Монетка, ветровка и город у моря

Нижняя губа Франциска сильно саднила и это мешало ему говорить. Все внутренности были отбиты, подозрительно сильно болело нижнее справа ребро. Ему хотелось истерически смеяться, плакать, делать хоть что-то, чтобы эта сволочь перестала смотреть на него. Мухаммед методично нажимал на звонок, когда гудки обрывались, он нажимал снова. Франциск чувствовал себя последней сволочью, даже физическая боль, даже периодически пропадающее сознание не могло этому помешать. Неизвестно сколько сидели они, слушая мерный звук гудков, когда Жрец наконец встал. Он вытащил из кармана два небольших свертка и положил на кухонный стол. Бонфуа не поверил своим глазам. — Мухаммед, я… Я… — он даже не мог выразить то чувство, что раздирало ему шею. — Ничего не говори. Ты не обязан был умирать здесь, что бы не случилось из-за этого. Кроме молчания ты ничего больше мне не должен, — сказал Жрец и вышел. Франциск остался с Альфредом наедине, на языке у него был привкус крови и странного чувство, давно, казалось, позабытого. Джонса эти люди не трогали, конечно они знали, что он ничего не знает. Но Альфред был совсем не в порядке — его всего трясло, он сжался клубочком на полу и не отзывался на реплики Франциска. Двое в черном ушли очень давно, на улице начинало смеркаться. Бонфуа трясущимися, грязными от крови руками набирал Метью: — Да, Франциск. — Алло, Метью, у меня перед дверью стоит Альфред, с ним явно что-то не в порядке. — Что случилось? — Я не знаю, я не… Просто приезжай, я не знаю, что делать. Услышав дежурное «хорошо», он бросил трубку и сказал Альфреду: — Все, что здесь происходило, остается между нами. Кивни. Альфред понял его не сразу, но когда сказал еле слышное «да», Франциск вытолкнул его за дверь. Последнее, что он услышал, как Франц говорил по телефону: — Те, от которых убегал Садык, они пришли. Пожалуйста, мне нужна помощь, Гилберт. А потом наступила темнота. Альфред сидел под дверью и не мог унять дрожи. То, чему он стал свидетелем, стояло перед глазами, как не пытайся забыть. Даже в куртке на лестнице было ему очень холодно, но Альфред мог понять нового знакомого — если Метт увидит, то начнет задавать вопросы, и Франц не сможет сдержать слова. Сознание медленно переваривало увиденное. Альфред понимал, что это он привел за собой этих людей, понимал, что виноват в случившемся с Франциском, в том, что может случиться с Гераклом. От этого было некуда деться, это проедало черепную коробку, чесалось под кожей. Но он не знал, что за ним следят, не подозревал, кто был тот, кто приходил вчера ночью. «Боже. Я трус, я просто трус, даже сказать не мог, они… я во всем виноват, » — проворачивал он эту мысль по кругу. Когда Альфред снова осознал себя, он уже лежал на кровати в квартире Метта. Тот сидел напротив и разговаривал с кем-то по Скайпу Джонс видел, как он пытается быть веселым, создавать видимость счастья и благополучия. Метью действительно хорошо умел это делать, и только сейчас Альфред понял, как часто он проворачивал это с ним. Те же опущенные глаза, немного застенчивая улыбка. Но в тот вечер Хэллоуина он не прятал взгляда, он смеялся громко и кидался подушками, а значит делал он это не всегда. Альфред закрыл глаза, он не хотел мешать другу разговаривать. Просто слушал, чтобы отвлечься от навязчивых воспоминаний и собственной дрожи. Чтобы не думать о своей вине, он стал представлять того, с кем говорил Метт. А если вспомнить, почему он никогда не рассказывал о своей семье? О себе? — Как Меган? Ты писала, что она провалила математику. — Да, она, оказывается, прогуливала ее весь семестр! А все потому, что там совмещенное с каким-то классом, короче, я не стала говорить маме. Она попросила проверить ее задания, вроде стало лучше. Странно просто, никогда у нее проблем в школе со сверстниками не было. Ну таких как у тебя, ты понимаешь, — она осеклась. — Как ты закончил семестр? — Я