Монетка, ветровка и город у моря

Гилберт сидел в темной приемной, его нервировала полоска света под одной из дверей, нервировало мерное тиканье старых часов, висевших над этой самой дверью. Он неосознанно вертел в руках телефон Франциска, разблокировал и снова блокировал его. Гилберт был крайне зол. И как этого дурака угораздило! Конечно, он не обладал такими блестящими умственными и аналитическими способностями как он, но… Боже! В очередной раз он бросил пустой взгляд на закрытую дверь, потом на часы, потом на экран телефона. Вверху светилось оповещение от владельца книжной лавки. Гил был рад этому поводу отвлечься. Наверное, пришел его атлас. Но это оказалось случайно пересланное сообщение, кусок фразы от некого Ториса Лоринайтиса. Просто парень из лавки ошибся адресом по мейлу, ничего такого, даже досадно. Но нужно было чем-то себя занять — неизвестно сколько Гилберту еще сидеть в этой тошнотно-нервозной обстановке, когда от тиканья хочется лезть на стену. Торис Лоринайтис жил в Гамбурге, имел аккаунт в известной сети с радужным логотипом, выращивал цветы и любил иногда их фотографировать. Гилберта Байльшмидта заинтересовало одно, не самое яркое и качественное фото, на котором были изображены только зацветшие несколько совсем небольших подсолнухов на подоконнике, а рядом довольно мятая бумага, в которую, по видимому, были до этого завернуты семена. Это была 25 страница из сборника стихотворений Лермонтова, а на ней надпись по-русски: «Собственное солнце для маленького сада Ториса». Почерк принадлежал Ивану. Гил выронил телефон, тот упал на пол с тяжелым звуком, но немец не сразу и заметил. Гамбург, да? Он и до этого подозревал, что это Гамбург, но ни о каком точном ориентире не могло быть и речи. А сейчас… Пропажа Наташи рано или поздно привела бы к эскалации ситуации, и ему бы пришлось начинать все сначала, но теперь. Теперь пришло время покидать этот город. Он подкопил денег, подкопил данных. На странице этого паренька несколько раз упоминается кафе, в котором он работает — явный ориентир. Сон как рукой сняло. Но Гил просто не мог бросить Франциска, оставить его одного — это создавало дополнительные трудности. Полоска света на полу под дверью зашевелилась, и в коридор вышел подлатанный друг со спокойным доктором. Байльшмидту от вида этого усталого молодого человека в халате стало немного спокойней. Он сказал пару слов и отдал длинный список лекарств, испещренный личными пометками, потом ушел за медикаментами, который они сами не смогут купить в обход страховки. — Может все-таки стационар или скорая? — спросил Гил и естественно получил отказ. — Я слово дал. Тем более… Его прервал вернувшийся врач, который тут же начал пересказывать Гилберту все то, что уже было переговорено за дверьми. Через какое-то время они уже выходили из круглосуточной аптеки, Франциск сам попросил отпустить такси — до дома оставалось буквально полквартала. Это была уже глубокая ночь, на улице одинокий пешеход, который шел им навстречу, но не поднимал взгляда и внимания на идущих в обнимку парней не обратил. Они о чем-то болтали с Францем, но неожиданно тот обернулся на прошедшего, окрикнул его: — Метью, — он хотел крикнуть, но получилось очень хрипло и скомкано. Как не странно парень услышал и обернулся. Он совсем не удивился внешнему виду Бонфуа, его компании с Гилбертом и говорить ничего не собирался. — Что с Альфредом, почему ты здесь? — Гил улыбнулся этим невинным словам, его волнует сейчас чертов Метт. Серьезно? — Пока вы не развели тут сопли, пойдемте наконец домой, Великий ничего не ел с самого утра, это насилие! На самом деле он был рад случайной встрече, которая естественно случайной не была. Хотя он совсем не знал этого Метта, но был уверен в этом на сто процентов. К тому же тому было все равно, где сейчас находиться. Он все рассказал Франциску, пока они