Зёрна граната

      Вот я ухаживаю за пока одиноким гранатовым деревом своего сада, высаживаю в плодородную землю лекарственные травы, просто красивые цветы, кусты и деревья — всё, что взбредёт в голову. Вот создаю реки, ручьи и фонтаны с красноватой водой и слушаю трели неизвестно откуда взявшихся птиц, стрёкот кузнечиков, шорох зверей в высокой траве. И вот я прикрываю глаза, чтобы в следующий миг открыть их посреди улиц пугающе огромного города.       Я бегу, то и дело спотыкаясь и едва не падая на каменные плитки мостовой. Вокруг только различные оттенки серого — я словно в каменном мешке. Чувства безысходности и одиночества давят, заставляют задыхаться. Кажется, проходит настоящая вечность, прежде чем я выбегаю на оживлённую улицу. Люди в блёклых одеждах — они все словно скрыты от жизни толстым слоем пыли, а ещё для меня они настоящие великаны, которым я и до коленок не достаю. Крик ужаса застревает в горле, и из него вырывается только слабый сип.       Что происходит?       Стоит только попытаться вспомнить, почему я тут, как мягкая волна из воспоминаний окутывает сознание. Я — Хана, мне четыре, сбежала из детдома, потому что туда пришли страшно пахнущие люди. Я — Дарья Даниловна Гончарова, семьдесят девять лет, погибла от сердечного приступа в салоне дорогущей иномарки в компании двух горячих молодых парней. Да, я была бодрой старушкой!       Так и не определившись, смеяться мне или плакать и на какой из, аж целых двух, слогов имени ставить ударение, успокаиваюсь. На смену ужасу приходит любопытство, к тому же осознание того, что я на мели и кроме потрёпанной весенне-осенней одежды, на мне в моём распоряжении кукиш с маслом, будит жажду деятельности.       С этим нужно что-то делать!       Ну, не в переходе же петь, у меня ведь…       Я могу петь. Петь!       Стоп! Хана! Страшно пахнущие люди! Я сбежала, но там же остались другие! Вместе с теми опасными людьми! Их нужно спасти! Только как? Воспитательница меня же не послушала, и другие взрослые слушать не станут!       — Помо… — рот надёжно закрывает чужая ладонь. Внутри, в районе желудка, вспыхивает диким жаром нечто, по телу разливается волна непонятно чего и вырывается из него, откидывая от меня опасность и заставляя чудовище оцепенеть, разбивая ближайшие стёкла, раскалывая камень. На меня наваливается непреодолимая сонливость, глаза слипаются, и я оседаю на землю.       Меня съедят, если я останусь тут! Нужно убежать как можно дальше от плохих людей! Нужно…       Вспышка света сменяется мраком забытья. ***       Тога удивлённо смотрит на своего старшего брата, для молодого охотника он всегда был примером для подражания, Тоге казалось, что у него нет слабостей. Эта идеальность порою приводила Тогу в бешенство, но видеть, как сейчас на его глазах Дайчи курит и методично напивается разбавленным спиртом — дико и страшно. Тога надеется, что брат пьёт разбавленный спирт, хотя, даже стоя у открытой в десятке шагов от него двери, слышит хорошо узнаваемый запах.       Привычного взгляду порядка нет ни в комнате брата, ни в его внешности. Спальня просто кричит о том, что недавно в ней проходил обыск. Сам брат сидит на полу, без пиджака и жилетки, в помятой, кое-где испачканной в пыли белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, на стуле рядом с ним, помимо полупустой литровой бутылки с прозрачной жидкостью, лежат какие-то фотографии и письмо.       — Что случилось?       — Праздную, — жутко усмехнувшись и не поморщившись, брат делает очередной глоток из стакана.       — Что?       — Что сбежал от ответственности. Окончательно, — кажется, его брат немного сошёл с ума.       — Онии-сан, что за чушь ты несёшь? — брат затягивается сигаретой, тушит в её в стоящей на полу переполненной пепельнице, достаёт новую сигарету из полупустой пачки, прикуривает с помощью спичек.       — Прочти письмо, взгляни на фото.       Тога с нехорошим предчувствием берёт в руки надорванный конверт без каких-либо опознавательных знаков и надписей на нём, достаёт сложенный лист бумаги, на которым красивым размашистым подчерком было выведено несколько предложений:       «Привет, мой охотник, что так и не смог меня поймать.       Знаю, тебе это покажется странным, но младенец, что сейчас лежит перед тобой в плетёной корзинке, твой. Я дала ей имя Хана. В ней слишком мало от вампира, чтобы выжить среди нас, позаботся о ней».       Вернув послание в конверт, Тога взял первую попавшуюся фотографию. На ней присутствовало несколько дети из младшей группы детского дома, эмблема которого присутствовала у них на одежде. Внимание молодого охотника сразу привлекла хмурая трёхлетняя девочка. Наполненный жгучей обидой взгляд, казалось, был направлен именно на него, Тогу. Карие, с заметным красноватым отливом глаза, черные, как смоль, торчащие в разные стороны короткие волосы…       — Цвет кожи определённо твой, у вампиров она обычно светлее, а у этой малявки…       — Она любила солнце и не могла усидеть на месте и полминуты, — зажмурившись и приложив почти пустой стакан ко лбу перебивает брата Дайчи. — Несколько вампиров класса D сбежали из-под надзора, кому-то из них в голову пришло взять детей из детдома, чтобы утолить жажду. Хана их почуяла, попыталась предупредить взрослых, но они её не послушали, и она сбежала. Таких маленьких детей за территорию не выводят, города Хана не знала, но добраться до оживлённой улицы успела. По словам очевидцев, стоило вампиру поймать её, как его откинуло от девочки и парализовало, по всей округе побило стёкла, треснула мостовая. Хана стала оседать на пол, а потом тусклая вспышка, сопровождающаяся громким хлопком, напоминающим выстрел, и от неё не осталось даже горстки праха.       Отодвинув от себя стакан и открыв глаза, брат одним махом допивает его содержимое, затем снова наполняет до краёв, пьёт словно воду, жадно курит. Тога только после этого начинает осознавать, что девочка с фото действительно была его племянницей. Дочерью какой-то вампирши и его брата, который предпочел забыть о ребёнке, сдав его в приют.       Тога возвращает письмо и фотографию на стул. Нервы младшего брата не выдерживают, он хватает Дайчи за грудки и начинает трясти, припоминая при этом все ругательства, какие только слышал в своей жизни.       Только разве этот бессильный гнев может хоть что-то исправить? ***       Пробуждение после феерического побега сразу не задалось. Тело болело и отказывалась слушаться, будто ему все семьдесят, а не скромные четыре; лежала я на спине и на чем-то крайне твёрдом и неудобном. Глаза открывать не хотелось, но пришлось. Полная луна во всей красе предстала передо мной, не успевшие обзавестись листьями зловещие лапы деревьев скребли по звёздному безоблачному небу. Ледяной ветер метался между ними бешенной собакой, тихо завывая, поскуливая. Логика отказывала, зато воображение работало на все двести процентов, но от надвигающейся истерики спасти не могло.       Полная луна. Пустой парк. Я на скамейке. Видимо, съев весь детдом вместе с воспитателями и директрисой, «люди со страшным запахом» лопнули от жадности. Какое-то иное объяснение в голову приходить отказалось. Хотя какая логика?! Мне четыре! Я чувствую себя на четыре! Я выгляжу соответственно этому возрасту! Но мне не четыре! Я помню более семидесяти лет другой жизни! Без всякой мистики и прочей ерунды! Там стёкла не взрывались от непонятно чего! Глаза людей красным не полыхали! И уж точно каннибалов на нюх я определять не могла!       Совсем рядом со мной раздаётся жуткий рык. Испуганно замираю. Рык повторяется с какими-то жалобными интонациями. От желания что-то покушать сводит желудок. Сажусь на скамейке, притрагиваясь к животу. Не зверь. Но по ощущениям желудок сожрёт меня раньше, чем наступит утро и в парке появятся первые взрослые.       