посылал родителям табель, ты должна была видеть. — Да это понятно. Как с физкультурой, он не нагружал тебя? — Нет, я тогда сразу поговорил с директором, они не особенно требуют. — Жиром там не заплыви, — она смеялась. — А с головой? Если что-то… Ну ты знаешь, скорую сразу же. — она замолчала, Альфреду показалось, что у них это больное; действительно, она резко сменила тему, — Ну как, еще не передумал приезжать на каникулы? — Не стоит, да и родителям я сказал не ждать. Первый год все-таки, — Метт пытался выдумать что-то в ответ. — А на личном фронте? Один источник тут мне проговорился, что ты кого-то ревнуешь… — Альфред почти видел, как она играет бровями. — Твой источник не прав, — Метт посмотрел на Альфреда, убеждаясь, что тот спит. — Брось, Метью, ты же знаешь, что Меган мне никогда не врет, ее за это лишают блинчиков на завтрак. Да и кому, как не любимой старшей сестренке, ты расскажешь об этом. — Ничего нет. Мне пора идти, — он закрыл ноутбук. Это было жестоко, но она, конечно, давно привыкла к импульсивности брата. И давно была уверена, что он бесконечно любил четыре вещи — лес, Ванкувер, медведей и блинчики с сиропом. Метью выдохнул — ему удалось отбиться от сестры. Она даже не стала долго уговаривать его приехать, знала, что не будет этого никогда. Он посмотрел на Альфреда и нахмурился. То полубредовое состояние, в котором он сидел тогда на лестнице, поведение Франциска — один большой вопрос. Сестра позвонила так невовремя, вся та фигня, которая произошла вчера так и стояла перед глазами, а теперь это. Сейчас друг лежал на его кровати, неподвижный и беспомощный. — Альфред, — нет ответа. — Альфред, — снова молчание, — Альфред, поговори со мной, что случилось? — Я во всем виноват, — севшим голосом ответит он. — В чем? — Просто я во всем виноват, — это было дико, даже его голос пугал Уильямса, отдавал чем-то сыро-могильным. Он сел рядом, на самый краешек. Альфред был так похож на маленького ребенка, что он сдерживался, чтобы не погладить его по голове. — Я чуть с ума не сошел. Ты не хочешь рассказывать, что случилось? Альфред принял сидячее положение, покачал головой. Ему очень хотелось поговорить и выпить, а еще вернуться и помочь Франциску. Какое же он ничтожество, даже не попытался помочь ему-больному, когда они ушли. Ком снова подкатил к горлу. — Есть выпить? — Метью покачал головой. Оставалось только говорить. Тишины он стерпеть не мог, но не мог сказать ни слова. Все-таки что-то после вчерашнего не давало ему общаться с Метью как раньше. Жалко, что нет выпить. — Поговори со мной о чем-нибудь, — сказал он прямо, сил на позитив и активность не было. Да и к чему. — Расска… — начал было Метью, но бросил, — просто поспи. Он собирался встать и уйти, но Альфред схватил его за руку. Он притянул парня к себе и крепко обнял, просто так. Конечно, он любил Метта. Это был самый ранимый, самый искренний и… Это просто был Метт, единственный, кто никогда не принесет ему вреда. Он очень долго держал друга в своих объятьях — дрожь уходила, а дышать становилось легче. Альфред принял свою вину в том, что только что случилось, принял свой страх и бессилие. Попытался пойти с собой на компромисс. Он ничем не мог помочь Гераклу или Франциску, и никакой он не герой. А просто идиот. Смог бы он держаться так долго, как Франциск. Или как Мухаммед, почти провоцировать, не пасовать, когда тебе целятся в лоб? Просто самообман. Это все так мелко и глупо. — Метт, почему ты не хочешь возвращаться домой? — он не хотел отпускать его теплые плечи, говорил уткнувшись в грудь. — Потому что я ненавижу это место. — Разве такое бывает? — Бывает. Тот маленький городок, где сейчас живет моя семья, не родной мне. Меньше чем два года я провел в нем и возненавидел его каждой клеточкой, — Альфред чувствовал, как он улыбнулся. — Знаешь, если бы не это, я бы никогда не учился здесь. — Как много если. Но почему? — Это не важно. Альфред