Монетка, ветровка и город у моря

Он десять минут простоял под его дверью, приоткрытой и забытой. Даже подумать было страшно о нем. В несчетный раз Геракл схватился за дверную ручку, но на этот раз смог открыть, на запале он вошел и произнес: — Метти, прости меня, — губы предательски дрожали, смотреть в его глаза не хватало духа. — Я люблю тебя, и, чёрт возьми, я конченая скотина. Прости, то что я сделал… Я искуплю, только дай мне шанс. Каких мук стоили ему эти слова! Метт сидел на своей постели, только из душа. Следы на ключицах пылали еще ярче чем утром. Геракл подумал, что он тер, пытаясь содрать с себя и кожу. В лицо не было сил смотреть. Он все же решился посмотреть в эти глаза, но не увидел ничего кроме отчуждения и мерзости. Геракл потерял его. Он понял это уже утром, но не смог принять, даже мысли не допускал. Как дурак надеялся, что ещё можно что-то исправить. Но игнорировать дальше было невозможно — об этом говорили его выражение лица, чемодан в дверях и разворошенная комната. «Все повторяется, » — эта мысль билась в голове. Она совершала оборот, пропадала, но раз за разом снова возвращалась. Геракл, наверное, не верил в судьбу, но в силу отмщения верил свято. Время совершило виток, и события повторялись, но оно заставило роли меняться, явно смеясь над ним. Чувство близкое к бессилию охватило его так знакомо. Смотреть на друга было невыносимо, но он не отвел взгляда. Метью сидел как безжизненный манекен, сгорбившись, но несвойственно высоко подняв подбородок, сказал с незнакомой интонацией в голосе. — Уходи. Вот так сухо, со сталью в глазах. Метью безмолвно смотрел, как он забирал чемодан, как спускался по лестнице. Геракл не стал хлопать дверью — сердце разрывалось, не хотелось даже шевелиться. А в глазах стоял взгляд — брезгливость и безразличие. Ему некуда идти. У него даже желания нет идти. Ужасно хотелось упасть на асфальт прямо перед домом и лежать, пока не станет лучше. Несколько минут он тупо смотрел вниз, а потом решил пойти в колледж. Можно было бы пойти к Франциску, но разговаривать Геракл сейчас не мог совершенно, а тот явно попросит объяснений. Два или три дня, он даже не мог сказать точно, прошли в полном забытьи, из внешнего мира вспомнились только потолок клубной комнаты и чашка с канадским флагом на столе. Геракл почти не ел, плохо спал, отвечал, писал, ходил по коридорам на автомате. Лицо его посерело, а белки глаз стали желтовато-красными от недосыпа. Случайно посмотрев на себя в зеркало школьного туалета, он ужаснулся тому, как заострился его подбородок, как быстро ходил кадык на костлявой шее. В последнюю бессонную ночь он все вспомнил, и от этого стало легче дышать в промозглой комнате. Он поднялся с дивана и воровато улыбнулся, хватаясь за голову. С губ сорвалось тихое: «Глупый-глупый Метти». Сразу стало легче. Апатия стала есть его медленнее — для сносного существования этого было достаточно. Геракл утешал себя тем, что это не в первый и не в последний раз, что ему не нужны люди, и понемногу снова смирялся с одиночеством. На утро следующего дня он натолкнулся на Альфреда. Хотя они учились в одном классе, Гераклу показалось, что он не видел друга около недели. Карпуси остановил его жестом, сказал, чтобы тот зашел сегодня к Метту, особенно акцентируя слово «сегодня». Он немного злился на Альфреда, не мог сформулировать на что именно, и все его расспросы оставил без внимания. Метью стал тенью самого себя. Он от природы тяжело сходился с людьми, а сейчас не мог даже подойти к одноклассникам. Не было ни сил, ни желания подходить хоть к кому-то. Только когда к нему обращался Альфред, на его лице расцветала улыбка. Гераклу тяжело было на это смотреть, он буквально заставлял себя не чувствовать вины. Метью сам этого захотел — рано или поздно он поймет это или вспомнит. Карпуси не имел право судить его бег от самого себя. Уж в этом спорте он брал когда-то высокие места.

