Помоги себе сам

Андрею дают успокоительные, мне прикладывают холодный пакет к разбитому носу. Миловидная миниатюрная девушка по имени Жанна, которая и позвонила мне тогда, выпивает два стакана воды с корвалолом и наконец перестает плакать. Мне приходится заплатить полицейским, которых зачем-то вызвал кто-то из проезжающих мимо, чтобы они отвязались, и медикам, чтобы случай не был зафиксирован. На этом проблемы не заканчиваются. Нужно еще запихнуть уже пребывающего в полубессознательном состоянии Андрея ко мне в машину и решить, что делать. Жанна категорически против больницы. Я же до сих пор не могу собраться с мыслями после случившегося и не в силах предложить вообще ничего дельного. Андрей в еще более плохом состоянии: он вообще не шевелится и так и сидит, прижавшись к подруге и спрятав лицо в вороте ее свитера. Сумасшедший какой-то день, ей-богу. Как затянувшийся кошмар, выбраться из которого просто невозможно. Наконец Жанна диктует мне свой адрес. Искренне надеясь, что у меня не закружится голова и я не прикончу всех нас к чертовой матери, я плавно давлю на газ. Всю дорогу мы молчим. Мне откровенно хреново, раскалывается голова, но все это ничто по сравнению с состоянием Андрея — я даже представлять боюсь, насколько ему плохо сейчас. До подъезда он доходит сам, и я провожаю его и Жанну взглядом сквозь стекло автомобиля. Жду несколько минут, пока в окнах второго этажа не загорается свет, и только тогда уезжаю. Всю ночь я не могу заснуть. Мне плохо аж до тошноты, но мучения вызваны скорее не физической болью, а болью моральной. Поверженный враг не вызывает у меня ни радости, ни торжества. Наоборот, мне стыдно, тяжело и страшно от того, что такого сильного человека — а я, как бы он не злил меня, всегда считал его сильным — легко можно сломать. Наверное, я никогда в жизни не забуду тот момент, когда я только увидел его, стоящего прямо на краю над кажущейся в полумраке черной водой. Там очень высоко — он бы не выжил. Еще несколько минут, и Андрея бы и правда не стало. Если раньше эта мысль была для меня чем-то обыденным и я мог спокойно рассуждать о жизни и смерти, теперь меня бьет нервная дрожь. Я не знаю, что делать. Не знаю ни масштаба проблемы, ни того, как я могу ему помочь. Более того, я даже не могу решить, стоит ли мне ему помогать. Я ненавижу Андрея — я должен ненавидеть Андрея — но, когда я думаю об этом, то не чувствую даже привычного раздражения. Мелкие пакости, которые мы делали друг другу, обиды, ссоры, даже драки — все это осталось в прошлом. Да вообще все, что произошло до вчерашнего дня, осталось для меня далеко в прошлом. Я переосмыслил все, от чувств к Андрею до отношения к собственной жизни. На утро — я так и не задремал ни на секунду — я чувствую себя еще более разбитым и подавленным и решаю не идти на работу. Разберутся как-нибудь и без меня. Удивительно, но это решение оказывается правильным: часам к десяти утра я все-таки забываюсь тяжелым, беспокойным сном, а уже в час дня меня будит громкий звонок телефона. На экране светится номер Андрея, но голос в трубке принадлежит Жанне. Впрочем, чего-то подобного я и ожидал. — Привет. Надеюсь, не отвлекаю тебя от работы, — на этот раз девушка не плачет, но все равно остается очень грустной. — Я не занят. — Андрею все еще плохо. Я совсем не знаю, что делать, он не ест, не пьет, не спит, так и лежит на диване со вчерашнего дня. Почти не разговаривает. Мне так страшно… — Жанна шмыгает носом. Я отчасти понимаю ее эмоции. — Что я могу сделать? — вздыхаю я. Действительно, что я-то могу сделать? Насильно влить в него стакан воды? Заставить его захотеть жить? Я не психолог. Я не знаю, что творится у Андрея в голове, но то, что он все еще хочет сдохнуть, просто очевидно. — Приезжай, пожалуйста, — только просит она. — Я не знаю, как тебе удалось это вчера, потому что его уговаривали не прыгать и я, и доктора, и просто неравнодушные люди, а ему на всех было плевать… Поговори с ним еще раз, я очень прошу. Он мой лучший друг, я