отстранился. Метью действительно очень многое скрывал от него. Почему-то вспомнился Геракл, которого ищут итальянские бандиты, а потом и опять история с их ссорой. Метью так и не рассказал, да и не расскажет. Нет ли вероятности, что то, что произошло сегодня, не произойдет с Меттом? Он не мог сам себе ответить на этот вопрос. И задать его не мог. Между друзьями, казалось лежала пропасть недомолвок. Альфред немного оправился, но произошедшее в квартире Франциска отрезвляло. К чему недомолвки? — Метт, ответь, что с тобой происходит? — Ничего, — он все-таки встал, но просто остался стоять у кровати, происходящее не укладывалось в его повседневность. Этому человеку не надоело спрашивать? — Почему, когда я пытаюсь поговорить с тобой о чем-то, что меня действительно волнует, ты просто посылаешь меня, — Альфреду хотелось кричать на того, кому он мысленно только что признался в любви. Для этого были основания, бесспорно. Просто потому, что каждый, мать его, раз, когда Метью творит фигню, он и не думает объясняться. На фоне тяжелого стрессового состояния последних нескольких дней для Альфреда это грозило срывом. — Я не посылаю тебя. — Посылаешь. На той вечеринке, что это было? А если бы я не пришел, что тогда? — он уже практически срывался на крик. — Альфред, давай честно — тебе было плевать на меня последние несколько месяцев. Просто зачем это все? Эта «забота»? Когда ты хочешь прийти, ты приходишь, когда у тебя есть что-то поважнее, ты забываешь обо мне на неопределенный срок. Зачем? — в мраке комнаты его голос дрожал, это шокировало. — Зачем эта забота показная? Зачем ты тогда в начале года заговорил со мной, прошел бы как все мимо! Да и клуб этот зачем, ты сам же первый ушел оттуда! Сейчас пройдет неделя — найдешь себе новое занятие, и я снова буду смотреть на тебя со своей парты сзади день за днем. Метью было совершенно плевать на реакцию Альфреда. Он сам его спровоцировал тогда, тем что ушел, просто бросил его там на улице. — Зачем тогда ты пришел за мной сейчас?! — Джонс был шокирован его словами, но сдержал порыв обиды. Решил сделать так, как сделал бы Франциск: — Я заговорил… А черт его знает почему! Потому что ты показался мне хорошим парнем и я был виноват. Я… Я наверное поступал с тобой по-скотски, но я не ставил себе цели поступать так. Даже и представить себе не мог, что это кого-то может обидеть. — Знаешь, даже желания нет винить тебя. Это изначально обещало плохой конец. Просто мне на одну секунду показалось, что я больше не неудачник, что и у меня может быть что-то, что я смогу ценить, но это невозможно. Он усмехнулся, потер глаза, и Альфред ясно почувствовал насколько горькими для Метью были эти слова, но он продолжал, понимая, что это их последний разговор: — Сколько бы я не старался быть нужным, жизнь динамит меня. Я любил хоккей, он был моей жизнью, ближе, чем кто-либо еще, но в один момент все просто рухнуло. И как не скребись, как не пробуй, мой организм просто не смог, это был предел — большего он не переживет. А я не умею жить в другом мире, просто ходить в школу как все, иметь компанию не слишком хороших друзей, напиваться. Всем стало резко плевать на меня в том маленьком городишке, куда мы уехали. Ванкувер больше не был моим домом, как не стало и то захолустье, как не стал и колледж. У меня нет друзей, моя семья… Зачем ты подошел тогда? У Метью была совершенная истерика, он и сам не понимал, зачем и что нес. Просто говорил, потому что никто не останавливал. Никогда с ним не было такого, он не имел права говорить этого никому, потому что во всем, что случилось он был виноват сам, потому что ненавидел, когда его жалели. Альфред полностью потерялся. Больше между ними не было недосказанностей — и что теперь? кому стало легче? Руки его опускались, он тупо смотрел на свет из окна и понял, что нужно что-то делать, только когда за Уильямсом хлопнула дверь. Все стало понятно. В тот