***

Этот магазинчик подсказал ему Альфред. От скуки он не первый час шатался по городу, надеясь случайно набрести на море. Геракл грустил, когда раз за разом выходил в переулок, которым они каждое утро ходили с Метью в колледж. Кот на подоконнике дома с грязными стеклами, окно с фиалками в маленьких горшочках на третьем этаже, залитые мутной жижей редкие клумбы не казались ему мерзкими. От этого мрачноватого места исходил уют, и стоя здесь он чувствовал успокоение. Это явно было ненормально. Геракл иногда заходил в какое-нибудь кафе или магазинчик — погреться. Он как и всегда притворялся, что присматривает себе книгу, тянул наугад за корешок, читал описание. Нужно было скоротать время пока не начнут ощущаться пальцы на ногах, а руки перестанут гореть от холода. — Эй, парень, ты уже не первый раз сюда приходишь, хочешь что-то заказать? — спросил гнусоватым голоском продавец. Уходить так не хотелось. — А что у вас чаще всего заказывают? — Путеводитель по Англии, частенько берут учебники по английской грамматике и «Гарри Поттера». Они улыбнулись друг другу, и Геракл увидел, как у этого серо-угрюмого на лицо человека скопились светлые морщинки в уголках глаз. — «Гарри Поттер» — это чертова английская классика. — Гомер и Шекспир в подмётки не годятся. Денег у Геракла было не много, а пустой разговор с продавцом ни к чему не обязывал. Первый за несколько дней действительный разговор. От того изрядно несло перегаром, и Гера ему завидовал — этот человек целый вечер не думал ни о чем и проспал до обеда в полном забытьи, а он не смыкал глаз которую ночь подряд. От запаха все же подташнивало. — Милый магазинчик, Альфред, кажется, знает в этом толк. — О, ты типа его друг, да? Тогда тотально не советую приходить в выходные до полудня. Они оба посмеялись. — А если серьезно: парень, почему ты третий день подряд бродишь, типа, как нищий по улицам? — ему было любопытно, а Геракл подумал, что совсем не помнит, что заходил сюда недавно. Кажется, это было не один раз. — У меня нет дома, а сутками находиться в колледже — выше моих сил. Были бы лишние деньги, я бы может и запил, а так могу только бродить пока не замёрзну совсем. — А почему у тебя нет дома? — Я асоциальная сволочь. — Феликс Лукашевич, аналогично. Что больше любишь горячий шоколад, чай или белое? Пока кипел чайник они продолжали легкую беседу, неожиданно найдя в друг друге хороших собеседников. Видимо сошлись они по степени отчаянья. Продавец даже импонировал Гераклу, неожиданно зазвенел телефон. Он не сразу и понял, что произошло. Он был уверен, что телефон, провалившийся выключенным на дне портфеля около двух суток, сейчас стоял на зарядке в клубной комнате. Но тот упорно звонил, а Феликс хмурился от противного громкого звука. И в этом не было ничего хорошего. — Слушаю. — Геракл, наконец я тебе дозвонилась! Ты в другой стране, как можно оставлять выключенным телефон, а? — скороговоркой прокричал женский голос в трубке, продолжал уже почти спокойно. — Мне нужно, чтобы ты приехал домой в эту субботу. У меня больше нет сил это терпеть… — что терпеть, она не договорила, начала другое. — Я начинаю чувствовать себя матерью Персефоны, лишенная полноценного общения с тобой по полгода. Нам нужно кое-что обсудить. Срочно и наедине. Как и всегда мать могла долго ходить вокруг да около, но когда чувствовала неодобрение сына, говорила кратко и четко. Все смешалось в его голове, а Метт, проблемы с жильем, приятный вечер с Феликсом ушли на задний план. Он не помнил как прощался и выходил, как звонил Мухаммеду, как оказался на пороге его квартиры. Что-то случилось дома, и пока он не сидит в самолете Лондон — Афины, все остальное может подождать. Он немного замешкался на входе, настраиваясь на безразличие и избавляясь от вида просящего. Как ему не хватало прежней отрешенности, которую все принимали за независимость! В душе разбухало беспокойство, но внешне выдавать этого не стоило, и он, как когда-то в детстве корчил уверенность. В детстве получалось эффективно, может и сейчас не подведет? Предстоял непростой разговор с Садыком.

