Зёрна граната

      Юуки никогда в жизни не покидала дома, здесь, в его пределах было всё, что ей нужно: мама, папа, Канаме-онии-сама, а какое-то время назад появилась и Хана-тян. Сначала Юуки не позволяли её увидеть, но потом папа привёл девочку в комнату к дочери и сказал, что Хана-тян человек. Это было странно, потому что девочка была почти такой же, как и она. Ей не нравилось спать, и тоже хотелось побывать в тех местах, о которых рассказывал Канаме-онии-сама.       Какие-то различия между ними маленькой принцессе клана Куран казались нереальными, а какие-то удивляли и радовали. Хана-тян знала много игр, забавных историй и добрых сказок, с ней было интересно. Девочка-человек скучала по солнцу, и для того, чтобы чувствовать себя хорошо, ей хотя бы раз в неделю нужно было провести под его светом, еще она почти совсем не пахла* и совершенно не казалась вкусной. Юуки готова была часами напролёт слушать, как поёт Хана-тян.       Единственное, что расстраивало маленькую принцессу, то, что девочка-человек грустила по людям. Нана, Модока, Мичиру, Кентаро, Татстуки… Там, за пределами дома, у её подруги было то, без чего она грустила. И это вызывало странное жгучее чувство внутри, название которого Юуки не знала.       И сейчас Хана-тян смотрит на огонь в камине и опять грустит. Скоро рассвет, мама уже уснула в кресле под звуки голоса девочки-человека. Этой песни Хану-тан научила Нана, которую ту научила петь её пропавшая мама. Юуки это казалась не честным.       Natsuhiboshi, naze akai?       Yuube kanashii yume wo mita.       Naite hanashita.       Akai me yo       Нет, когда Юуки окликнет девочку-человека, та перестанет грустить, только… Хана-тян — единственный друг Юуки, но для Ханы-тян — Юуки не единственная. Так нечестно!       Natsuhiboshi, naze mayou?       Kieta warashi wo sagashiteru       Dakara kanashii yumewo miru**       — Юуки-тян? Что с тобой? Ты как-то странно себя ведёшь… Юуки! Кх…       На вкус Хана-тян оказалась намного вкуснее, чем на запах.       — Кхе…урихх… Кх… ***       Просыпаться тяжело, в веки будто кто-то песка насыпал. Я — Сахара, та пустыня, по которой бродят верблюды, и жаркое-жаркое солнце в выгоревшем почти добела небе кажется жестким и чужим. Нежные руки гладят меня по голове, голос, напоминающий журчания ручейка, просит проснуться.       Открываю глаза. Женщина с вьющимися изумрудными волосами и солнечными глазами приподнимает мою голову, давая утолить жажду чистой родниковой водой. Мне достаточно одного маленького глотка, чтобы иссушающий жар отступил. Женщина, взглянув на оставшийся почти полным кубок, облегченно улыбается, отставляет его в сторону и со слезами на глазах целует меня в лоб.       — Ксана, — странно коверкая моё имя, говорит она, отстраняется, гладит по руке. Нет, она сказала не имя, это видно по её глазам.       Я хочу спросить о том, кто она, почему спасла меня, но моей головы касается кто-то ещё. Поднимаю взгляд, встречаясь с глазами цвета грозового неба, краем глаза замечаю бело-синюю шелковую волну волос, сурово нахмуренные брови. След от укуса на шее. Сердце сжимается и ноет, догадка о том, кто мог его укусить, вызывает страх. Это…       Меня обнимают, я словно оказываюсь в защитном кольце, и страх и печаль отступают.       — Живи.       Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух.       — Живите и процветайте, — шепчу, вкладывая в каждый звук все эмоции, что бушуют в сердце и душе. В ответ слышу переливчатый смех и преувеличенно трагичное причитание, в котором слышится радость. Мягкое родное присутствие исчезает, тает, словно утренний туман. Пытаюсь вспомнить, что было вчера, но… «-… Пожалуйста, я буду…       — Нет, Хана-тян.       — Если… если ты это сделаешь, то больше меня никто не услышит!       — Так будет лучше для всех…»       Голова едва не трескается от боли, и я со стоном опускаюсь на подушку, жмуря глаза. Ладно, начнём с простого. Кто я?       — Хана… — говорит кто-то рядом прокуренным голосом. Хм, разве я выбирала помощь зала, а не 50/50? У меня там ещё один вариант имени должен быть. Кажется, меня звали Дар… — Хана, доченька…       — Ктоооо?! — подскакиваю на кровати с воплем раненного в самый филей динозавра, открываю глаза и пялюсь в ту сторону, откуда исходил голос. Изрядно помятый, будто с дикого перепоя, взрослый вызывает естественное желание залезть под кровать в компанию к подкроватному монстру — с ним мы по крайней мере знакомы, а этого типа я вижу первый раз в жизни.       