслить не мог, что Лави, на самом деле, тот ещё трус? — Страх… чего? — выдохнул он еле слышно, словно совершенно не мог поверить в только что услышанное. Словно тритон для него и правда был кем-то вроде бесстрашного… рыцаря, наверное? Алана легкомысленно пожала плечами, понимая, что сейчас признается и в своих страхах тоже. В тех страхах, о которых она Лави так и не сказала, лелея свои коросты — лишь коснёшься их, и они вновь закровоточат. А Алана… а она слишком устала кровоточить. — Того, что ты проживёшь недостаточно долго, умрёшь и оставишь его с раскуроченным сердцем, возможно. Вы, люди, слишком быстротечны… Хотя… — девушка вдруг закусила губу, стараясь не обращать внимания на испытующий горячий взгляд Вайзли, которым тот буквально обжигал её, и задумчиво нахмурилась, прислушиваясь к самой себе. К своим страхам. К тем же страхам, что связывали по плавникам и Лави. — Скорее страх того, что ты в нём разочаруешься и не захочешь даже слушать, — спокойно закончила она, всё же взглянув на подавившегося вздохом юношу. — Но я ведь!.. — начал он, но девушка мягко перебила его: — Но ты ведь и правда не захотел. — Но только потому, что он мне лгал! — беспомощно-гневно воскликнул Вайзли, сжав кулаки, и Алана покачала головой, улыбнувшись. — Он хоть раз сказал, что является человеком? — ласково спросила девушка, желая помочь Лави, который был сам не в состоянии этого сделать — потому что был таким же трусом, как и сама Алана. Юноша дернулся ошеломленно, и глаза у него вдруг стали совершенно загнанными. Даже отвечать не стоило — наверняка трус и хитрец Лави такого не утверждал. — Он хоть раз сказал тебе, что ничего не знает о морском народе? — улыбнулась девушка, спокойно наблюдая за собеседником. Вайзли как-то сразу быстро потух и поник. Потер лицо руками и покачал головой в знак отрицания.  — Нет. На самом деле… он всегда знал о сиренах кучу всего, — заметил он тихо. — И всегда оправдывал свои знания тем, что ну он же Книгочей, ему положено. А я… велся как мальчишка. Ты и есть мальчишка, с какой-то то ли материнской, то ли сестринской нежностью подумала Алана и улыбнулась. — Он не лгал тебе, — проникновенно произнесла она, наклоняясь вперед и слегка касаясь руки юноши. И — с усмешкой вспомнила собственное оправдание на этот счет, совершенно не сомневаясь в том, что и Лави в свое время его применит. — Просто… не было необходимости говорить об этом. Вайзли глухо хмыкнул и вскинул на нее глаза. И вид у него был такой, как будто он прекрасно понимает, что она выгораживает Лави, но… он не возражает. Напротив — как будто он даже хочет того, чтобы Алана его выгородила. Вот уж точно, мудрость семьи. — И… когда же эта необходимость возникнет?.. — осторожно выдохнул юноша, закусывая губу. Неужто хотел подготовиться к этому разговору или еще что-то вроде?.. Алана скривила губы в легкой улыбке и откинулась на спинку своего кресла, отпуская его ладонь. И — выдала беззаботно: — Ну… Может, через час, а может — и никогда. Вайзли тут же недовольно скривился, явно поняв то, что девушка закладывала в свои слова, и покачал головой так, словно бы прекрасно осознавал, что именно так может и случиться: что Лави замкнётся в себе и ничего никогда не скажет. — То есть лучше где-то между, да? — как можно более спокойно спросил он, взглянув на Алану и чуть приподняв левую бровь. И девушка поняла, что с ним они точно найдут общий язык. — Ты мне очень нравишься, Вайзли, — довольно протянула она, изогнув губы в хитрой усмешке, и юноша, смешливо хмыкнув, в напыщенной благодарности поклонился, заставляя её рассмеяться. Кто бы подумал, что с таким болезненным юношей (который выглядел, на самом деле, даже хуже вечно недомогающего Маны) они вообще так быстро смогли бы найти общий язык! — Но я тебе это не говорила, — лукаво подмигнула Алана засмеявшемуся Вайзли, и тот понятливо кивнул. — Как скажете, ваше царское величество, — высокопарно отозвался он, и девушка захохотала следом.  — И правильно, — улыбнулась она. Ведь если уж даже она счастлива — все в этом замке должны быть счастливы, разве нет? Однако разговор был, кажется, исчерпан, и если так… На самом деле Алане хотелось поговорить с Вайзли еще о чем-нибудь — хоть о чем, слишком уж он оказался занятным малым, — однако она совершенно не знала, с чего начать. И очень удивилась, когда Вайзли сделал все за нее.  — Расскажи мне о них, — внезапно попросил он, едва заметно кивая на шкатулку, но явно имея в виду не письма, а их адресатов. Которых уже давно нет в живых. Алана сглотнула вновь подкативший было к горлу ком и грустно улыбнулась.  — А ты разве не знаешь? Юноша качнул головой.  — Я не силен в истории, если хочешь знать, — признался он без стеснения, — а потому никогда особенно и не слушал Фиддлера. Но просто… одно дело — это учитель, который пусть даже все и видел, все равно рассказывает про лица с портретов, которые не имеют отношения к твоей настоящей жизни. А совсем другое… — здесь Вайзли хмыкнул, — столкнуться с этим. И здесь он, как показалось Алане, определенно имел в виду не ее саму. Или — не только ее. Возможно, дело было в том, что… Ох, Лави на самом деле был ужасно похож на Рогза, и только дурак теперь мог этого не заметить — не после того, как тритон перестал менять некоторые свои черты с помощью унаследованного дара. — Ты всё же не сердись на него, — вновь попросила Алана, и правда опасаясь за спокойствие племянника, но Вайзли лишь отмахнулся почти так же, как и Адам. — Я подумаю, — неопределённо пожал он плечами, и девушка, слишком радостная и спокойная, решила ещё немного подколоть его. Нужно же ей было хоть на кого-нибудь выливать свою язвительность, не так ли? С Тики такое не проходило: тому стоило лишь улыбнуться ей, как по уши в него влюблённая Алана теряла дар речи, Изу вообще ничего особо шутливого говорить не хотелось, а близнецы… на близнецах она, конечно, отыгрывалась, но те в последнее время были заняты только друг другом, так что внимания на пытавшуюся развлечься девушку не обращали. — Можешь сразу кинуться к нему в объятия, и он сам тебе все выложит, — нарочито спокойно подсказала она, наблюдая со шкодливым восторгом, как Вайзли краснеет и вскидывает на неё смущённый взгляд. — Откуда ты знаешь? — воскликнул он, пытаясь явно быть сердитым, но Алана лишь умилённо прищурилась и лукаво заулыбалась. — Мы ужасно похожи, ты уже забыл? — поиграла она бровями, наслаждаясь тем, как юноша неловко поджимает губы и отводит взгляд. Но недолго было отведено ей радоваться и чувствовать себя хозяйкой положения — Вайзли тут же хитро улыбнулся и плутовато протянул: — А-а, то есть Тики так делает. И теперь была очередь Аланы ощущать, как пылают щёки. — Не совсем так, — односложно выдавила она, закатив глаза. Вайзли пожал плечами, явно радуясь тем, что был не единственным, кто залился краской при разговоре о том, кого любил, и спокойно отозвался: — Так или иначе, это не в моём стиле. И Алана, с несколько секунд наблюдая за его острыми чертами бледного лица, захихикала прямо как нашкодившая девчонка. — Самой старшей была Элайза, — всё же начала девушка, мягко проведя взглядом по шкатулке, — даже и не знаю, что о ней сказать кроме того, что она была замечательной, — растерянно поделилась она, хмыкнув. — Она была мне как мать: я очень любила её и все эти четыреста лет переживала, что её могли убить до того, как убили всех остальных. Я боялась, что она могла даже не знать о том, что… — Алана запнулась и загнанно посмотрела на замершего Вайзли. — Но она знала.  — Что… все погибли?.. — тихо выдохнул юноша — и Алана, не выдержав, снова взяла его за руку. Так ей было легче, намного легче. Потому что влюбленный в ее племянника Вайзли оказался ей куда ближе, чем влюбленный в своего близнеца Мана, обязательно тесно подружившийся бы с Укрой, будь та жива.  — Не только об этом, — качнула головой девушка. — Еще — о том, что я — единственная, кто выжил. Об этом они говорили долго. О семье вообще, как выяснилось, можно было говорить без конца, и как так вышло, что Вайзли смог повернуть ее слезливые откровения в положительную сторону, Алана совершенно не представляла. Но факт оставался фактом. Алана рассказала ему про Мугзу, с которым хотела дружить, но которого очень боялась, про Рогза, истории о котором юноше слушать, как видно, очень понравилось из-за его прямого родства с Лави, про Люсиль и Линнею, которых считала самыми красивыми русалками в океане, несмотря на то, что к моменту ее появления на свет Люсиль была замужем, а Линнея — сильно больна. Про кого она только не рассказывала. А потом Вайзли как-то вскользь обронил, что его мать на самом деле ужасно похожа на высокомерную Тэнью, и девушка всерьез заинтересовалась этим. Они с Лулу Белл почти не общались с того… хм… ознакомительного обеда, но мать Тики показалась ей очень интересной женщиной, да и, по правде говоря, она просто очень хотела заслужить ее одобрение. Не шутливое, а реальное. Чтобы они знали друг о друге, и чтобы мать Тики сказала, что… что… Алана действительно достойна того, что перепало на ее долю. Что она действительно заслуживает такой семьи, как эта. Наверное, дело в том, что она не знала собственной матери, а потому теперь ей так важно было одобрение чужой (тем более что Тики и Вайзли явно ее любили — интересно, за что именно больше всего). Тэнья, однако, несмотря на всё своё высокомерие и наплевательское отношение к белодухим, которых вечно обыгрывала и дурачила, семью любила: Алана помнила, как сестра рассказывала ей про отличия жемчуга от белых камешков, как приносила для проверки на прочность кораллы (и маленькая Алана грызла их все, совершенно не подозревая о том, как нагло её используют), как пела песни, забравшись на самую высокую башню замка — и как развевались её пышные рыжие волосы на ветру. Об этом девушка замершему в любопытстве Вайзли и рассказывала, когда вдруг душераздирающий зевок заставил её прерваться. Она удивлённо посмотрела в окно, ошеломлённо понимая, что на улице уже поздний вечер: небо окрасилось в тёмные цвета, а море тревожно бормотало ночные кошмары. — Наша мать нас тоже любит, — всё же успокоил её Вайзли, понимающе кивнув и встав на ноги, — и я уверен, что ты ей понравишься. А если всё-таки нет, то Тики её слушать не будет, — рассмеялся он, заставляя Алану обиженно надуться и шутливо-сердито запустить в него тонкую струю из вазы. Юноша тут же зафыркался, вытирая лицо рукавом полой длинной повязки, обмотанной вокруг его головы, и закатил глаза. — А что ты вообще здесь делал? — как можно спокойнее поинтересовалась девушка, всей душой надеясь, что это не Тики подослал сюда своего братца, чтобы тот проследил за психически неустойчивой русалкой. Вайзли, однако, лишь загадочно усмехнулся, и Алана обречённо выдохнула: — Кто тебя послал? — С чего ты взяла, что меня кто-то подсылал? — игриво вскинул он брови и широко улыбнулся. — Я сам пришёл. Хотел на тебя посмотреть. Это совершенно выбило Алану из колеи. Она и так не могла взять в толк, как можно вот так быстро найти с кем-то общий язык (хотя влюбилась же она в Тики за каких-то несколько дней), а тут еще кто-то заинтересовался ею и пришел посмотреть. Действительно ли цель Вайзли была таковой?  — Но зачем тебе это? — девушка подозрительно свела брови к переносице и мотнула головой. Странно было все это, а она только сейчас так подумала.  — Затем, — закатил глаза юноша, откидываясь на спинку своего кресла и как-то устало вздыхая, — что мне было интересно, какую женщину мой брат себе выбрал, естественно, — здесь хмыкнул так, словно этот ответ был очевиднее всего, что есть на свете, и легко добавил: — Он же мой брат, я беспокоюсь. И вот тут пришла очередь Аланы беспокоиться. Потому что она тут разревелась перед оценивающим ее Вайзли, а потом еще рассказала ему кучу всего ужасного из своей жизни и наверняка показала себя с не самой приятной стороны. О океан, ну почему она такая идиотка! -…ну и… как?.. — не сразу осознав, что вжимает голову в плечи, выдавила девушка, отводя глаза и боясь посмотреть на юношу. Который, манта забери все, улыбался! Почему он улыбается, она же…  — Мне нравится, — рассмеялся в ответ на ее мурчание Вайзли и мягко засиял золотыми глазами. — Ну и чего ты глаза отводишь? — поинтересовался он беззаботно. — Неужели мой брат мог найти кого-то лучше, ты сама подумай. В Поднебесной культ семьи, Алана. Мы очень свободны в своих привязанностях, но очень уважаем и чтим своих родных. Неужели во всей империи еще есть девушка, которая любит свою семью больше, чем любишь ты свою? Алана молчала. Она просто смотрела на этого юношу и молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что у нее просто не было слов. Да и что можно ответить человеку, который уже и так все сказал? Добавить ей было нечего. Но тут Вайзли нахмурился и как будто на всякий случай поинтересовался:  — Ты ведь нас любишь? Алана захлебнулась вздохом и облегчённо рассмеялась, вставая из кресла и чувствуя себя донельзя счастливой. Непозволительно счастливой. — Конечно! — уверено воскликнула девушка, подходя к заинтересованно поднявшему бровь Вайзли и помогая ему встать. — Большую часть — уж точно, — со смешком добавила она, подмигнув тут же рассмеявшемуся юноше, и потянула его к выходу, по пути захватив шкатулку и заключив её в пузырь, чтобы было легче нести (жаль, что Тима, который частенько исполнял роль сумки, сейчас рядом не было — тот любил устраивать гнездо из волос Изу и редко теперь вообще отлетал от него). — Давай я провожу тебя в твою комнату, — предложила Алана, одновременно не желая прекращать общения с таким замечательным собеседником и переживая за его здоровье — юноша уже шмыгал носом, явно умудрившись простыть в библиотеке, где девушка с утра раскрыла окна, чтобы наслаждаться прибоем. Вайзли криво усмехнулся, никак не комментируя её предложение, но отказываться от протянутой руки не стал. Они говорили ещё о различных вещах, начиная сверхактивной Роад, которая сегодня с утра прибежала девушке в спальню и от которой Алана в итоге и сбежала, и заканчивая теоретическим количеством подколок, необходимого для того, чтобы вывести из себя вечно спокойного Ману, — а потому совершенно не заметили Тики, который вышел им навстречу в одном из коридоров. Зато вот мужчина их заметил. И не только заметил.  — Какая прелесть, — он скрестил руки на груди и с шутливой усталостью вздохнул. — Я уже готов полдворца поставить на уши, потому что эти двое исчезли, а они… — тут, однако, Микк замолчал и вдруг подозрительно сдвинул брови. — А что это вы делаете тут вместе? Алана уже хотела хохотнуть и отпустить какую-нибудь шпильку, чтобы спасти себя от вопросов о шкатулке (про которую ей, судя по взгляду мужчины, все равно придется что-нибудь рассказать), но Вайзли… ох, Вайзли опередил ее. Причем, сделано это было чрезвычайно своеобразно.  — Расслабься, братец, — как ни в чем не бывало посоветовал он Тики и, отпустив руку девушки, шагнул к нему, тут же уцепляясь за его плечо и наваливаясь сверху (Алана прикусила изнутри щеку и подумала, что, может, уж Вайзли-то Миранда сможет помочь, когда у нее будет возможность приплыть). — Расслабься, я сказал, — между тем пропел уже мужчине в самое ухо юноша — и вдруг заметил: — Я в ее племянника влюблен, так что ни на что не претендую. Однако это заявление мужчину абсолютно не успокоило. Лицо его ошеломленно вытянулось, глаза расшились… И Алана не удержалась от короткого смешка, тут же неудачно спрятанного за кашлем.  — Что-о-о-о-о-о? — опасно повысившимся голосом протянул Микк и вперил в младшего брата длинный многообещающий взгляд. Однако Вайзли ни на секунду не спасовал — он только сильнее навалился на Тики своим весом и, поморщившись то ли от ненависти к собственной слабости, то ли от сверхопеки брата, припечатал:  — Не лезь в это, ясно? И вообще молчи, даже знать не хочу твоего мнения на этот счет. Я сам. — Ты сам, — со вздохом повторил за ним мужчина и сокрушенно взъерошил себе челку свободной рукой. — Ну да, хорошо. Конечно. Вайзли закатил глаза, а Алана, рассмеявшись, подскочила к ним и стукнула явно расстроившегося Тики в плечо. — Что, старшего братика ни во что больше не ставят? — жалостливо поинтересовалась она, задорно стреляя взглядом на хохотнувшего юношу, и Микк тяжело вздохнул, очевидно не ведясь на подколки, хотя иногда Алане ужасно хотелось, чтобы тот всё-таки изредка как-нибудь реагировал на её попытки получить чуть больше внимания, чем остальные. Мужчина лишь в ответ потрепал девушку по волосам, на что она, чувствуя себя послушным дельфином, незамедлительно отреагировала — потянулась вслед за рукой, выпрашивая чуть больше ласки, и смущённо разулыбалась, когда Тики всё же притянул её к себе и быстро чмокнул в уголок губ прямо на глазах заинтересованно рассматривающего их Вайзли. — Старшего братика теперь вообще ни во что не ставят, — запричитал он, закатив глаза, и покачал головой. — Я сам, я сама… — забубнил мужчина себе под нос под смешки Аланы и юноши и устало вздохнул, взглянув на них. — Отлично. Ладно, пошли, «я сам», до комнаты тебя доведу, — проворчал Тики, двинувшись по коридору, и девушка метнулась за ним, желая не только как можно дольше не возвращаться в свою просторную одинокую спальню, но ещё и понежиться в объятиях Микка перед сном. Мужчина, на которого слишком много свалилось в последнее время (начиная внезапным длинным сном Аланы и заканчивая скорым приплытием Мариана), позволит же ей немного понежиться в своих руках, да? Она метнула взгляд на всё ещё нарочито сердитого Тики, бубнящего что-то про слишком быстро вырастающих младших, и растерянно подтянула к себе пузырь, как вдруг мужчина, слегка обернувшись к ней, мягко улыбнулся и крепко сжал пальцами её ладонь. Могло ли это значить, что и сам Микк, уставший за несколько дней так, что еле переставлял ноги, тоже желал понежиться в её объятиях? И если это было так, то как Алана вообще смела отказать ему, не правда ли? Она мягко рассмеялась, улавливая непонимающе-любопытный взгляд Вайзли, и задорно показала ему язык, думая о том, как через несколько минут наконец обнимет Тики так крепко, что тот со смехом зажалуется на то, что кое-кто сейчас сломает ему кости. И когда через несколько минут произошло именно это, Алана ощутила, как сердце, бьющееся быстро-быстро, готово выпрыгнуть из груди от счастья.