***

Геракл сидел напротив с закрытыми глазами, и нельзя было понять, спит он или нет. Сладкий, ненавязчивый запах тюльпанов окутывал полвагона, создавал ощущение весны посреди холодной и дождливой зимы, заставлял девушек заинтересованно оборачиваться на обладателя букета. Садык не меньше пяти минут смотрел на этого парня с огромной охапкой белых тюльпанов на коленях и не мог оторвать взгляда. Ресницы Геракла чуть подрагивали, словно от солнечных зайчиков, возможно он видел какой-то светлый, хороший сон. Словно белая ворона он выделялся на фоне серого вагона и серых, уставших от повседневности людей. А может Садыку так только казалось. Ему всегда нравилось рассматривать красивых людей, чаще женщин, он чувствовал себя на восточном рынке выбирающим добрую, породистую кобылу. Циничное сравнение, но от этого не менее приятное. Когда этот грек молчал, он казался ему похожим на раба: жилистый, загорелый, движения выверенный до монотонности, когда же он говорил, то больше походил на чертового выпендрежника и человека, которому решительно все равно говорить или молчать одновременно. Раздражало? Да, несомненно, молчаливый он приятнее. — А какая следующая остановка? Когда… — спросил Садык по-английски, называя не то городок, не то деревеньку, в которую они направлялись, двух пожилых мужчин, сидящих по ту сторону проема. Они, конечно, не поняли ни слова, но будить Геракла не хотелось, он спросил снова по-турецки. Девушка стоящая неподалеку ответила с большим энтузиазмом, очевидно ее также что-то интересовало: — Этот парень такой мужественный, — восхитилась она, указывая на попутчика Аднана, хотя в нем не было ничего мужественного, — Это так романтично, отправиться в другой город, чтобы подарить цветы свей девушке! — Это его матери. А девушка… Вряд ли его хоть какая-то сможет вытерпеть, — насмешливо ответил парень и поблагодарил за информацию. — Даже если так, я хотя бы не ем глазами малознакомых парней, — сухо сказал Геракл, когда они уже вышли из автобуса. — Ты не спал! — воскликнул Садык, краска мгновенно хлынула в лицо, — Не малознакомых. И смотрю на кого хочу вообще. — Хорошо, ешь глазами парней, очевидно, привлекающих тебя в половом плане. Ему так хотелось заехать по лицу, и Садык не сдержался. Это все горячий восточный норов. Да, точно он.

