Монетка, ветровка и город у моря

— Ну скажи почему! — настаивал он. — Прочитаешь — поймёшь, — отрезала она. А Альфред обиженно надул губы. В конце концов книга была не в его вкусе, ведь он выбирал ее для Наташи. Красивый довольно тонкий томик Джейн Остин лежал на столике прямо перед ним. Ему уже начинало казаться, что девушка в пышном накрахмаленном платье на обложке над ним насмехаться. Они сидели за столиком в Макдаке, ожидая свой заказ, говорили о всяких весёлых глупостях. Альфред впервые просто так зашёл с девушкой в такое место, до этого все они как сговорившись презрительно отказывались. А он не мог понять их презрения. Отсутствие в Наташе некоторой природной скованности, присущей всем девушкам в общении с парнями, восхищало его, но и пугало одновременно. В этом было что-то почти отталкивающее, но уникальное. По крайней мере он не встречал таких. Неожиданно она грубовато спросила: — Почему ты все время носишь эту кепку? На улице чуть ли не снег! — Она счастливая. Когда я еще был мальчишкой, мой отец купил ее по дешёвке на какой-то барахолке, ему понравился этот орёл, — Альфред указал на маленького коричнево-белого орла над правым виском. — В тот день я не завалил английский, хотя весь семестр прогулял, а команда на которую я поставил последние двадцать баксов выиграла. Весь бар ревел — так я заработал свои первые деньги, двести пять долларов. Она улыбнулась в ответ, так просто и легко. Ведь это так в его духе — делать что-то ужасно детское так прямо и просто. Ей всегда этого недоставало. Наташа рассеяно скользнула взглядом по лицу парня, у нее не было сил посмотреть в его чистые, искренние глаза. А еще ей казалось, что он из другого мира — всегда в хорошем настроении, всегда готов слушать и быть откровенным, будто и не человек вовсе. Альфред и не заметил, как прошло время, и вот он уже стоит у выхода, пытаясь просунуть руку в подбитую мехом кожанку. Сразу стало жарко, решил подождать Наташу на улице. Парень вертел в руках ее телефон в попытке согреть пальцы, с плеча все время спадала лямка рюкзака. Будто из ниоткуда перед ним возник прохожий в капюшоне. Настолько резко, что казалось он упал с козырька кафе, а не просто подошел. Альфред хотел пропустить его, досадовал, что встал на проходе. Но тот не сдвинулся с места. Это заняло несколько мгновений. — Привет, Альфред! Как поживаешь? — сказал он. Конечно это был Гилберт. Альфред не знал, как долго Гил ждал этого момента, каких усилий ему стоит сдерживать дрожь в руках и истерические нотки в голосе. Гил выхватил из рук ошарашенного Джонса телефон и спросил, изо всех сил стараясь быть дружелюбным: — Ты же скажешь мне пароль? — Нет! — Помнишь, я говорил, что это не навредит Наташе? Это действительно так. Ну стал бы я так открыто напрашиваться, если бы хотел сделать что-то плохое, так? Время шло. После молчания, которое показалось Гилберту вечностью, Альфред спросил: — Зачем тебе это? Если ответишь честно — я скажу пароль. — Я просто хочу вернуть то, что принадлежит мне, — в глазах его будто не было обмана. Да и чего Альфред упрямиться? Просто пароль — он никому не принесет вреда, но поможет этому человеку. В конце концов герои обязаны помогать людям. А это всего лишь пустяк — какой-то номер или адрес, никому от этого плохо не будет. Альфред сказал. Он не мог не поддаться обаянию этого парня, так бессовестно правдиво вравшего. Гил недолго что-то искал, Джонс заметил как дрожат его пальцы, что-то пару раз сфотографировал и ушел, будто его и не было. Только он скрылся за поворотом, как вышла Наташа, от мороза из ее рта выходило облачко пара. А у него на душе было неспокойно. Долго он не мог выкинуть знакомого из головы, пытался понять, что же связывает его с Наташей. Но звали дела, и не было времени на сомнения.