августовский день он стал для Метью новой жизнью. Альфред подорвался, пытался продеть трясущиеся руки в рукава куртки, через несколько секунд он уже бежал вниз по темной лестнице. Сердце его колотилось бешено. Он глотал воздух, задыхаясь от бега. Меньше чем через две минуты он был внизу — его встретил голый переулок. Альфред согнулся пополам от усталости и досады. Он не успел. Только вчера он при странных обстоятельствах потерял телефон, и теперь был совершенно беспомощен. Джонс бродил по ночному городу. Не то дождь, не то снег то и дело падал с неба, залетал под капюшон. Метью он конечно не нашел, но возвращаться ни в общежитие, где кстати сегодня должен был уехать Хенрик и оставить его совсем одного, ни назад в квартиру он не хотел. Он уже практически подошел к маленькому темному магазинчику. На двери его висела табличка «открыто», и он вошел. Здесь пахло листовым чаем и как всегда бумагой, вообще это место мало чем изменилось. Один-два поздних покупателя у стеллажа с детскими книгами и разговорниками. Феликс проводил его тяжелым взглядом, желания говорить у него не было. — Как там Наташа? Как сам? — Феликс нахмурился, по голосу, по манере было заметно, что с Альфредом не все в порядке. — Болеет, — он отвечал уклончиво. — А если по-настоящему? — Черт его знает, где она шляется! Оля извелась вся, — он прошипел это, чтобы остальным посетителем не был слышен их разговор. — Ты сам не особенно хорошо выглядишь. — У тебя есть номер кого-нибудь из колледжа, я потерял телефон, — Феликс конечно увидел в этом нужный смысл — Альфред потерял не телефон. — Точно, у меня недавно Франциск заказывал большой атлас Европы и оставил свой номер. Сейчас. Продавец недолго пошарил под прилавком и протянул приятелю светлую визитку. Через полчаса он закрыл магазин и отправился домой, скоро был в своей просторной однушке. Он зашуршал пакетом, закрывая за собой двери, вздохнул. Наташа как растение лежала на диване, орущий телевизор ее совсем не смущал. Ноутбук стоял на обеденном столе, как он его оставил. В комнате не поменялось ровным счетом ничего. Феликс в очередной раз усомнился в своем решении оставить у себя Наташу, но не на улицу же ее выгонять и тем более не к Ольге вести. По хорошему, ей бы к врачу, но руки не поднимались. Феликс открыл бутылку газировки и сел за компьютер. Потом сбился с мысли и подошел к Наташе. О чем-либо спрашивать ее было бесполезно, разговаривать на окольные темы было бесполезно, поэтому он просто сел рядом, сказал: — Только что приходил Альфред, о тебе спрашивал. Взгляд ее выражал «и что?». — Ничего. Типа у него кажется тоже жизнь «скатывается в бездну страданий». — Все потому, что он не послушал меня сразу, — ровным тоном сказала она, пустым взглядом смотря в телевизор, — теперь это идиот упустил момент. Что он просил у тебя? — Телефон. Что за женщина — выходит из анабиоза только чтобы кого-то упрекнуть, — он закатил глаза. — Возвращайся к своему ноутбуку, если что-то не нравиться. Он снова тяжело вздохнул, пожалел, что купил сегодня только газировку. На экране мигало новое сообщение. Парень, с которым он начал переписываться где-то в начале сентября, жил в Гамбурге, работал официантом в кафе за мизерную зарплату и выращивал на подоконнике цветы. Написал он ему, хотя обычно Феликс был инициатором переписок с людьми в соцсетях. И этот двадцатидвухлетний парень, больше похожий на ученика средней школы, до краев наполнил его жизнь. С прихода с работы до поздней ночи он только и делал, что разговаривал с ним о всякой фигне. Ждала работа. Феликс должен был позвонить Франциску, чтобы он забрал заказ, но Альфред забрал визитку и пришлось писать ему на мейл. Он писал одновременно двум людям и разогревал еду, на всю квартиру не переставал орать телевизор. Естественно пересланное сообщение от того парня переслалось Франциску. Феликс подумал, что поход к психологу не помешал бы не только Наташе.