***

— Как же ты вовремя приехал, как же хорошо, что ты приехал, — обнимала мать Геракла, окутывая его своим особенным запахом мускатного ореха, мяты и рыбы, — Деметра благосклонна ко мне, и зимний траур можно оставить до лучших времен. Она держала в руках огромный букет, счастье в ее глазах определенно стоило последних денег сына. Голос ее дрожал от нахлынувших эмоций. Так не было никогда раньше, Геракла это волновало. — Не шути так, я же не в подземное царство спускался, а всего лишь учиться уезжал, — невольно улыбаясь ответил он. Они на время замолчали, рассматривая друг друга, ища малейшие изменения. Мать совсем не изменилась. Если бы не истончившаяся, словно только кости и обтягивающая кожа, ей нельзя было бы дать и тридцати. Лицо ее не читалось, как и всегда впрочем. — Мне сегодня, самое крайнее в шесть уже надо быть в Афинах, да-да в воскресенье, ничего не меняется, — она оглянулась вокруг, в поисках лишних ушей в совершенно пустом доме, — Как насчет прогулки по виноградникам дядюшки? Только сейчас, минуту! Она ускользнула в другую комнату, оставив сына стоять в недоумении. Он выдохнул рвано, тяжело. В его отсутствие что-то произошло, и явно это что-то серьезное. На столе недалеко от многочисленных рабочих бумажек и ноутбука лежала изрядно потрепанная книга. Гера прекрасно знал ее содержание, столько раз мать читала ее вслух. И он тоже читал ей бесконечно много раз. Появление этой книги было, пожалуй, самым тревожным знаком. Готовый ко всему, он в молчании последовал за женщиной со скорой походкой. Она собиралась с силами внутренне, рассказывала последние местные новости, спрашивала пустяки. — Ты приехал один? На самолете? — перво-наперво спросила его мать, когда последние дома скрылись за скалами и редким лесом. — Нет, я прилетел с одним моим хорошим знакомым. Он не очень любопытный, — добавил он, предсказывая вопрос, — Что случилось? — Выслушай меня, пожалуйста, и знай, что я не хотела этого. Не могла поступить иначе в тот момент, — она с надеждой посмотрела в глаза сына, и взгляд ее показался таким же ищущим света, и отдающим свет, каким казался в детстве. Она сделала небольшую паузу и продолжила:  — В времена моей молодости, когда я еще проходила практику в Стамбуле, меня, как человека, который не отказывается не от чего бесплатного, пригласили поучаствовать в раскопках. Это было одно из первых мероприятий в Херсонесе, археологи накинулись на него как стервятники. Суета ужаснейшая, чего там только не наши, места нетронутые, почти не разведанные по сравнению с древними греческими колониями за пределами Союза. Жара стояла такая, что к обеду оставались только самые отчаянные добровольцы. Нас было четверо: девушка из Москвы, кажется, по обмену — Слава, раздолбай-итальянец, чуть моложе меня и турок, тоже студент из Стамбула. Работали мы в основном вместе и, как мне тогда казалось, были дружной компанией. В один день температура в тени зашкаливала, не спасал даже ветер с моря, мы собирались уходить, а Адреано все причитал о сиесте, они с Ахматом обсуждали девушек, которых встретили вчера на пляже. Работать не хотел никто. Тогда мы и нашли это. Она достала из холщовой сумки, с которой в детстве посылала его за молоком, сверток черного бархата. Внутри лежали монеты, каждая из которых была упакована отдельно максимально бережно. Геракл разбирался довольно поверхностно, но по металлу, по форме очевидно — восточные, возможно арабские. Мгновенно в его голове выстроились не самые хорошие предположения. Сокровища — это совсем не романтика и приключения, как в книгах, которые он читал в юности, это страх и опасность. — Но как? Зачем ты их забрала? — Мы разделили найденное поровну, и после раскопок не встречались. Но… — она опустила взгляд, слова встали поперек горла, — Затем, что это было совместное решение, я много раз пожалела об этом. Очень много раз. Даже не представляю, как повернулась бы жизнь, не случись этого. — Успокойся, прошу тебя. Карпуси провел рукой по ее волосам, подбадривая, она не плакала, смотрела упорно, через силу. — Я нашла там еще одну вещь — это была старая, по-настоящему старая, неподдельная драгоценность. Очень похожая на монетку, никто и не заметил. Я скрыла его ото всех, иначе его бы продали в частные руки. Не время тогда было. Геракл, оно не имеет цены. Геракл все понял. Книга на столе, рваные реплики, слишком частые улыбки без повода — у матери снова обострение. На этот раз все серьезно, серьезнее, чем он предполагал, получая СМС. «Главное быть спокойным, если я спокоен спокойна и она, » — повторял он у себя в голове. — Слава погибла через пару лет после этого. Как я не искала — ничего. Совсем ничего об ее смерти и семье. Нас искали, Геракл. Тогда я не придала этому значения, пока не сгорела наша с отцом квартира, мне звонили, у моих друзей спрашивали об этом. Это было после смерти папы, ты был совсем крохотным малышом. Мне удалось скрыться тогда, но через столько лет они снова нашли меня. Позавчера звонили на наш адрес в Стамбуле, помнишь, дом с магнолиями и запахом кофе, — она улыбнулась светлому воспоминанию. — Почему ты не сказала раньше? — Ты был маленьким, я думала они не найдут меня больше… Пахло ночным дождем и сырой каменной пылью. Ужасно хотелось курить, хамить и биться головой о стены. Или бить головы. Все обрушилось на него так не вовремя. Он поднял взгляд на стройные ряды виноградной лозы, хвойные деревья вдалеке и крупные серовато-белые облака на небе. Природа всегда передавала ему свое спокойствие. — Со мной они ничего не смогут сделать, если не найдут монет в доме. Я смогу сама с этим справиться, но ты должен забрать это, сейчас, — уже привычным властным голосом сказала она. — Хорошо. Ты уверенна? — у него были основания не верить. — Я уверена. — Поезжай-ка ты в Афины и не возвращайся пока все не уляжется, хорошо? — она кивнула. — Съешь там за меня огромную плитку шоколада, — на секунду ее лицо озарилось счастливой улыбкой. — А еще, я забыла сказать…