ждали такси у дома того доктора. Друг порадовался за него, десяток раз сказал, что отпускает его, но Гил знал, что это неправильно. В конце концов почему этот придурок сделал так много для него, он что не достоин после этого любви и заботы Великого? Гилберт очень часто вел себя как не самый порядочный человек, но неблагодарность — худший из грехов. — Серьезно, какой смысл тебе оставаться? Сказал Бонфуа, когда Гил очередной раз промокал вату перекисью, за стеной ванной шумел Метью. Его волосы совсем промокли под традиционным зимним английским дождем. — Мы только что пришли от доктора, и я прекрасно помню, что он говорил. И пока ты не будешь в порядке и не объяснишь, почему это на самом деле произошло, я никуда не уйду. — Я в порядке и у меня есть Метью, и ты можешь идти, — он убрал руку друга со своей ссадины на лбу, чтобы лучше видеть его лицо. — Черт побери, зачем тогда все это! Зачем ты приезжал сюда? Зачем оказался здесь тем утром? — Франц, дорогой Франц, — он насколько мог аккуратно обнял его, — какие грехи ты отмаливаешь! — О, моя любовь, когда-нибудь за хорошим вином я расскажу тебе о своей бурной молодости! О том как влюбился в сестру одного противного голландца и как только благодаря Садыку смог вылезти из всего этого опасного дерьма, и о многих других несчастливых женщинах. Выпьем, выпьем! Гилберт ушел до того, как из ванной вышел Метью. На столе осталась бумажка с несколькими номерами и адресами, Франциска заклинали звонить как можно чаще, когда все немного утихнет, обещали сводить в лучшую пивную в Берлине. После такого предложения грех не позвонить. Бонфуа не жалел о своем решении, не жалел, что не обратился в скорую, ему стало намного лучше, чем было несколько часов назад. — Пожалуй, это лучший исход. — Ты звал? — сказал Метью, он натягивал на себя яркую толстовку и медленно подходил к кровати, на которой сидел друг. — Да, — он убрал волосы назад, это оказалось немного больно, оттого, что на левом плече завыл синяк. Метью сел на кровать рядом, он не спросил, куда делся Гилберт (и откуда взялся), но явно понял, что тот больше не вернется. Тягучее, вязкое и приторное чувство отстраненности овладело им, было средством, которое отсрочивает наступление краха. О том, что ему еще несколько лет существовать в этом колледже, в этом классе, он не думал. Абсолютная отстраненность — очень нужное свойство сознания, которому его научил один грек. — И? — Франциск немного потряс его за плечо, — скажи хоть что-то! С Альфредом все в порядке? — Нет. Франциск не знал, что сказать этому человеку с потухшими глазами, каждое слово которого падало как тяжелый камень. Он, конечно, догадывался, что произошло, но разговоры Метью мало чем могли помочь, а обнять его он физически не мог. Наверно, Альфред сейчас упивается где-то или бродит по городу и ищет Уильямса. — Почему ты сбежал? — Потому, что Альфред идиот и я опять проиграл. — Ты еще не проиграл, только убежал. А он приходил сегодня, спрашивал, что с тобой. — Ему плевать. — Это не правда, ему просто страшно. Он боится тебя, Метти, и себя тоже. В Франциске проснулось, что-то похожее на материнское чувство, настолько мятым и отчаявшимся выглядел Метт, волосы его поблекли, а плечи еще больше опустились. Внутри себя он уже принял какое-то решение, но оно давило на него. В этом момент зазвонил позабытый телефон. — Франциск, прости меня, прости за то, что я с тобой сделал. Черт, я правда не хотел этого, — задыхаясь, говорил в трубку Альфред. — Как я могу винить тебя, жизнь моя, не кори себя за это. — Метт у тебя? — Джонс получил положительный ответ, — Можешь передать ему трубку, я… Я хочу сказать очень важное. Но Метью только отрешенно смотрел вперед, и, когда поймал на себе взгляд Бонфуа, только покачал головой. Он явно не был готов к этому. — Он не хочет говорить, Альфред. — Скажи ему, что я больше никогда не