***

Эти два дня были пожалуй самыми загруженными за последнюю и без того тяжелую неделю. Антонио методично раскладывал содержимое бежевого рюкзака, рассматривал в который раз каждый предмет. Человека напротив это начинало нервировать — он делал это третий раз за полчаса. Испанец в последний раз сложил все в рюкзак, особенно бережно обращаясь с жестяной коробкой, крикнул: — Романо! пойдем, наша смена кончилась, — потом обратился к человеку напротив. — Я приду в восемь, если проснуться звони. Хотя нет не звони, я просто зверски хочу спать. Бывай. — Хорошо, il capo. Он проводил их до дверей и закрыл за ними на ключ изнутри. Все это ему не нравилось — дело застопорилось, да еще этот парень, который ходит теперь с Антонио. Он провел рукой по волосам, выдохнул. Ему, как новичку, не показывали, кого они держат, а это означает — дело важное и за промах будут жестоко карать. Может это его раздражало? А может, он просто мало спал сегодня ночью. Один хороший человек как-то сказал ему, что, когда сил больше нет, остается только сон, в который можно сбежать от реальности. Он же предпочитал алкоголь и хорошую песню под гитару. За одной из дверей комнатой правила темнота. Геракл щурился, открыть глаза давалось с трудом. В комнате было пусто, от пола тянуло ходом, углы тонули во мраке и паутине. Руки его оказались связаны за спинкой стула. Тело ныло, он чувствовал, как болят несколько крупных гематом. Горло его пересохло, а губы спеклись и потрескались, Геракл глубоко вдыхал, но сырой воздух не вода. Все тело затекло, голова налилась свинцом и монотонно болела в области затылка. Ему давали какое-то снотворное, в этом нет сомнений. В кармане он почувствовал ключи, и тут же выдохнул блаженно. Они не забрали, не поняли, что это за вещь. А это значит — не все еще потеряно. Через щель под дверью в маленькую комнатку проникала тоненькая полоска света и знакомый тихий мотивчик: — От Севильи до Гренады, В тихом сумраке ночей, Раздаются серенады, Раздаётся стук мечей. Карпуси кинуло в озноб. Голос казался таким знакомым. Да он им и был. «Этого не может быть!» — тщетная попытка переубедить себя. Второй куплет, который этот человек редко допевал, за него спел Геракл: — Много крови, много песен Для прелестных льётся дам, Я же той, кто всех прелестней, Песнь и кровь свою отдам. За дверью все замолкло ненадолго. Потом в замочной скважине скоро провернулся ключ и дверь открылась. На пороге стояла его фигура в ореоле света из другой комнаты. Он опять подстригся коротко, чего Геракл не любил, в той самой белой футболке. На секунду Геракл подумал, что у него галлюцинации. Та же мысль посетила и охранника. Он вошел спокойно и, не включая света, стал развязывать пленника. Медленно снимал веревки с его рук, от каждого огненно-горящего прикосновения тот вздрагивал. В комнате было не только сыро, но и ужасно холодно. — Какого черта? — он сказал это настолько спокойно насколько мог, привычным жестом убрал волосы назад. — И тебе здравствовать