не могу так просто… — Я понял, — согласие дается мне с трудом, но я понимаю, что не прощу себя потом, если откажу и Андрей снова предпримет попытку умереть. — Я приеду. Тот же адрес? Нужный дом я нахожу без труда. Жанна уже ждет меня у подъезда, закутавшись в широкий шарф и оглядываясь по сторонам. Девушка слабо улыбается, когда здоровается со мной, но от меня не укрываются заплаканные, опухшие глаза и искусанные губы. Мы поднимаемся на второй этаж. Квартира старая и совсем маленькая, кругом — детские игрушки, а в коридоре стоят два велосипеда. Наверное, сыновья, лет по пять. Из кухни выглядывает пушистая зеленоглазая кошка. — Он там, — девушка толкает дверь гостиной, пропуская меня, а сама так и остается в коридоре. — Сделай что-нибудь, пожалуйста. Тяжело вздыхаю, собираясь с силами, и медленно прохожу в комнату. Осматриваюсь. Книжные стеллажи, узорчатый ковер, телевизор на тумбе, диван — все как у всех. Андрея я замечаю не сразу. Его лица не видно, только силуэт под пуховым одеялом, в которое он закутался по макушку. Конечно же, он даже не замечает моего прихода, и так и лежит, свернувшись в клубок. Я не знаю, с чего начать. Не знаю, что говорить, как себя вести, что делать. Мне страшно, что я сделаю только хуже. До того страшно, что подгибаются колени. Но еще больше меня мучает чувство стыда. Мне стыдно перед Жанной, которая верит в какое-то эфемерное чудо и то, что я с легкостью верну любовь к жизни человеку, который наверняка и видеть-то меня не хочет. Сглатываю, приближаюсь к дивану и опускаюсь на пол так, чтобы, если бы Андрей отогнул одеяло, я мог видеть его лицо. В комнате прохладно. По коже бегут мурашки. — Андрей… — Мм? — только вопросительно мычит он и вяло шевелится. — Прости меня. Я наговорил тебе очень много лишнего вчера. Наверное. Я и сам уже не помню, — горько усмехаюсь. Первая фраза дается непросто, но потом я уже говорю не думая - просто то, что мне хочется сказать. То, что и правда нужно сказать сейчас. — Прости меня за все. И я не держу на тебя зла ни за что. Ты вчера… Ты очень испугал меня. Я уже никогда не смогу жить, как прежде. Замолкаю. Я даже не верю, что слова так легко слетают с языка и складываются в предложения. Я не верю, что могу говорить все это. Андрей убирает одеяло с лица и смотрит на меня. Долго. Пронзительно. Волосы у него растрепанные, лицо — осунувшееся, а глаза печальные и почему-то очень светлые, блекло-серые. — Я долго думал, и знаешь, я бы не хотел, чтобы ты умер. Вернее, я не нашел никакой столь существенной причины, которая могла бы оправдать твой поступок, — делаю паузу, пристально всматриваясь в его лицо. Он не жалкий. Нет. Просто очень усталый и изможденный. — Я знаю, что ты делал это не просто так. Но оно того не стоит. Ты бы выкарабкался, я уверен, ты бы смог разобраться со всеми проблемами, это же… — У меня не было проблем. Я решил их. Все до единой, — неожиданно отвечает он. Голос звучит непривычно глухо и хрипло. Я теряюсь. Взгляд мечется по потолку и стенам, потом возвращается к Андрею. Скользит по его обветренным губам, обросшему щетиной подбородку, высоким скулам, прямому носу… — Тогда что случилось? Андрей кривит губы в болезненной улыбке, не имеющей ничего общего ни с радостью, ни с вежливостью, и поднимается на локте, а потом и вовсе садится, вновь укутываясь в одеяло. Теперь он смотрит на меня сверху вниз, и мне становится не по себе. — Я откупился от тюрьмы. Выплатил все штрафы. Отдал долги. У меня ни гроша за душой. Ничего своего. Ничего материального. А как может в этом мире существовать тот, кто не обладает ровно ничем? — он делает паузу, которую заполняет только звенящая тишина, и, не переставая ухмыляться, спрашивает: — Ну что ты молчишь? Нечего ответить, да, Паш? — У тебя остались люди. Связи. Знакомства. Ты не один. У тебя есть родители, в конце-концов. — Родители не должны ни о чем знать. Я скорее умру от стыда, чем скажу им, что я нищий, — жестко отрезает он. — Друзья. Жанна… — Я бизнесмен. В бизнесе нет