***

Открытое летнее кафе пустовало. Проводив Геракла, Садык решил перекусить по дороге к морю. Купив в кафе выпечку, названия, которой ему было незнакомо, он направился к морю. Случайная прохожая удостоила мрачноватым взглядом. Лицо ее выражало предположительно зависть к булочке, как показалось Аднану. Совершенно некстати зазвонил телефон в кармане, звонил Геракл, что, почему-то, очень радовало. Совершенно безликим голосом, но громко поинтересовались, где Садык будет ночевать: — Я все надеялся, что ты приютишь меня у себя дома. В домике, да еще только два часа пополудни, какая разница? — Я приду. Часов в пять-полпятого. Не говори не с кем особенно, когда немного стемнеет, турок здесь не очень любят. — Спасибо за гостеприимство, Геракл, — саркастически сказал гость. — Всегда пожалуйста, готовы к оккупации 24/7, — также колюче ответил Карпуси. Сарказм не зашел, но провести вечер с этим придурком не казалось Садыку дикостью. Прохожая, о которой он и думать забыл, стояла прямо перед ним. Ее взгляд нахально вперился в лицо, неприятно засосало под ложечкой. У Садыка зачесались кулаки, но пришлось сдержаться, бить девушек не в его правилах. — Чего тебе? — ответил он наглостью на наглость. — Откуда ты знаешь Геракла? — в ее больших глазах не было доброжелательности. — А что? Заинтересовал, хочешь спросить у него мой телефон? — от неожиданности парень становится напористей. — Не льсти себе, просто держись от него подальше, — складка между бровями метко выражала ее эмоции. — Какая ты резкая! Разве «он» твоя собственность или ты его бывшая? Она выдыхает старчески, рвано. Больше нет резкости. Задетая струна замедляла свои колебания, равновесие рано или поздно восстанавливается. До нового касания, конечно. — Просто поверь мне. Тебе не нужно связываться с таким человеком. Он сволочь, простая, обыкновенная сволочь. — Какие подробности! Вот не ожидал, что у такого будут хотя бы знакомые, а тут сразу дама сердца. — Это не имеет значения. Когда действительно подумаешь, что вы стали друг другу кем-то особенным, он уйдет. Даже вид перестанет делать, что вы знакомы. Так с каждым было. У него нет друзей. Ему нет дела до этого. — Раз уж он такая «сволочь», почему ты говоришь это мне. Помочь прохожему хочешь, может мы не приятели даже? На кой? Или грехи какие откупаешь? — Не хочешь — не надо. Только с друзьями было хуже, много хуже чем с девушками. И она ушла. Садык был заинтригован этой странной девушкой, которая явно возомнила себе черт знает что. Слова ее много раз обдуманы заранее — это видно. Ведь она даже не слушала ответов, и испарилась словно призрак. Нездоровое впечатление. Он благополучно нашел домик в котором будет ночевать. Тот действительно выходил к морю, а окна по большей части оказались в пол. Само собой подумалось, насколько прекрасно встречать здесь рассвет. А еще, что без Геракла не было бы атмосферы. Обычный пляж, обычная туристическая деревенька в горах. Без Геракла… Садык еще несколько долгих минут смаковал эту мысль. Ближе к вечеру заявился он сам с двумя огромными пакетами в руках. Множество продуктов с невыговариваемыми названиями скоро заполнили стол. — Что за вино? — приезжий повертел в руках бутылку из толстого светлого стекла с неразборчивой этикеткой. — Местная Рецина, оно довольно крепкое, — ответил Геракл. Больше они не говорили, за исключением ничего не значащего трепа. Грек довольно скоро и умело орудовал ножом, на плите уже скворчал фарш, заставляя наблюдателя сглатывать слюну. Запах корицы и шум венчика, стучащего о миску заполнили кухню. Смотреть как готовит Гера доставляло Садыку кошачье удовольствие: смотреть, как тот хмурит брови, вспоминая последовательность действий, как обжигает язык, пробуя соус, как сыпет специи на глаз, как утирает иногда лоб. — Тебе нравится готовить? — Под настроение. У нас в семье обычно готовлю я, как-то в привычку вошло. Ничего особенного, не питаться же полуфабрикатами, живя в городе у моря, это невежливо, — отвечал грек, не поднимая глаз от работы. — Невежливо… Зачем ты сыплешь корицу в мясо? Его же будет невозможно есть, — с брезгливостью посмотрел Аднан на деятельность «повара». — Ты никогда не пробовал? Правда? Мама ее во многие блюда добавляет. Я тоже как-то применился, не замечаю уже даже. Садыку явно было скучно: — Тебе бы явно был к лицу фартучек. — Иди к черту, я занят обедом. — Ну давай, для атмосферы, — сказал Аднан и даже встал, чтобы направиться на поиски фартука. — Я не шлюха, чтобы голым по пояс в фартучке тебе тут выплясывать, — он тюкнул парня ложкой по лбу, смешно хмуря брови. Тому оставалось только молча наблюдать за готовкой, позевывая. Время пролетело незаметно. В очередной раз поглядывая в духовку, Карпуси спросил: — Здесь? — На веранде. Можем поесть на полу, — добавил Садык, смотря в окно на пустую веранду.