Жмусь к спинке кровати и пытаюсь просчитать пути отхода. Взрослый, крайне подозрительный, если он предложит конфету — заору. Меня так просто голыми руками не возьмёшь!       — Хана… — взгляд синих глаз с ярко выступающими на белке капиллярами вызывает смутное ощущение, будто я его по самому дорогому раскалённой кочергой залепила. Кстати, а откуда мне известно, какой должен быть у взрослого мужчины взгляд, если с ним такое проделать?       — Ну, допустим, Хана, а Вы кто будете, дяденька? — очень осторожно интересуюсь я.       — Твой отец.       — Точно?       — Точнее не бывает, — отвечает этот большой и какой-то пришибленный взрослый.       — Уверен? — не могу так сразу смириться с новым для себя фактом, окидываю его придирчивым взглядом. — Ты же на меня совсем не похож.       — А на кого похож? — спрашивает взрослый и получает мгновенно предельно честный ответ.       — На педофила, — мужчина давится воздухом, сипит, хрипло откашливается.       — Почему? — кое-как выдавливает из себя вопрос взрослый.       — Помятый вид, бегающий взгляд, синяки под глазами, щетина, лихорадочный румянец и испарина на лбу, руки трясутся, и ногти чуть ли не до мяса сгрызены. Сильный запах одеколона и то, что Вы стараетесь не дышать в мою сторону, наводит мысль о том, что Вы совсем недавно у-по-треб-ля-ли спит-ное, — стала перечислять очевидные вещи я, а затем указав на него пальцем выношу вердикт. — Вы — крайне подозрительный взрослый! К тому же у Вас добрый и виноватый взгляд! А каждый подозрительно добрый к ребёнку взрослый мужчина — педофил!       Дверь открывается, и в комнату влетает ещё один взрослый, и я скатываюсь на пол и прячусь под кровать.       — Что за… Эй! Я не такой страшный, чтобы от меня под кровать прятаться!       — Тебя, кажется, тоже приняли за педофила, — потерянным тоном говорит подозрительный кандидат в отцы.       — Кто?       — Он не прав. Мичи-нии-сан рассказывал, что взрослые мужчины, что одевают части женской одежды, опасны для мальчиков, а не для девочек, тоже называются на «пе», но как-то по-другому, — пытаюсь прояснить ситуацию я. — Боженька с неба, конечно, присматривает за детьми, но не всегда может успеть спасти, потому что он один, а нас много. Так что… мне и тут под кроватью неплохо.       — А ну вылезай! — начинает говорить мужчина в розовом фартуке в белую ромашку, у него даже тапочки — и те розовые и пушистые. — Что за поведение? Разве так должны себя вести хорошо воспитанные девочки?       — Хорошо воспитанные девочки по чужим кроватям не валяются! Так что я веду себя так, как и должна себя вести плохая! — кричу в ответ.       — Это твоя кровать!       — Не ври!       — Не вру, сам для тебя ходил покупать! — высовываю из-под кровати голову, окидываю взрослого крайне скептическим взглядом, усмехаюсь, выразительно кхекаю, как это нас учил делать Мичи-нии-сан, и прячусь обратно. Около минуты ничего не происходит.       — Ах ты, мелкая пакость! А ну вылезай, я тебе сейчас уши надеру! — вопит взрослый в розовом фартуке и явно собирается вытащить меня из-под кровати самостоятельно, но его останавливает другой. — Пусти, Дайчи! Этой неблагодарной девчонке точно нужно вымыть рот с мылом, чтобы больше не смела говорить такое!       — Тога, прекрати, ты только еще больше пугаешь Хану-тян, — в голосе представившегося моим отцом взрослого лязгает металл. Я высовываюсь из-под кровати.       — Если взрослого в розовом мне не надо будет называть «мама», то я вполне могу согласиться с тем, что была не права и ты можешь быть моим отцом, — крайне серьёзно сообщаю я взрослым результаты своих размышлений.       У мужчины в фартуке начинает дергаться глаз. Надеюсь, мы с ним поладим, и он не станет вести себя, как злая мачеха из сказки. Мичи-нии-сан, конечно, рассказывал, что лучшее средство от злости мачехи — топор, но как его использовать, чтобы обратить злую мачеху в добрую маму, объяснять почему-то не стал. ***       Хана уснула, крепко вцепившись своими мелкими ручками в рубашку Тоги. За несколько часов бодрствования этого маленького чудовища Тога успел всей душой возненавидеть неизвестного ему Мичи. Стоило только Хане с умным видом говорить: «Мичи рассказывал, что…», и у Тоги начинал дергаться глаз, потому что дальше она начинала говорить такое… такое!       — Знаешь, а в детстве ты вёл себя также, — с грустной улыбкой на грани шепота говорит Дайчи, — у тебя всегда и на всё было собственное мнение, которым ты спешил поделиться с окружающими, хотели они того или нет.       — Ну, она высказывает не своё мнение, а какого-то Мичи. Нет, ты только вдумайся, что он ей там понарассказывал! Она же маленькая девочка!       — Тссс! Не так громко, Тога, еще разбудишь Хану-тян, — молодой охотник нервно сглатывает и замирает, скашивая взгляд на племянницу, не заметив следов начала возможной катастрофы, облегченно выдыхает.       — Не пугай так, — тихо просит Тога, всматривается в спящее личико племянницы и нехотя замечает. — Она, когда молчит, даже начинает казаться милой.       — Она всегда милая, отото, — говорит Дайчи, освобождая рубашку Тоги от хватки дочери, бережно разжимая её пальчики. Забирает её из рук брата.       — Интересно, где она пропадала эти полтора года, прежде чем появиться на пороге нашей гильдии? — задумчиво бормочет Тога.       — Тога-отото, только ты и я знаем о том, что девочка из приюта, которая смогла откинуть от себя вампира класса D, парализовать его, а после переместиться неизвестно куда, и моя Хана — один и тот же ребёнок. В архивах гильдии нет упоминаний о том, что когда-либо у охотников рождались дети со способностями, присущими вампирам-аристократам. И я хочу, чтобы это и дальше оставалось так. Чудо, что именно я нашел её первый и никто другой из охотников её не увидел. Стоит кому-то узнать об её способностях, неважно кому, людям или вампирам, на неё начнётся охота. Ты так хочешь, чтобы её обратила в вампира какая-то тварь из чистокровных? — пронзительный взгляд брата не сулит ничего хорошего Тоге, если он посмеет хоть слово против сказать. Но и промолчать молодой охотник не может.       — Те, у кого она была всё это время, наверняка будут её искать. И ты не можешь, взять и…       — В этом мире мало кому выпадает шанс исправить свои ошибки. Свой я не упущу. Ты со мной или против меня? ***       Уже почти вечер, а его маленькая сестрёнка, драгоценная Юуки, только-только прекратила плакать и забылась тревожным сном в его объятьях. Мать и отца Юуки наотрез отказалась к себе подпускать, а всё потому, что…       Дыхание Юуки внезапно выравнивается, обрывая пошедший по новому кругу ряд рассуждений Канаме, краем глаза он замечает едва видимый силуэт рядом с ними на кровати. Повинуясь его желанию, плотные шторы на окнах спальни пропускают несколько солнечных лучей, которые делают силуэт ярче, дают возможность рассмотреть призрак незваной гостьи.       Привычная глазу картина — Хана поёт Юуки, перебирая волосы его сестры. Он не слышит ни звука. ***       Маленькая девочка горько-горько плачет и зовёт. Я иду на голос в абсолютной темноте, постоянно спотыкаясь и падая. Нахожу её почти на ощупь, перебираю волосы. Пою колыбельную, девочка засыпает и постепенно успокаивается под повторяющиеся два коротких куплета про летнюю звезду.       В темноте появляются несколько солнечных лучей, позволяя рассмотреть ту, что так горько плакала. Она кажется мне знакомой, но вот вспомнить я её никак не могу.       Кто она? Как её имя? Почему мне так плохо из-за того, что она плачет?       — … Почему ты потеряла свой путь, Летняя Звезда?.. — на глаза наворачиваются слёзы. У меня никак не получается вспомнить! Словно бы колючий комок появляется в горле, и мне становится труднее и труднее петь.       В темноте ярко вспыхивают горящие хищным красным светом глаза. Моё запястье оказывается в чьей-то железной хватке, и я просыпаюсь с воплем ужаса. Меня всю трясёт, я пытаюсь не шевелится, боюсь издать лишний звук, чтобы монстр из сна меня не нашел. Кто-то тёплый и большой обнимает меня, берёт на руки и начинает укачивать. Сковывающий меня ужас постепенно начинает отступать, и я начинаю реветь в голос.       — Тише, Хана-тян, тише. Это просто страшный сон, маленькая. Я тут, никто тебя больше не тронет. Тише-тише, всё хорошо, — уговаривает меня успокоиться «большой и тёплый».       — Красные глаза… там в темноте были красные глаза. А ещё девочка… Я знаю её, но вспомнить не могу… Мне так страшно… Так страшно… ото-са…- сквозь тихие всхлипы шепчу я, цепляясь за единственно живое существо, стоящее между мной и ночным кошмаром. — Я помню… как играла с Киоко и Наной… а потом я проснулась тут… И мне так страшно… ото-сан… Так страшно… Я не хочу ничего забывать… Почему они со мной так?.. Почему, ото-сан? ___________________________ *цветы граната не имеют запаха, что насчет самого плода, то его собственный слабый, свежий, чуть пряный аромат можно различить, только разломив (или разрезав) шкурку. **текст колыбельной Natsuhiboshi