***

Геракл стоял под козырьком автобусной остановки, лениво провожал взглядом прохожих, испытывал временами приступы апатии и самокопания. Мерный стук капель и гомон прохожих успокаивали, ведь это значит, что еще не слишком поздно. Он в очередной раз опустил глаза в телефон, как дурак просматривая сообщения в режиме полета. Легкая усмешка тронула его губы, плечи подрагивали, Карпуси кутался в легкую толстовку, натягивая, на голову капюшон. Душу жгло от волнения, смешанного с разочарованием, хотелось подставить голову под дождь, чтобы хоть немного остыть. Мысли путались, не давали передышки. Неожиданно Гера, словно пробудившись, осмотрелся вокруг, поймав смущенный взгляд компании девушек. «Какой же отвратный день! — думал он, — Я жду здесь уже чертовы два часа, просто тешу свои надежды, сжигаю время и даю пищу гребаной черной дыре внутри. Пора смириться с тем, что она не придет. Или он? Я даже не знаю кто она, у меня есть только, порядком портящие жизнь, записки и несколько прикосновений.» Он тихо рассмеялся, вымученно улыбаясь. Какой-то не выраженный, неясный порыв заставил выйти из укрытия встать под ливень. Капли мочили волосы, оставляли темные пятна на серой толстовке, охлаждая кожу. Новые ощущения заставляли смотреть на ситуацию по-новому, понимать чего действительно хочешь. Парень улыбнулся небу и медленно зашагал в сторону школы. Свет от уличных фонарей и фар проезжающих мимо машин отражался в лужах, подернутых рябью, и казался светом дальних звезд. Турникет приятно мурлыкнул оповещая о прохождении на территорию школы, когда к нему прислонили карточку, старый охранник, который вчера весь день отлавливал курильщиков, мирно спал, откинувшись на спинку стула и посвистывая, никак не отреагировал на звук. Карпуси бесшумно прошел к зданию клубов через аллею голубых елей, касаясь лбом веток, чувствуя, как крошечные капельки оседают на лице. Дойдя до двери клубной комнаты, светившейся в темноте неоновой надписью «HELP», он чертыхнулся, вспомнив, что ключи были, кажется, у Метью. Гера набирал номер, стараясь не смотреть в журнал вызовов, ответили не сразу. — Приходи сейчас в клубную комнату и ключи не забудь. — Нет. Ты, придурок, ушел куда-то ничего не сказав. Совесть имей, — севшим голосом говорил Уильямс, собеседник интуитивно почувствовал, что с ним что-то не так. — Не переживай. Мне тоже не нравится, что Альфред все время с этой второклассницей проводит, но я же не ною. А вообще, приходи — поговорим. — Ладно, — выдохнул Метью, бросая трубку. — Черт! С этим парнем тоже что-то не то последнее время. Самокопание, самокопание, — с отсутствующим выражение лица, спустился вниз по поверхности двери грек, — Со всеми нами что-то не то. Он раскачивался из стороны в сторону, закрыв глаза, отдаваясь тишине в коридоре, вдыхая запах дождя и грязного пола, искал успокоения в отчужденности от мира, к которой так привык. Но отчужденность не наступала с того момента в пустом классе. Чужие прикосновения к губам, к ключицам, за них хотелось мстить, хотелось почувствовать их снова. Он проклинал этого человека, кто бы он ни был. Мир одиночества, к которому он привык, не принимал обратно, возвращал к людям. Они вдруг стали ему нужны, и чувства других, которые он раньше в тайне презирал, теперь трогали и его тоже. Едва слышный звук шагов приближался, Карпуси испытал радость по этому поводу. — Я ждал тебя, Метт, — прошептал он, неуклюже вставляя ключ в замочную скважину. — Я могу идти? — враждебно спросил Уильямс, при этом заходя в помещение и привычным жестом вешая ветровку на свой крючок. Только ли это привычка? — Я хотел поговорить о записках, помнишь? — тот кивнул, пока Гера расставлял кружки, — Я прождал этого человека два часа, какого черта я все это делаю, не знаешь?! — После того случая в классе ты не очень-то и замечал людей вокруг. Ты влюбился, Гера, смирись с этим, — с горечью произнес Метью, силясь проглотить ком в горле, его что-то волновало. — Я даже не знаю этого человека. Смогу ли остановиться, если узнаю, что он парень. Мерзко, — он глотнул бесплатного виски. — Ты уверен, что мы можем это пить? Все-таки Гилберт подарил его нам всем. — Альфреду не до выпивки, да и какое кому дело? Улыбнись, чего такой скованный. Что с тобой? — горло нестерпимо жгло, и тепло болезненное разливалось по телу. — Меня снова не замечают, ничего нового, — Метт плюхнулся на диван, рядом с другом, отпил из чужой кружки и на одном дыхании проговорил, — Меня раздражает Альфред. — Ну, это не новость — он всех раздражает. Тебя раздражает, что его нет, что он не обедает с нами, не