***

— Это мусака. Она очень сытная, надеюсь ты наешься, в нашей кухне как-то не распространены калорийные блюда, — отвечали на сомневающийся взгляд турка. — Почему ты говорил про обед, когда на улице уже темно? — У нас это обед. А дальше угнетающий звон вилок о посуду и мерный шум прибоя. Неразговорчивость этого парня начинала раздражать Аднана. — Я сегодня встретил одну девушку, — осторожно начал он, — она явно была с тобой знакома и говорила очень нелестные вещи. — Хмурая с большими глазами? — кивок в ответ. — Она недолюбливает меня. Наверное та история еще очень свежая для нее. Я просто не дал ей. — Не дал? — до Садыка плохо доходил смысл слов, грешил на вино. — Не дал. Не согласился переспать, оттолкнул, продинамил, послал, дал заднюю. Что-то непонятно? — искренне поинтересовался Геракл. — Ты дурак или прикидываешься?! — Что? — Ты нормальный? — Совершенно нормальный. — То есть не девушка отказала тебе, а ты ей, такое бывает? — Бывает, видимо, — пожал плечами Карпуси и пошел в дом, чтобы посмотреть каридопиту. С моря пахло солью, а из открытой двери орехами. Садык винил запахи в своей недоходчивости, больше и некого было винить. «Этот парень ненормальный, » — крутилось у него в голове, а дальше мысль развить не получалось. Он огляделся, устав от абсурдности сегодняшнего дня. Неожиданно его накрыло осознание — это первый раз, когда готовили только для него. Не за деньги, не из-под палки, не в ресторане, а просто так, по-домашнему. Да еще и чертовски вкусно, нельзя не признать. С широко раскрытыми глазами, в немом трансе его и застал Геракл. Два раза он помахал перед его лицом, пока тот наконец отреагировал. Десерт ели под пустейший и приятнейший разговор. Садык желал продлить этот момент как можно дольше. — Вкусно… — протянул Геракл, вперив взгляд в море, не слушая, что вокруг. — Что вкусно? — Вид, море, воздух, мытый вчерашним дождем. Такое чувство облегчения, которое испытываешь после него. Приятно и одновременно грустно от отсутствия солнца. — Ты любишь море? — спросил глупость Садык. — Да, наверное. Оно притягивает своей огромностью, без него не чувствуешь себя дома, — он смотрел в глазницы маски Аднана, вероятно, перепутав их с предметом разговора. — Тогда у нас будет маленький домик на побережье в пригородах Стамбула, и каждый день мы будет пить хороший турецкий кофе на веранде и плавать по утрам, — сейчас это казалось лучшим исходом. — Если не произойдет более вероятное развитие событий, где я продам дом матери за долги, буду жить в однокомнатной квартире в Афинах, подкармливать бездомных кошек и преподавать философию или античную историю в местном университете. И все преподаватели будут ненавидеть меня за лень, студенты любить за халяву и удивляться, что такой как я забыл в этом месте. Геракл обожал время от времени поразмышлять вслух о всяких пустяках. Может от того, что пустяки не казались ему пустяками. — А я? Я в один день приеду и заберу тебя из этой скуки. Приеду и заберу без всяких «вероятно», — упирался Садык. — А ты женишься на молоденькой недалекой женщине, разбогатеешь, окаменеешь, как и я. И только горечь будешь чувствовать смотря на сына от