в подлунном мире, — не сказать, чтобы Геракл был рад встрече, но он еще явно не осознавал произошедшего, — где второй? — спросил он, разминая ноги. Геракл и сам удивился своему вопросу, ему, за очень редким исключением, было плевать на окружающих. Все-таки бескорыстие этого идиота покорило его. Спина с трудом разогнулась, стало страшно от мысли, сколько он мог здесь просидеть. — Что? — стражник не ожидал вопроса. — Где тот, что был со мной? Он не ранен? — Он в соседней комнате, голову, как и ногу ему перевязали. Он не в сознании, но жив. — Хорошо. — Это все, что ты хотел спросить? — вопрос-провокация, вопрос-индикатор. Конечно, это было не все. У Карпуси тлело сердце. Надрывом ломало, но он не мог пересилить себя и просто смотрел на этого человека, хотя и мог обнять, и был бы принят. Ему нужно было сделать только один шаг навстречу, и все стало бы снова хорошо, и он бы вернулся на ту точку, с которой этот маятник начал свой путь. Геракл не мог пошевелиться, сдерживал порывы такой несвойственной ему нежности. Но не мог просто проявить нежность к тому, кто научил его ей. — Нет смысла, спрашивать, зачем ты ушел, теперь я понимаю, что по-другому и быть не могло. — Отчего тогда у тебя слезы в глазах, полубог? По телу Геракла прошла судорога, и его накрыла горечь. Будто смотришь на только что полыхавший костер и сажа лезет в рот, разъедает глаза. — Ты жалеешь? — он отвечал сам себе, конечно стражник хочет прекратить это, кинуться ему на шею, вернуть, обнять, но он не сделает этого, — Нет, ты не жалеешь. Ты никогда ни о чем не жалел. Ты просто брезгуешь предателем, полубог. Это было слишком. Геракл тяжело дышал, эта сволочь заставляла пылать все внутри, провоцировала на эмоции. Карпуси был горд. Настолько горд, что скажи он сейчас простое «прощаю», не смог бы больше жить нормально. Есть вещи, которые не прощают. — Всегда ты был таким. Не хотел растрачивать себя на других. Уверен, что я отпущу тебя, да? — Я в этом совершенно уверен, — отвечал Геракл, глаза его были полуприкрыты, как же сложно ему было сдерживать себя от глупых ненужных вещей. Он смотрел на него, такого худого, живого и близкого. Словно не настоящего. Живительный подарок, если бы пару месяцев назад он вошел в его дом, то Геракл зацеловал бы его до смерти. А сейчас не мог — осталось светлое чувство, но ушла обида и боль, которые питали это желание. В чем-то подобном убеждал себя Карпуси последние десять минут. Получалось с переменным успехом. — Но я не могу отпустить тебя, потому что тобой занимается Тони, а он не очень любит, когда его подставляют перед высшим начальством. Тем более они не нашли того, что искали. — И не найдут никогда. Но что тогда? — Меня не посвящали в курс дела, но ищут они не только тебя и не столько тебя. Главным образом их интересует твоя мать. — Они не нашли ее? — Нет. Они полностью обыскали тот дом и вас двоих и не нашли ничего. Черт Геракл как ты вляпался в это? — он улыбнулся. — Тот же вопрос, — в ответ усмешка.

