Even Darkness Must Pass

Как оказалось, Тони воспринял его предложение очень серьёзно. Он организовал сначала отдельную встречу со Стивом, а потом общий командный сбор, на котором объяснил, что происходит. После того, как они всё обсудили, было принято решение ничего не говорить Марии, и Тони недвусмысленно дал понять, что все должны держать свои рты на замке и даже думать забыть о дружеских поддразниваниях, традиционно преследующих новую пару. Именно поэтому никто не осмеливался комментировать происходящее, если Мария и Тони вдвоем кооперировались за спиной Баки, заплетая ему косы во время киноночи или когда Тони и Баки безустанно улыбались друг другу в то время, как они все втроем валялись на диване в общей гостинной. К слову говоря, никто не только не дразнил их, но и вообще ни слова не говорил о маленьких умилительных сценах, которые всем время от времени доводилось наблюдать. За закрытыми же дверями это была совсем другая история – Стив не раз утягивал его на радостях в свои медвежьи объятья. Каждый раз при этом он говорил, как сильно гордится Баки. Баки же наблюдал за Марией все больше и больше – ему даже выпал шанс увидеть ее непослушное поведение несколько раз, но в целом он не мог представить себе лучшего ребенка. Он, конечно, понимал, что его мнение было предвзятым, но эта предвзятость была вполне оправдана. Основную часть родительского долга, конечно же, выполнял Тони, при этом делая все, чтобы Баки мог участвовать в ее воспитании как можно активнее. Баки узнал, насколько одиноким было детство Тони, как сильно Говард давил на него и заставляя чувствовать себя недостаточно хорошим, после чего резкое окончание их разговора за ужином у Стива, прошедшего по ощущениям лет сто назад, внезапно обрело резонное объяснение. Было очевидно, что Тони делал все, чтобы детство Марии было счастливее, чем его собственное. Из-за этого у него была привычка постоянно сомневаться в своих методах воспитания, особенно когда дело касалось ее «внеклассных» занятий и обучения. Она была настолько интеллектуально развитой для своего возраста, что временами это пугало – как его самого, так и Тони. Тони при этом еще и переживал, что ее интерес к науке и робототехнике был не искренним, а желанием угодить ему. – Я слишком сильно давлю на нее, да? – Тони задавал ему этот вопрос слишком часто. – Разве она сейчас не должна играть в куклы? – Тони, она сегодня потратила четыре с половиной часа на то, чтобы подробно рассказать мне о том, как она собирается построить зоопарк на Луне, – однажды сказал ему в ответ Баки, запуская пальцы в его волосы. Они тогда лежали на диване после длинного и тяжелого дня. – И бо́льшую часть ее рассказа составляло радостное описание двенадцати типов роботов, которые ей нужно изобрести, чтобы достичь своей цели. – Ты же скажешь мне, если… Баки поцеловал его, не давая закончить свою мысль. – Она счастлива, Тони. Ты отлично справляешься. – Но если что-то пойдет не так, ты же скажешь мне, правда? Тони выдохнул и расслабился, когда Баки ответил ему «да» и поцеловал его снова. – Я никому не позволю причинить ей вред, Тони. Особенно тебе. Баки чувствовал, что его любят и что ему доверяют, зная, что Тони ценит его вклад в заботу о Марии. Это заставляло его ощущать себя частью их семьи, даже несмотря на то, что он каждую ночь проводил долгие одинокие часы в собственной кровати, чувствуя себя покинутым и одиноким, находясь так далеко от тепла их дома. В общем, все было хорошо. Баки не мог вспомнить времени, в котором он чувствовал себя так же счастливо. Они крали друг у друга поцелуи, стоило Марии выйти из комнаты, а когда она была уложена в постель к концу вечера, целовались часами как возбужденные подростки. Брюс, добрая душа, пару раз в неделю сам вызывался посидеть с Марией. Он делал это, чтобы у Тони и Баки была возможность сходить на настоящее свидание, но они вместо этого бежали в спальню Тони, где делали все, чего им хотелось, пока квартира была в их распоряжении. Несмотря на то, что мужчины ему нравились так же сильно, как и женщины, он до этого по-настоящему был только с женщинами, по крайней мере до войны. После призыва он встречал мужчин таких же, как и он сам, или, по крайней мере, так же заинтересованных в том, чтобы разделить с ним минуту