первого брака на любимой до сих пор женщине. — Пессимист, — бросил Садык. Казалось этот ненормальный описывал не его будущее, а отца. По коже прошли мурашки. Такое будущее совсем не устраивало парня. Ну уж нет. — Реалист. Да и зимой вода свинцовая, темная, значит холодная. Мы не сможем плавать каждое утро. В этот момент Садык потянул парня за руку, увлекая в сторону воды, не обращая внимание на сопротивление, на погоду. Он делал то, что хотел. И то, о чем молчал Геракл. Вода обжигала холодом, а брызги ледяными иголками впивались в кожу. Они смеялись и атаковали друг друга ледяными иголками. Соленая жидкость лезла в глаза и рот. Им было чертовски весело. Садык нырнул, намереваясь потопить приятеля. Он потянул того за ногу, а потом держал за талию до тех пор, пока сам не начал задыхаться. Он подсадил Геракла, желая с силой вытолкнуть из воды, но тот барахтался. — Придурок, я мог захлебнулся! — кричал Карпуси, отплевываясь, волосы, прилипшие к лицу, не давали увидеть противника. — Не парься. Садык убрал волосы с его лица, Геракл был просто в бешенстве. А еще близко. Слишком близко. Мокрый, в прилипшей к телу белой футболке он походил на античную статую в цвете. Совершенство линий. Кадык его быстро-быстро поднимался, он никак не мог отдышаться, жилка на шее пульсировала. Глаза его словно гипнотизировали, отвести взгляда не было никакой возможности. Только сейчас Аднан заметил какого сумасшедшего цвета глаза у этого парня — оливковые с медно-золотыми вкраплениями. Они казались откровением. — Какой ты мерзляк! Уже и губы синие, — засмеялся Садык, хотя сам не был уверен синие ли губы у него. — Только не надо меня согревать, п-придурок, — его всего трясло от холода, видимо поэтому разговаривал он совершенно как девчонка. — Пфф, нужен ты больно.

***

Когда они наконец зашли в дом, луна стояла уже очень высоко, а ее свет проникал сквозь незашторенные огромные окна. Геракл лежал без движения прямо на полу в луже света, на нем были только сменные сухие джинсы, и еще чуть влажные голые плечи его подрагивали. Садык сел рядом, выжидая: не было понятно спит парень или нет. «А все-таки, почему когда он открывает рот, его хочется ударить, а когда нет — то хочется другого совсем другого» — он еще долго пытался сообразить чего «другого», плюнув, решил отнести Геракла на кровать. Тот даже не проснулся, зато из рук выпал телефон. Запароленный, к несчастью. Бедняга совсем замерз: губы еще имели синеватый оттенок, а руки оставались обжигающе холодными. Садык взял его руки в свои и непонятно зачем подул на них. Эффекта никакого. Он провел своим большим пальцем по его коже, почему-то именно на запястьях она была особенно нежная. Его всего захлестнули совершенно незнакомые эмоции, что-то похожее на страх вперемешку с восторгом. Он испугался этого чувства, в панике ушел в ванную, чувствуя себя словно пьяным. «Что это, мать твою, было?! Реальность это вообще? О, да простит Аллах меня за эту минуту сомнения, » — думал он, смотря на себя в зеркало. Снять маску дрожащими, как у алкаша руками оказалось очень трудно. Он несколько минут смотрел своему отражению в глаза, а потом сказал: — Черт побери!