хочу его слышать. — Альфред, я ничего не могу с ним поделать. Он не хочет говорить. Пожалуй вам обоим стоит поспать. — Ладно, — Альфред понимал, что уже практически продрог под этой чертовой погодой, что права не имеет звонить Франциску посреди ночи, но ничего не мог с собой поделать, — я приду. Где-то через полчаса. — Да, пожалуй, это лучшее решение, — уклончиво ответил Франциск. Альфред отключился, а Франциск снова лег. Через тридцать минут ему предстояло отправиться в круглосуточный магазин, и он думал, что же стоит купить, учитывая, что в холодильнике шаром покати, о том, как он будет туда идти, Бонфуа старался не думать. Отношения между этими двоими с высоты двадцати лет и множества проб и ошибок казались ему откровенной чепухой. Возможно, Франциск больше не верил в ту самую любовь из книжек для взрослых женщин и из мечтаний подростков. Он рассмеялся, на это поднял глаза Уильямс. — Метью, жизнь моя, веришь ли ты в любовь? — в ответ абсолютно отстраненный взгляд с привкусом моченых яблок. — Ха-ха, как же я желал ее года четыре назад! Не пропускал ни одной хорошенькой девушки. В тот год я должен был переходить в старшую школу, мы отдыхали на Иль-Де-Ре. Там было просто ужасно скучно, к тому же это было еще не лето, а только конец мая, у меня был перерыв между экзаменами, поэтому мы поехали к морю. В какой-то момент я перестал интересоваться хоть чем-нибудь «курортным», — Франциск перестал и интересоваться, слушают его или нет, просто наслаждался болтовней и возможностью говорить по-французски, — и подсел на велопрогулки и простые прогулки внутрь острова, туда, где нет машин и людей. Людей там и так было немного. И на одной такой прогулке я заметил парня, который сидел на поляне в лесу и отчаянно мучил какой-то учебник. Предмет ему явно не давался, потом он это бросил и начал рисовать. Мне стало интересно, что он рисует. Потом я узнал, что это были розы, которые росли около ратуши. Меня правда покорил этот паренек, и совсем не скоро я понял чем — нас с детства учат притворяться, что нам что-то нравиться или нет, что мы должны здесь улыбнуться, здесь промолчать, но его. Его, хотя он и был англичанин, кажется, забыли этому научить. Он меня заметил, наорал на меня, потом прогнал и обиделся, но я не отставал, и он попросил меня отвезти на велосипеде его рюкзак, потому что тот был очень тяжелый. — И зачем ты это рассказываешь? — Метью уже несколько минут смотрел на розы, стоявшие на подоконнике, а Франциск подумал, что они намагниченные. — Просто захотелось рассказать хорошую историю про любовь. — Но это не про любовь. — Просто подумай над ней. В любом случае перенос, даже мысленный во французское Средиземноморье еще никому не помешал. Я в магазин, а то есть совсем нечего. Он, сдерживая стон, продел руки в рукава пальто и вышел, закрывать не стал, надеясь, что Альфред поймет. Пройти более одного пролета по лестнице он был не в состоянии, поэтому не дожидаясь гостя вызвал лифт. Франциск не пользовался им давно — пол года или чуть больше. Он зашел внутрь и оперся о стену от слабости. Понял, что Гилберта ему будет действительно не хватать и мысленно пожелал ему удачи. Такому индюку без удачи никуда. Франц посмотрел на свое отражение в неверном свете единственного диода — ничего хорошего. Под глазами серо, само лицо бледное, а прекрасные волосы потеряли объем и потемнели. Он выдохнул. «Я никому и не рассказывал этой истории, кроме Гила, » — подумал он и решил, что это к лучшему. Слишком многому он обязан этой сварливой британской особе. Она наверняка уже жмется в электричке на Лондон, всю ночь проведя в попытках выдавить из себя хоть что-то литературное, ненавидит этот мир, свою семью, каждого из братьев в особенности, но все равно едет к ним. Он улыбнулся, слушая, как останавливается лифт. Через четыре дня (никак не больше!) его ждет приятная встреча.