Терпения и благоразумия хватает только на три минуты ёрзанья на скамейке (интересно, а почему я не мёрзну?), а потом… Гуляй, рванина, пока не сожрали! И пусть мне сегодня повезёт и меня услышит тот, у кого хватит сил меня спасти от ночных монстров!       — У нас, у голодранцев, с лютней за спиной,       Девиз не очень сложный, а очень простой:       «Желудок твой стремиться тебя же сожрать?       И на постой никто не хочет без платы пускать?       Из всех богатств на свете лишь лютня за спиной?       Бог любит за… голодранцев! Пой, пока в силах! Пой!»       Бог любит голодранцев! Пой пока в силах! Пой!       Мой звонкий и на удивление сильный голос далеко разноситься в ночной тиши парка вызывая в душе чистый ничем не замутнённый восторг. Слова сами складываются в песню в стиле бродяг менестрелей, не очень складную на слова, но так радостно слетающую с губ, что это становиться абсолютно неважно.       У нас, детей дороги — ни суммы, ни тюрьмы,       Любимых в каждом городе штуки по три.       Ни денег, ни почета, даже славы не видать.       Толпа мужей ро… почтенных мечтает забодать.       И что же мне прикажете творить с такой судьбой?       Бог любит за… голодранцев! Пой, пока в силах! Пой!       Бог любит нас, засранцев! Пой, пока в силах! Пой!       Луна в небе перестаёт казаться чужой и зловещей. Подумаешь, полная, так и я же далеко не топ-модель, к тому же, у неё, как и у любого бродяги, бывают как дни поста, так и изобилия. Стабильности, правда, побольше, да и бродить по небу, наверное, интересней, но та же бродяжья душа — на одном месте к небу вовек не приклеится. Да и ветер не бешеный, просто на месте сидеть для него — настоящая пытка, а деревья — добрые дети любящей матери.       То, что на голос может кто-то плохой из темноты выйти, так и кто-то хороший может сделать тоже самое! Это как в том анекдоте про блондинку и возможность встретить на улице динозавра — шансы 50/50.       У нас, у голодранцев, с лютней за спиной —       Весь мир, не яд, не патока — дом нам родной.       Пусть чрево с голодухи радо и гвозди сожрать,       И просто так никто не пустит к себе на кровать       Ни железных, ни бумажных денег нет за душой…       Бог любит голодранцев! Пой, пока в силах! Пой!       Бог любит нас, засранцев! Пой пока в силах!.. *       — Ой! — заканчиваю я своё сольное выступление, натягивая свою вязаную шапку на глаза. Мальчик старше меня на несколько лет пахнет так, что с губ, почти не затрагивая сознание, слетают слова. — Я невкусная. Честно-честно! Нет, конечно, меня ещё никто не кусал. Я такого по крайней мере не помню…       — Я не буду тебя есть, успокойся, — слышу голос этого страшного существа.       — Канаме, почему ты так внезапно убежал… — появляется еще один страшно пахнущий субъект, с тонким писком я прячусь за мальчиком. По запаху он страшнее, чем появившийся из темноты дядька, и он обещал меня не есть — идеальное укрытие…       Вырасту точно изобрету прибор для стирания памяти, чтобы не помнить этого трусливого и крайне глупого маневра, если выживу. И если дорогу обратно в приют найду, потому что нигде и никому в ином месте я не нужна. И то, если там кто-то выжил после прихода людей со страшным запахом, а так…       В голове всплывают яркие картинки возможного бродячего будущего: ночевки в коробке под мостом или как сегодня на скамейке в парке, борьба с котами и собаками на помойке за черствый кусочек хлеба, вечное бегство от злых полицейских, готовых сдать меня в колонию для малолетних преступников, и, конечно же, вечная игра в кошки-мышки с самими этими малолетними преступниками.       «Хана, в этот раз ты ушла от нас, но следующего раза не будет. Хана, мы заставим тебя работать на нас и играть на скрипке одни и те же песни, пока ты не состаришься и не умрёшь! А все деньги, что ты заработаешь, ты будешь отдавать нам» — как наяву слышу я слова гоповатого чернокожего главаря банды с дредами и рядом золотых зубов.       Мой рёв перекрывает разговор между двумя незнакомцами, из которого я и слова не слышала, уйдя в свои печальные фантазии.       — Хана, — останавливает меня страшный мальчик. Замолчав и пару раз недоумённо моргнув, осознаю, что реветь мне больше не хочется, а вот затаившийся было желудок…       Рррауррраууууу!       От стыда хочется провалиться под землю. Желание не исполняется — земля, по-видимому, против. А жаль. Интересно, а если мальчик скажет «желудок», то он просто замолчит, или мне есть перехочется? И можно ли мне за него прятаться дальше, или нужно бежать без оглядки?       Нет, если он сказал, что есть не станет, значит не станет, хотя бы ради собственной безопасности побоится заразиться внезапно проклюнувшейся глупостью. Девиз «слабоумие и отвага» точно не для него, но можно же и не для еды «того». Тюк по маковке и под лавочку. Мне же, как тому котёнку, много, чтобы «того» и не надо. Меня же даже искать никто не станет, а если найдут, то…       Свет перед глазами меркнет. ***       Когда Харука с Канаме возвращались с одного из приёмов, сын внезапно потребовал остановить машину и стремительно кинулся куда-то в сторону местного парка. Последовав вслед за ним действующий глава рода Куран с удивлением обнаруживает с Канаме девочку, не старше их Юуки**. Она с испугом в тёмно-карих глазах с заметным красным отливом смотрит на Харуку и одновременно с этим будто бы не видит его.       — Канаме, почему ты так внезапно убежал?       — Я услышал, как она пела, — отвечает Канаме. — Голос показался мне… знакомым.       — Странно, — мужчина хмуриться, переводит взгляд на странного ребенка, и девочка тут же начинает реветь — совершенно беззвучно для него, но явно не для Канаме.       — Хана, — зовёт он её, страх уступает место удивлению и любопытству, но затем она снова начинает хмуриться, в глазах скапливаться слёзы, а губы дрожать, предвещая новую порцию слёз. В один миг её глаза стекленеют, и она падает на землю. _____________________________________ *стихи мои, музыки пока не наблюдается, есть только мелодия в моей голове. ** По данным из манги Vampire Knight: Memories процесс беременности вампиров длиться от 2 до 5 лет, в это время на публике женщины стараются не появляться из-за того, что испытывают двойную жажду (свою и ребёнка), когда Канаме впервые видит Юуки, то на вид ему можно дать все десять, ему явно больше четырёх-пяти лет, потому что в 28 главе манги когда с ним знакомиться Ханабуса (4 года в пересчете на человеческое летоисчисление) и Ко, выглядит он младше, чем в том моменте, когда берёт сестру на руки, к тому же, вампиры вроде как взрослеют медленнее людей. Так что Юуки хоть уже и родилась, но до резни, которую устроил Ридо дело не дошло. Вспомним же о том, что воспоминания Канаме себе блокировал на время роста, впрочем, каким образом, манга умалчивает. Еще манге есть фраза примерно такого содержания, что искру привязанности, живущие долго, чистокровные сами раздувают в неукротимое пламя, словно бы наказывая себя за что-то. Поcле повторного прочтения манги сложилось четкое ощущение, что Канаме Юуки любила скорее, как брата, и во многом её чувства к нему основывались на привычке, благодарности и пресловутом «так будет правильно», а вот Зеро именно как парня, Канаме пил её кровь, он видел её душу, и обнаружив такой сюрприз от Юуки и решился отпустить её, а почему так кардинально и быстро, так чуть позже просто бы не смог, а убил Зеро (поплачет пару тысяч лет — перестанет, всё время мира у них в распоряжении). Иных причин творить, то, что он начал творить как-то на ум не приходит. Есть возражения, на эту тему, рада буду прочитать их в комментариях.