приходит играть в приставку, не называет тебя больше Метт, ты об этом? — Да, — щеки собеседника зарделись, когда лицо Геры приближалось к его лицу, который играл и гримасничал, говоря такие тяжелые вещи. Сегодня он был развязным и небрежным, собственным поведением заставляя себя быть открытие. Надевал маски подходящие под ситуацию, так он лучше понимал себя и людей вокруг. Все носят маски, и по тому, насколько умело люди это делают, понимаешь их настоящие эмоции. — Так странно, ты такой разговорчивый сегодня. Нервозный, даже, — Метью теребил край футболки, избегая смотреть в глаза собеседнику, — Боишься? — Да, я боюсь. За свое душевное равновесие, если это окажется кто-то из небезразличных мне людей, боюсь драматических событий, волнений, но боюсь так и не узнать, кто это был, — почти шептал Геракл, любуясь бликами на очках друга. — Что ты потеряешь, если поддашься. Вдруг это девушка о которой ты всегда мечтал? Ты не настолько безнадежен, как я, — он усмехнулся, поднимая глаза, — Когда ставишь человека на первое место, а он даже не на второе. И так каждый раз: с каждым другом, с каждой девушкой, с любым человеком, который мне сколько-нибудь дорог, — что-то высокомерное и вымученное блеснуло на секунду в его глазах, но Гера не увидел этого в темноте. — Не правда, у меня нет других друзей: только ты и Альфред. Может ли для меня быть кто-то важнее чем ты? — Фотографии развалин, которыми у нас все стены обвешены, — смеялся Метт, — записки, которыми завален твой рюкзак, та синяя ветровка и Альфред. — Хей, да ты еще тот собственник! — лукаво подмигнул Карпуси, почти касаясь своим носом щеки собеседника, — Когда кто-то принадлежит только тебе — это даже не любовь, это мания. Я никому не принадлежу, я могу только любить кого-то: ненужные вещи, образы, музыку, некоторых людей. Могу даже не признавать этого или не понимать. Как сложно, наверное, угадывать, что мне нравиться больше всего? — Заморочки? — с сомнением спросил Уильямс, отпивая и радуясь, что друг не заметил, что он пришел именно в его любимой ветровке. — Заморочки-с. А если на чистоту, к чему мы об этом? — Альфред. Просто Альфред, — алкоголь мутил разум, из слова срывались с губ, не проходит никакой фильтрации. Наболевшее вырывалось наружу. — Ты любишь Альфреда? — с замиранием сердца спросил Гера, а Метт медленно сполз по дивану на пол, закрыв лицо руками. — Я не знаю. Я ничего уже не знаю. Мне так плохо, когда я вижу, как он улыбается ей, как она не замечает, на что он готов ради одного ее ласкового взгляда. Что-то разъедает меня изнутри, и хочется кричать и бить посуду. — Он ребенок, ему наскучит с ней играться рано или поздно, и он вернется. Он не сможет оценить твои чувства сейчас, он не видит тебя, перед его глазами только Наташа. Только слова сорвались с его губ, как он понял свою ошибку. Этого не стоило говорить, даже если это была правда. Метью не издавал ни звука, и в темноте казалось, что никого кроме самого Геры нет в комнате. Вот он опять потянулся к людям как последний придурок, толком не умея с ними общаться. Воистину: благими намерениями выстлана дорога в ад. Он обнял Метта, прижимая насколько мог сильно к себе, чувствуя запах его одеколона. — - Молчи, просто заткнись! — злился Метт, уткнувшись в мокрую, пахнущую сыростью кофту утешителя, — Почему ты всегда говоришь такие вещи? Это порядком выбешивает, знаешь ли. — Да, нужен ты, нужен. Не нужно каждый раз убиваться… — шептал на ухо Гера, поглаживая мягкие длинные волосы, делавшие Метью похожим на милую девчонку, он аккуратно снял с него очки и положил их на столик. Невеселые мысли крутились в голове у грека, опьянение превращало их в монолог: — Почему самые прекрасные люди всегда самые несчастные. Искренность бывает бита. Звучит как цитата. Только почему лучшие остаются непонятыми в одиночестве и превращаются в конце пути в таких, как я. Был. Безразличных, мертвых, — притворно засмеялся, во время этого бессвязного лепета он мерил маленькую комнату быстрыми шагами. На очередном круге Карпуси наткнулся на преграду, не сразу сообразив, что происходит, он не успел ни удивиться, ни увернуться. Поцелуй полностью захватил сознание. От неожиданности Геракл ударился головой о стену. Рефлекторно зажал рот и попытался оттолкнуть. Слабо. Вышло слишком слабо. Горячее дыхание обдало его кожу, отчего по телу пробежали мурашки. Приятные мурашки. Он настойчивее прижался к губам. На секунду Гера проявил слабость, расслабляя сжатый рот, и этого хватило, чтобы прорваться языком внутрь. Грек попытался своим вытолкнуть его, но не успел понять, как