удовольствия во время того ужаса, в который превратилась их жизнь. Во время войны было некогда заниматься любовью. Были лишь случайные встречи – мгновения, неожиданно приходящие и незамедлительно ускользающие. С Тони все было иначе. У него были часы, чтобы рассматривать, изучать, открывать и завоевывать. Тони был его первым во множестве вещей, но никогда ни к чему не принуждал его. Он довольствовался тем, чем Баки мог поделиться, и отвечал теплом и благодарностью, когда Баки просил дать ему чего-то нового, чего-то большего. Тони баловал его как мог, делая все, чего бы он не пожелал, пока его словарный запас не уменьшался до «Тони» и «сильнее», при этом не переставая шептать ему на ухо всякие милые глупости до тех пор, пока Баки больше не мог этого вынести. Тони всегда знал в какой момент ему нужно дать то, чего он просит, толкаясь в него сильно и глубоко, пока Баки не разваливался на части, кончая и выкрикивая имя Тони. – Meleth e-guilen, – выдыхал Тони, откидывая голову назад, когда сидел на Баки верхом, а Баки любовался его кожей, сверкающей от пота в темноте, думая о его вкусе, о его запахе, и горячий жар разливался внутри него каждый раз, когда слова на эльфийском соскальзывали с языка Тони. Как истинный безнадежно влюбленный романтик, Баки учил эльфийский, пока не научился говорить все, что хотел бы сказать. Чаще всего он говорил «Melithon le anuir», и как могло быть иначе. Он не мог представить себе жизни, в которой он бы не признавался Тони в том, что будет любить его вечно. Секс был невероятным, но, опять же, для него всё было невероятным. Единственным, что омрачало его в эти дни, была необходимость расставаться. Он хотел знать, каково это – засыпать и просыпаться рядом с Тони. Хотел быть рядом во время каждой сказки на ночь, каждой истерики и ночного кошмара, быть рядом как во все плохие дни Тони и Марии, так и во все хорошие. Мысль о том, что он вынужден покидать их, была невыносимой, и он ужасно скучал, оставаясь один. Это, по его мнению, было ужасно эгоистично. – Hin lín luin sui venel laer, – сказал ему Тони однажды утром, кусая свой сэндвич. Он улыбнулся Баки и растянулся на покрывале, которое было предназначено специально для их пикников. – Что это значит, папочка? – Это значит, что глаза Баки голубые как летнее небо, – пояснил Тони, заставляя Баки краснеть. – Его глаза очень красивые, – согласилась Мария. – Хотела бы я, чтобы у меня тоже были голубые глаза. – Меня бы расстроило это. Мне нравятся твои карие глаза, – ответил ей Баки, меняясь с ней коробочками сока. – Они напоминают мне о твоем отце. Мария внимательно смотрела на него несколько секунд. – Ты влюблен в папу? Баки замер, как перепуганный олень в свете фар, трубочка зависла где-то на пол пути к его рту. Он не был уверен, как правильно поступить и бросил взгляд на Тони в поисках подсказки, обдумывая как ответить так, чтобы и сказать правду, и не выдать их отношений. Но… но Тони кивнул ему. – Я очень сильно люблю его, – ответил он, чувствуя легкое головокружение, заставившее все мысли покинуть его голову. Мария улыбнулась и посмотрела на своего отца. – Папочка, – прошептала она, и ее широко раскрытые глаза светились от радости. – Ты слышал это? – Слышал, кексик, – ответил он, изо всех сил стараясь не смеяться. – Я тоже очень сильно люблю Баки. И знаешь, я хотел бы узнать, как ты отнесешься к тому, что Баки может переехать к нам? Мария вздохнула, ее голова резко мотнулась, чтобы посмотреть на Баки, повернулась обратно к ее отцу, а потом снова к Баки. – Ты будешь жить с нами? – с надеждой спросила она. – Дай ему время подумать… Баки прервал Тони. – Ага, буду. Но только если ты не против. Если ты скажешь нет, я все еще буду рядом в любое время, так что можешь подумать, прежде чем отвечать. Мария посмотрела на него так, как будто бы он сказал самую глупую вещь на свете. – Ты должен переехать прямо сейчас, Баки, – настояла она, и начала подпрыгивать верх-вниз, а потом нетерпеливо повисла на руке Тони. – Папа, скажи ему! – Так значит ты не против? – притворился дурачком Тони. Мария топнула ногой и Баки поднял ее на руки, целуя в щеку, а за ними на ноги встал и Тони. – Давайте вернемся домой, – сказал он, и Баки, сентиментальный до мозга костей, с трудом заставил себя сдержать слезы.