***

Романо порядком достало это бездействие, а еще вечно хмурое лицо Антонио. Серьезно, его даже перекашивает от этого непривычного состояния. В общей сложности они торчат в этой Англии больше двух недель, а толку? Но как бы он не ворчал, волнение напарника ему были понятно — это дело поступило от самого. Да и сам он был только головной болью, хотя Антонио вежливо молчал об этом. Это как идти по подворотне с дорогим телефоном в руках — и не расстаться и опасно. Так он думал, пока этот новый паренек с позывным «Грек» сдавал им пост. Не нравился он Романо — слишком лисья рожа. Он вошел в холодный подвал, глаза привыкали к полумраку, его шатало от проклятого недосыпа. Обе двери были привычно закрыты, но пора бы и разбудить этих парней. Только что Тони звонили из Рима насчет второго в маске, выяснялись интересные подробности. А еще в Риме стали еще более нервознее и требовали к утру точных данных. Короче говоря, вечер обещал быть насыщенным. «Грек» уже ушел, оставив их наедине трепаться о какой-то рабочей фигне. Романо отвечал на автомате, что придется, то и дело его веки тяжело смыкались, с огромным усилием он заставлял себя не уснуть. Те четыре часа, что им удалось вырвать на отдых было каплей в море. Антонио снова говорил про обыск, хотя сам провел его дважды. То, что представляло ценность давно лежало здесь на железном исцарапанном столе. — Короче, Романо, я пойду перекурю. Начинай с Геракла Карпуси, — итальянец не стал прикрывать за ним дверь, какой смысл, если пленные связаны. Он взял ключи со стола, медленно подошел к крайней двери. Грек сидел за ней ровно в той позе, в которой они его ставили, глаза его были широко распахнуты. Пленный следил за каждым его движением, словно собака за куском мяса, но Романо было плевать. — Где я нахожусь? Где тот, что был со мной? — Здесь я задаю вопросы, — Романо медленно вытащил из кармана пачку сигарет, закурил, — Где твоя мать? — Я не знаю, — Геракла накрыл приступ сильного сухого кашля, он не мог говорить. Романо пришлось выйти за водой. Он нес кружку, до краев полную прохладной живительной жидкости. Глаза пленного не отрывались от нее, а рот открывался и закрывался, он всем корпусом подался вперед. Только рука итальянца поравнялась с его головой, он почувствовал, что держит только воздух. Прежде чем Романо успел сориентироваться, Геракл со всего размаху ударил его металлической кружкой в голову. Он пошатнулся, но не упал — тут-то и сказалась огромная усталость. С четвертого-пятого удара Карпуси удалось повалить итальянца, тот ударился головой о бетонный пол и сознание его покинуло. Геракл обшарил карманы тела, забрал ключ от соседней комнаты и пистолет, руки его не дрожали, и через несколько десятков секунд ему удалось отпереть комнату, в которой держали Садыка. Тот также был привязан к стулу, он только приходил в сознание. Его разбудила возня и громкий и гулкий в пустом помещении кашель друга. Карпуси вернулся в коридор за ножом, освобождая руки Аднана он громко шептал: «Вставай!», опасаясь привлечь внимание второго с улицы. Тот неохотно пришел в себя, молча указал на перевязанную ногу. — Один без сознания. У нас есть немного времени. Но второй курит на улице, я не уверен, что у меня получится вынести и его. — Я попробую, — отвечал Садык. Он вышел первым. Они не стали одеваться, чтобы не тратить драгоценные секунды, только Геракл набросил на плечи рюкзак, он все еще сжимал пистолет, не снятый с предохранителя. Надеялся обойтись без этого. Боги благоволили им — входная дверь оказалась незаперта. Геракл и Садык встали прямо под ней. Надежда была у них только на неожиданность, какой бы силой не обладал этот Тони, он был явно намного опытнее двух подростков. Они жадно смотрели в глаза друг другу, потому что не могли поговорить. Садыку сдерживал смех. Серьезно, он вместе с этой булочкой сейчас будут бить главного босса? Помещение сначала не больше полминуты заполняла тишина, потом послышались шаги, человек спускался с