они сплелись в опасной игре «кто кого». Языки словно вели борьбу, сражались, танцевали, переплетаясь в бешеном ритме. Руки грека обвили шею парня, он не осознавал этого, как не осознавал и не чувствовал кофты медленно снимаемой с него. Срывая голос, игнорируемый рассудок будто из конца коридора вопил: «Нет!» Молочно-белая кожа манила, к ней хотелось прикасаться, чувствовать ее сладость, почти неощущаемую легкую горечь. Метт водил руками по спине, тщетно пытался оставить царапины, но только раззадоривал. Геракл жадно целовал распухшие губы, мокрые от слёз глаза, дарил всю нежность, которой так хотелось партнеру в этот момент. Он проводил языком по кадыку, по ключицам, едва касаясь, опаляя дыханием, оставлял засосы, ловя тихие стоны удовольствия с желанных губ. Метт бился и царапался, отвечал на поцелуй, оставлял маленькие красные пятнышки на шее, покусывал пряную, пахнущую солнцем кожу. Все плыло перед его глазами, то что он подавлял в себе многие недели вышло наружу, пусть это был не тот человек, неважно. Хотелось только удовольствия и нежности, простой банальной нежности. А Гераклу сорвало крышу, он не помнил себя, не помнил к кому сейчас прикасаются его тонкие пальцы, желание принять и отдаться верховодили им. Целая ночь была у них впереди, так много не сделано ошибок.

***

Он шел по мокрой брусчатке по улице довольно близкой к центру, солнце путалось в ветках деревьев, множеством ярко-красных углей усыпало улицу. А прохожий подавлял желание грязно и долго выругаться прямо здесь, наплевав на множество людей вокруг. Шум раздражал его, солнце раздражало его, вся ситуация выводила его из себя. Закат был по южному скоротечным, и большую часть пути он шел в свете уличных фонарей. Было чуть больше семи часов, когда Садык подходил к своему подъезду. Желчь и злоба почти не спали с него, ведь сейчас он должен был быть совсем в другом месте. Аднан решил подняться по лестнице, чего почти никогда не делал. Мысли его были расстроены, и даже прогулка не помогла навести порядок. Он не запомнил как вошел в дом — просто вот перед ним сидит отец и просит его сесть. Он заставил его лететь три часа в самолете среди недели, чтобы просто поговорить, а Садык и слова не сказал. Это определенно еще один повод для отвратительного настроения. Они немного потрепались о последних событиях, об учебе Садыка, потом отец сказал: — Я хотел поговорить о другом, — он намеренно сделал паузу, чтобы убедиться, что сын внимательно слушает. — Это не касается тебя лично, но мне совсем не хотелось бы вовлекать в это кого-то из родных. Одна итальянская компания серьезно мной заинтересовалась. Пока я не знаю, что именно им нужно, эти люди не побрезгуют ничем. Есть вероятность, что они используют тебя для шантажа или как источник информации. — Я это давно знаю, что не надо чесать языком, а к новым знакомым присматриваться получше. Ты много раз говорил это. Садык действительно не понимал к чему это нагнетание. — В этот раз все по-другому. Эти люди не наемники, не «крысы» — они профессионалы. Не многие, кем интересуются эти парни, отделываются простым разорением. Я не буду навязывать тебе охрану, в последний раз это кончилось скверно, только лишнее внимание привлечет. — Я буду осторожен, но очевидно, что к компании я не имею никакого отношения. Они должны понять это. — Еще раз говорю, что не знаю, что им нужно. Может это связано не с бизнесом, с чем-то из моей молодости, с твоей матерью, да с чем угодно! Нет никакой разницы, если захотят взять тебя в заложники или убить. Надеюсь ты понял, что я имею ввиду. Этот разговор-монолог произвел на сына тяжелое впечатление. Обычно работа отца стояла как бы обособленно, да он заставлял время от времени вникать в дело еще до всего, но чтобы что-то подобное — это впервые. Оба они сознательно избегали темы преемственности и наследства последние пару лет, но, кажется, время настало. Парню показалось, что разговор закончен, кивнул, сказал что-то обыденное напоследок, собрался и ушел. Оставаться здесь на ночь не было никакого желания. Он забрал с тумбочки в прихожей билет на самолет и вышел. Идти искать хостел не хотелось. Он дошел до ближайшего парка, упал в изнеможении на лавочку. Ноги гудели, а по телу разливалась тягучая усталость. На мысли сил не было, но Садык все равно принялся представлять эмоции человека, которому он испортил вечер, и на душе стало липко и гадко. Хотелось не думать ни о чем, забыть и замять ситуацию. «Да может это и к лучшему. Чего я вообще это затеял? Хорошо. что не пошел. Спокойнее. Болотистей…» — думал он сквозь дремоту.