***

В море было неспокойно, тучи, пришедшие с материка, медленно заволакивали небо, но Гилберт не волновался. Кто-то в порту, он слышал, говорил, что это здесь погода не частая, но хорошо знакомая — два часа льет как из ведра, а потом несколько дней чистое голубое небо. Дождь вот-вот должен был застигнуть людей, тех, что гуляли в парке неподалеку и тех, что ожидали свой паром в соседних кафе, он уже брал пробу и моросил, затемняя древнюю брусчатку на набережной. Гилберт укутался в куртку и закрыл глаза. Не то чтобы он не любил моря, но ничего не могло сравниться с его родной Балтикой, поэтому к этому «морю» он относился немного свысока. Сейчас Гил переживал что-то сродни меланхолии, покидая Великобританию, где он нашел самый небританский город, в котором живет один из лучших людей. Он в очередной раз пощупал документы, которые получил от Жреца — самое ценное, что у него было —, когда мимо прошла подозрительная парочка. — Аллах-Аллах, не спорь со мной! Я здесь третий год живу и знаю, что через Париж будет проще всего туда уехать. — Тем теракты раз в месяц, вот недавно был, мы даже въехать в него не сможем, — спокойно отвечал второй. — Ха-х, ты серьезно так думаешь? — он тихо засмеялся, а от этого голоса у Байльшмидта по телу пробежали мурашки. — Он прав, ехать через Париж — это полный фейл. От Дюнкерка до Лилля ходит электричка, в Лилле есть аэропорт, — не открывая глаз, парировал Гилберт, он почти чувствовал испуг этого турка. — Все-таки я прав, Садык, — улыбнулся Геракл и самодовольно посмотрел на друга. Они поздоровались, а Гилберт приметил, как тот смотрел на своего спутника — пожирающе, сложно жаждой мучимый. Зачем он вмешался и открыл себя, когда уже решил порвать с этой страной навсегда? Может быть он был благодарен этому турку, ведь без него он бы не смог продвинуться так далеко в этой битве, может быть хотел помочь ему в его неравной битве, точно на этот вопрос ответить было нельзя. — Как же вы оказались здесь? — спросил наконец Гил у Садыка, когда его спутник ушел на поиски еды. — Такси, автобусы, попутки — и вот мы здесь, пытаемся уехать из этой проклятой страны, — он протянул Гилу закурить, тот кивнул в знак благодарности. — Узнали, кто были те два итальянца? — Если пообещаешь, что не последуешь их примеру, то расскажу. Байльшмидт рассказал, что собирается ехать в Гамбург через Лилль и добавил, что там его ждет один хороший человек, который важнее всего, что бы не рассказал сейчас Садык. — Чем же? — Он просто обожает цветы, а еще свою работу, выпечку, походы и даже самый лютый ужас, который бы не происходило вокруг. — И почему его здесь нет? — Потому что обстоятельства иногда изменяют нам, даже Великому мне. — Поэтому ты тогда не захотел ехать в больницу. — В точку, а ты умней, чем выглядишь. — Погода совсем испортилась и беловатые тучи на юге паутиной затянули последние клочки чистого неба, за это стоило ценить ненавидимую собеседником Англию — Гилберт по физиологическим причинам ненавидел солнце.  — На родине у меня были некоторые разногласия с этими мерзкими людишками из полиции, поэтому за границу мне выезд запретили, с документами полная лажа — и вот условно законопослушный гражданин вне закона, а без поездки в тот город у меня ничего бы не вышло. Он закончил свой путанный монолог и посмотрел на Аднана: самому спросить было выше его достоинства, но ему явно была интересна жесть, происходящая вокруг этих двоих. Ну Садык и рассказал, не вдаваясь в подробности и ценность вещи, вокруг которой крутились события. — То, что ты говоришь… Я уже слышал это. Черт, не вспомню, — он увидел вдалеке Карпуси, — Вы с документами? — Садык помотал головой из стороны в сторону, — просто совет: их никто не смотрит, но они должны быть. И поаккуратней с этой фарфоровой куколкой, она с самомнением. Он усмехнулся, наслаждаясь постной миной на лице Садыка, и медленно ушел в сторону порта. Кажется, встретить этих двоих превратилось в хорошую примету. Гил улыбнулся, поправляя воротник. Скоро пришел Геракл и ужасная буря разделила их, больше до самого парома Гилберт не видел эту странную парочку. Уже в милом кафе-кондитерской с молочными стенами и сносным видом из окна он почему-то вспомнил это. Не сказать, чтобы здесь было пусто, но время обеденного перерыва заканчивалось, и люди возвращались на работу. «Торис, да? Кажется так его звали, » подумал Гилберт, когда посмотрел на подошедшую к нему официантку. — Здравствуйте, вы определились с заказом? — Если честно еще нет, — протянул он, а потом добавил. — Знаете что, здесь работает мой старый знакомый, и, если позовете его, можете, так и быть, выбрать на ваш вкус. Девушка немного смутилась и забегала глазами по залу, сказала: — Ладно, как его зовут? — Торис Лоринайтис. И она молча направилась в сторону служебного помещения, около которого стоял парень и усиленно вчитывался в какую-то тетрадь. Гил узнал его — среднего роста, мужественные черты лица, некоторую угловатость которых сглаживала прическа каре. Обычный паренек, ничего особенного.