друзей. А у Жанны слишком много других проблем. Я не хочу напрягать ни ее, ни кого-либо еще, — он отводит взгляд, задумавшись. — У меня остались только враги, Паш. Что может сделать для меня враг? — Все, что ты скажешь, - отвечаю я, с запозданием понимая, что могу пожалеть об этих словах. Но отступаться я от них уже не собираюсь, и поэтому я только добавляю в свое оправдание: — Тогда я просто подумал, что ты издеваешься надо мной. Разве не так же бы ты себя повел на моем месте? Андрей на секунду задумывается, потом кивает: — Без сомнения. Я бы даже на порог своего кабинета тебя не пустил бы. И правда, я никогда не был в его салоне нигде, кроме главного зала. Да и то, мое присутствие настолько бесило Андрея, что он только и делал, что ходил кругами и просил меня убраться поскорее. Зато сам приходил ко мне, как к себе домой. — Я не виню тебя. Я бы сам послал тебя нахуй, не раздумывая, - продолжает он, потом снова выдерживает паузу и спрашивает: — А что бы ты сделал сейчас? Что, если мне нужны будут деньги? — Думаю, у меня хватит средств, чтобы дать в долг. — Что, если мне нужна будет поддержка? — Если тебе станет легче… — Что, если… К черту. К черту, блять, тебя, — он зажмуривает глаза и вцепляется в волосы пальцами. — Господи, лучше бы я повесился. Господи… — Андрей, пожалуйста… — Проваливай, — только бросает он и снова падает на диван, сворачивается в клубок и укрывается одеялом. Я запрокидываю голову и нервно прикусываю губу. Да почему же с ним так сложно? Черт возьми, что я вообще могу сделать? Меня тихо окликает Жанна. Манит рукой в коридор. У ее ног вьется пушистая кошка и разглядывает меня с любопытством. Я поднимаюсь и выхожу, то и дело оглядываясь на Андрея. Тот не шевелится. Жанна закрывает дверь. Поднимает на меня взгляд. Слов не нужно: я и так понимаю, что она хочет спросить. — Он не хочет жить, и в чем-то я его понимаю. Прости. Мне жаль. По ее щеке медленно скатывается крупная прозрачная слеза. — Все, что я могу, так это улучшить условия его существования. Снять комнату, ну ты понимаешь… — уже тише предлагаю я. — По старой памяти. Я знаю его со школы, но мы с ним никогда не были друзьями. Он ненавидит меня, Жанна. Я не знаю, почему он не рассказал тебе это. — Его нельзя оставлять одного, — она шумно шмыгает носом, тыльной стороной руки вытирает глаза и поднимает на меня обреченный взгляд. — Но муж меня убьет. Андрей и так жил несколько дней у нас… У меня двое детей, квартира маленькая, он убьет меня, честное слово, убьет… Я обнимаю ее за плечи. Девушка прислоняется щекой к моей груди и замирает. Слезы так и катятся из опухших глаз. Мы стоим так, наверное, минут пять. Пока я не принимаю решение, кажущееся мне единственно правильным в тот момент. Я жалею потом много раз. Проклинаю себя. Ненавижу себя за то, что вообще когда-то ввязался в это дерьмо, невзлюбив Андрея. Заставить Андрея подняться с дивана оказывается не так уж сложно. Жанна находит его куртку и выносит сумку с вещами. Он не сопротивляется. Послушно одевается, завязывает шнурки на кроссовках, обнимает подругу на прощание — и все это механически, без эмоций, с абсолютно пустым взглядом. В машине он заговаривает только раз — просит закурить. Но у меня нет сигарет да не было никогда, поэтому я лишь отрицательно качаю головой. Я даже не могу понять, устраивает ли его новое место проживания или нет. Он безучастно оглядывает мою квартиру, просторную и светлую, благодарит коротким «спасибо» и вновь принимает то же положение, что и раньше. Не раздеваясь падает на кровать в комнате для гостей, где раньше всегда останавливались родители моей бывшей жены, и прячется под одеялом. Я не хочу оставлять его одного — все-таки чувствуется ответственность за чужую жизнь. Но и просидеть весь вечер рядом с его кроватью тоже не кажется мне правильным. Все решает звонок с работы. Ну никак без меня дела не идут. Несколько минут я стою над безучастным Андреем, потом прошу его не наделать глупостей, пока меня не будет, и все-таки уезжаю.