***

Геракл морщился от резкого звука за окном, чья-то треклятая сигнализация вопила, казалось, прямо у него в голове. Он с огромными усилиями все же разлепил глаза и окинул взглядом помещение, в котором находился. Напротив была аккуратно заправленная кровать, чистая до педантичности, это ему показалось странным. Неожиданно Гера явственно почувствовал горячее тело, обвившее его руками и прижимающееся сзади, сглотнув, подавил в себе желание бежать. События вчерашнего вечера смутными обрывками виднелись в сознании, во рту пересохло, он физически ощущал отвратительный запах спирта, исходивший от его тела. Он поднялся как можно тише и аккуратнее, как следует осмотрел комнату: смятые вещи и опорожненная бутылка на полу, мокрые следы из их маленькой кухоньки, и главное, мирно спящий Метт на его кровати. Гера успокоился: если рядом был он, то просто не могло случиться ничего страшного. Собственное отражение в зеркале разуверило его в этом. Его губы потрескались испещренные множеством тоненьких красных жилок, под глазами лиловые круги, а сами глазные яблоки желтые с противными прожилками, но это только так, огорчения. Ужасом были засосы и царапины на груди и шее, местами лиловые, местами нежно-розовые следы от покусываний и поцелуев. Сердце парня ухнуло в пятки, а на лицо исказилось в ужасе, он почувствовал боль в спине, которую не ощущал так явно до этого, и, обернувшись, увидел длинные и загнутые царапины от ногтей, которые будут сходить не меньше недели. Ужасная догадка посетила его сознание, но в нее совсем не было желания верить. Он вернулся в комнату и приблизившись к другу, у которого веселое утро было еще впереди, хорошенько к нему присмотрелся. По сравнению с Уильямсом у Геракла почти не осталось следов на теле. Он походил на жертву насилия, молочная тонкая кожа его была очень восприимчива к гематомам, отчего не только самые яркие, но и средней яркости следы остались на его ключицах, груди и, местами, шее. «Это я? Это я изнасиловал этого мальчика, не может быть! Фух, слава всем богам Олимпа! он раздет только по пояс. Черт, как мне теперь в глаза людям смотреть? А ему в глаза?» — подобные мысли крутились в голове у грека, пока он неспешно собирался в школу и убирал следы вчерашних приключений. Он застегнул воротник рубашки на все пуговицы, положил ключи и деньги на такси на видное место, надеясь, что Метт придет на занятия, ведь за пропуски жестоко наказывали. Смотря на его беззащитное тело Гера чувствовал только боль и горечь, комом подступавшие к горлу, мешавшие дышать. Тихо прикрыв за собой дверь он сел на корточки и прикрыл глаза руками. Он выпотрошил, испортил человека, который был ему другом, в квартире которого он жил, единственного с кем он мог поговорить о всем на свете, не боясь осуждения. Огромный груз вины давил на плечи, невыносимо жгло в груди. Он потерял все: Метью, желание жить и возможность даже существовать нормально. И во всем этом был виноват сам. Больше и обвинить было некого. Всю дорогу, пока город просыпался, а предрассветные сумерки светлели, он думал о Метте и нем. Стоит ли надеяться услышать еще хоть что-нибудь об этом человеке? Вряд ли. После вчерашнего Гера уверился в том, что это был парень, только теперь это не имело никакого значения. Он не пришел, а значит решил покончить с их странными отношениями. Геракл сбежал от Метта как последний трус, Метт не сможет никогда простить его, он потерял Метта. Можно ли найти ему замену, да и стоит ли? Нужно ведь только извиниться, сказать ему хоть что-нибудь, и все наладится. Это так? Так ли это?