***

Альфред переступал с ноги на ногу, он клал руку на ручку и как от огня сразу одергивал. В один миг его голова опустела, тело обмякло, нашлась тысяча предлогов не идти дальше. Но он должен был пойти. Как будто за этой дверью финальное испытание, и в случае фразы «game over» его жизнь будет окончена. «Хей, бро, ты же понял, что драконов не бывает. Так какого черта, просто войди в эту дверь! Плевать, что будет после, » — утешал он себя. Он вдохнул и выдохнул еще раз. Альфред где-то слышал, что от волнений помогает дыхательная гимнастика. Он осознал, что его пальцы и ноги очень замерзли, что не спал он уже больше суток, что волосы его лежат просто отвратительно. А еще психика, видимо, так и не оправилась от того, что случилось в этой квартире днем — руки дрожали. Он заставлял себя не думать об этом. Он сидел на полу около кровати, рядом стояла бутылка. Он неловко свесил голову на бок, но явно не спал. Огромная яркая толстовка делала его похожим на куклу. Альфред вошел в комнату, позвал тихо: — Метт? — Уходи, — ни капли эмоций в голосе. — Я не уйду, Метт. — Тогда хотя бы заткнись, — но Метт уже поднял голову в сторону собеседника, Альфред увидел на его лице отчужденность, почти брезгливость. — Зачем пришел? — Я пришел сказать, что тогда вечером я не хотел уходить, не знаю, что случилось со мной. Ты… — он пытался подобрать слова, — я знаю, что поступал с тобой как скотина, просто прости меня за это. Я сделаю все, что ты хочешь. Он сидел перед ним, смотрел прямо в лицо. — Тогда уйди. Исчезни. Я не хочу, чтобы ты приходил. И как Альфред ни пытался — Метт больше не хотел говорить. Абсолютное игнорирование.

***

— Если честно, я до сих пор не верю, что ты его друг, — улыбнулся Торис, поднимаясь по последнему пролету лестницы. — Как можно сомневаться в Великом, — воскликнул Гил, но потом усмехнулся в ответ. — Он не очень похож на человека, у которого есть друзья. — Наверное, да. Первое время он производил крайне нехорошее впечатление, но оказался самым общительным человеком, которого я знаю в Гамбурге. Он даже познакомил меня с одним парнем из Великобритании, когда я сказал ему, что все еще плох в английском. — И вы стали друзьями? — Феликса, как человека, который может помочь с английским, Байльдшмидт воспринимал в последнюю очередь. — Думаю, да — в этот момент новый знакомый прикрыл глаза, будто что-то припоминая. В этот момент они поднялись на лестничную площадку, и Торис решительно двинулся прямо. Он не стал искать ключа, может потому, что это был последний этаж, может потому, что хозяин не имел привычки запирать дверей. Это была небольшая мрачноватая квартира с минимумом мебели и запахом сырости. Он стоял у окна и бегло читал какую-то потрепанную книгу. Гилберт замер, моментально прочувствовав, что стоит в одной комнате ним. Он до последнего не верил, что сможет его увидеть еще хоть раз. Его нос, немного с горбинкой, чуть опущенные глаза и взгляд человека, который кажется видел в этой жизни все, что только возможно. Он что-то пел себе под нос и даже не поднял головы до того момента, как Торис позвал: — Иван! В этот момент они встретились глазами.