бетонной лестницы. У Геракла замерло сердце. Он совсем не был уверен что этот парень не завалит Садыка с двух ударов. Нужно было как и со вторым — неожиданно ударить в голову. Карпуси закусил губу, встал так, чтобы вошедший увидел его не сразу. Антонио заметил, что дверь полуприкрыта, он чертыхнулся на своего напарника, и медленно открыл ее, готовясь с порога полоскать Романо. Не успел он и войти толком, как тяжелый кулак прилетел ему по носу, удар был сильный, и на несколько секунд испанец оказался дезориентирован. Тут же почувствовал удар в живот и рефлекторно согнулся пополам. В глазах потемнело, он вскрикнул от боли. По-хорошему его должны были начать бить ногами, пока он был не упал на пол, но этого не произошло. Враг выдохся. У Антонио было немного времени, чтобы перевести дух и вернуться в положение равновесия. Он не забыл, что пленных было двое, но не мог понять, где находится второй. Антонио нанес два удара в неприкрытый живот, противник запыхался, дышал тяжело, и он уже занес руку, чтобы ударить его в лицо, но тут откуда-то сбоку в ухо прилетает сильный удар тяжелым железным предметом. Испанец теряет равновесие, валится на бок, успевает только ухватиться за треклятую железную дверь. Четыре часа сна, напряженный график, неожиданность и двое на одного — он сделал все, что мог. Геракл добивает его очередным ударом в нос, потом в грудь, когда тот наконец теряет сознание. Он тяжело дышит. От волнения его губы дрожат. Рядом Садык корчащийся от боли, они оттаскивают тело в первую комнату, забирают у обоих телефоны и замыкают комнату. Садык предлагает не ломать телефоны, просто оставить на столе, ведь тогда их начнут искать немного позже. Когда Геракл нервно замыкал входную дверь, держа в руках свою куртку, ему показалось, что он слышит стоны итальянца. Когда он удостоверился, что дверь заперта, то прислонился к ее холодной металлической поверхности лбом. Они поднимались по крутой подвальной лестнице, вверху им мигала зеленая вывеска «Выход». На улице было не намного холоднее, чем в подвале, но мокро и противно. Геракл не представлял, что делать дальше, но оставаться в этой стране было слишком опасно. — Все хорошо? — он снова повернулся к Садыку, медленно надевающего куртку. — Сойдет. Нужно найти телефон как можно скорее, — он хотел спросить, где они находятся, но Геракл опередил его. — Мы в Лондоне, я смог узнать у второго. Придется пройти пару кварталов, слишком опасно искать здесь. Садык кивнул. Не сильно, но тупой сверлящей болью ныла нога, ссадило правую руку и ужасно хотелось пить. Улица оказалась не особенно людная, на него никто и внимания не обращал. В голове голо, на языке не одного слова, их явно поили каким-то снотворным. Через три ужасно долгих квартала они остановились у небольшого магазинчика, Садык остался караулить на улице. Район был явно не из благополучных — сплошь непонятные пятиэтажки, старые дома еще начала 20 века. Он смотрел поверх них на черное небо, в очередной раз вспомнил слова Мухаммеда, в очередной раз решил, что «пошло все к черту». Возврата назад не было, да и не надо было. Садык окончательно понял, что связан с этим человеком намертво, даже не представлял, куда он мог сейчас от него уйти. Будет что будет. Скоро вышел Геракл с двумя бутылками воды, почти пустой рюкзак его округлился. Конечно с пачкой сигарет. Напившись, он сказал: — Придется поменять пару такси. Немного попетляем, — в нем уже не было того пожирающего страха, как на вечеринке. — А дальше куда? — К чертовой матери из этой страны! — он закурил, — Я понял, что главным образом им нужна моя мать, и пока я не узнаю, что она в безопасности… Конечно, такой страх, как был, когда эти люди появились пропал, но появился новый. Даже не страх, а тревога, которая сверлит череп, Садык прекрасно знал это чувство. — Она может быть в Афинах, в Стамбуле, в Фессалониках, и в каждом городе так много точек. Какая из них? — он протянул другу сигарету. — Тогда Стамбул, — отвечал Садык.