Зёрна граната

      Люди знали, что в этом лесу им не место, но периодически лезли в него себе на погибель. Обращать людей против их воли — грех для чистокровного, но просто сдувать огоньки жизней слишком много возомнивших о себе смертных, разве в этом есть что-то плохое? Главе клана Оури, в котором стараниями времени и охотников остался лишь он, было не с руки даже задаваться вопросом о ценности жизни людей. Мнимой и крайне лживой ценности для чистокровного вампира его лет. Он насмотрелся на людей в достаточной мере, чтобы не иметь ни малейших иллюзий на их счет. Как можно ценить жизнь существ, которые сами неспособны ценить чужие?       Искать что-то ценное среди этой бурлящей нечистотами массы… Пару тысячелетий это было актуально, но то время ушло, как ушли вслед за ним и те, кого он когда-то любил. Оури остался. Он всегда оставался. Всегда выживал. Это только в беззаботном детстве, далёком и чужом словно горящие в небе огоньки звёзд, подобное могло показаться подвигом или достижением. Только тогда могло показаться, что если не пытаться любить кого-то как делают остальные, то жить будет проще. Что он не сломается в отличие от них утратив интерес к жизни после потери любимых.       Но время шло. Оно не умеет не идти. Не умеет не сыпаться прахом к ногам с каждой тысячей лет все глубже погребая под собой людей, вампиров, чистокровных… Его самого. Это против его сути. Всё меньше и меньше вещей и событий могли подарить ему какие-то чувства, жажда блекла вместе с окружающим миром.       И он не мог заставить себя влюбиться. Не мог испытать это незнакомое чувство. Слишком боялся, слишком медлил, слишком придирчиво выбирал достойную кандидатуру и… Опоздал.       После долгого вязкого, словно патока, сна его покинула даже память о собственном имени. Где-то в мире жила его чистокровная невеста, чувств к которой он так и не смог разжечь, но ему… Ему уже больше нечего было желать, кроме покоя и тишины. Но даже это было не доступно ему. Оури мог только продлевать своё существование не имеющие никакой цели или причины. И он его продлевал.       Люди притащили в его лес соловья, подстрелили, чтобы не рвался в небо. Примотали верёвками, прибили кинжалами к дереву. Вначале Оури и не знал, что это соловей, на вид человек человеком, по старой привычке следил за происходящим глазами волка, находясь в своей резиденции. В Оури даже ничего не колыхнулось при виде погибающего существа. В этом не было ничего удивительно или странного, всё было так, как он привык. Подобное он видел множество раз в своей жизни и как невольный участник, и как зритель, и как палач. Вампир собирался уйти, оставив человека в руках его судьбы.       Соловей запел.        Оури понравился звук его голоса, он замер, боясь спугнуть одним неловким движением этот удивительный миг.       Слушать голос, исцелять глупую пташку для того, чтобы продлить своё нежданное удовольствие ещё на несколько часов — это было более чем естественно для чистокровного. Ему это нравилось. ***       Если я думала, что моя смерть нелепа и чего-то более нелепого быть уже просто не может, жизнь преподнесла мне суровый урок. Я драла глотку, истекая кровью, и заранее оплакивала трагический финал. Вкладывала душу в песни, слетающие с губ! Я пела, как соловей из легенды, бросившийся на шип возлюбленной розы! Как Орфей! Я…       …       За всё это время ко мне один раз подошёл огромный наглый светло-серый волчара. Понюхал. Скривил морду. И ушел.       В голове стало пусто минут на десять. Осознать, что за хр… чудо творится вокруг, спустя и полчаса после обозначенных событий получается слабо, но я морально креплюсь. Тело почти не болит. Под коркой засохшей крови на лице и в плече, которое мне подстрелили, повреждений не ощущаю. Ладони ломит со страшной силой, но до трупа мне явно далековато. А с учетом того, как на меня отреагировал волк, ещё дольше, чем я успела себе на воображать. Я победитель по жизни, да!       — Сглазила, — печально выдыхаю я, когда перед мной опять появляется волчара. Его шкура ярко выделяется в ночном мраке. — Что тебе от меня надобно, чудо лесное?       Волк, который мог меня сожрать укуса за три, что и не удивительно, молчит. Только глаза неоново-голубые сверлят меня, словно два маленьких буравчика. В голове на миг вспыхивает образ поющей меня и странного мужика, кусающего в шею, после чего моя внешность меняется…       — Эй! Петь я буду, но вот вампиру меня скармливать не надо! — не могу сдержаться своего возмущения. — Мало того, что их не существует, так и я слишком люблю солнце, чтобы отказываться от него ради каких-то глупостей, вроде долгой-долгой и скучной жизни без него. Я же сойду с ума через десяток лет! И не надо на меня так скептически смотреть, я…       Морщусь от внезапно нахлынувшей головной боли. Вздыхаю. В голове яркой лампочкой вспыхивает идея.       — Я тебе определённо не нравлюсь как закуска, но в качестве живой музыкальной шкатулки вполне бы могла сойти. Только пара песен, и ты сам выгонишь меня из леса взашей, — на душе становится легко-легко.       Я пою под взглядом волка. Кажется, у меня из самой души начинает хлестать слепяще яркий поток, вторящий каждому звуку. Этого не может выдержать никто, у кого есть мозг и чувство прекрасного! Припоминаю самое жуткое и бессмысленное из всего, что приходит на ум. Поехали!       …        Попса — тролль в облике волка, счет 11:0 в пользу серого. Ладно, факир был пьян, и фокус не удался. Что у нас там на очереди? О, ками! Уже и солнце скоро над горизонтом появится! Сколько же я пою практически без продыху?       — Мне нравится твой голос, — раздаётся прямо над ухом, стоит мне только моргнуть. Из неоново-голубых глаз нарочито медленно отстраняющегося мужчины на меня смотрит… Пустота. Она кажется мне древней, как само время. Волком он как-то поживее воспринимался, или мне только так кажется?       — И поэтому я всё ещё жива, верно? — риторический вопрос повисает в воздухе, мужчина молчит. — Ты мог бы меня развязать?       Верёвки исчезают, боль в ладонях заставляет меня вскрикнуть. Непередаваемое ощущение крошащихся под моим собственным весом мелких костей рук. Шок. Удрученный вздох отшельника сопровождается ледяной волной неизвестно чего, проходящейся по моему телу. Хм, а я думала, что это просто ветер, а это оказывается… Магия?       — Искренне благодарю за помощь, — произношу я, сжимая и разжимая целые ладони и поднимаясь с земли. Осознание того, что рядом вампир, самый настоящий, почему-то вместо страха заставляет испытывать чувство дежавю.       — Спой мне.       Замираю. В голове пусто, а в душе и сердце поднимается целая буря из разных противоречивых эмоций. Я не знаю, что ему спеть. Совершенно. Он словно остов сгоревшего дома, осколок безвозвратно ушедшей эпохи, неприкаянный призрак. Даже у меня язык не повернётся назвать мужчину живым. Ну, разве что только живым мертвецом.       И он спас мне жизнь и есть пока не собирается.       Только все песни, что я знаю, слишком наивны и смешны для кого-то с таким взглядом.       Самое худшее в жизни — потерять надежду. Она заставляет раз за разом подниматься с колен. Раз за разом тянуться к теплу чужой души. Открывать сердце и оживать душу. С каждым разом идти навстречу кому-то становится трудней и трудней. В нём нет ни надежды, ни веры. Почему?       — Расскажи мне о своей катастрофе.       Я приду среди ночи, если так будет нужно.       Не знаю, найду ли подходящие строки,       Но обещаю, что буду внимательно слушать. ***       Спутанные, испачканные в крови волосы, глаза с красным отливом, редкая для людей грация движений… Наслаждаясь звуками голоса, сохраняя в памяти образ этого человека, он протягивает ему раскрытую ладонь, и тонкие хрупкие пальцы наивного соловья так естественно ложатся в неё, что это заставляет Оури вздрогнуть всем телом. Очнуться от мертвенного оцепенения безразличия.       Мир обрушивается на него разом, не жалея и не щадя. Запахи, ощущения, звуки обретают болезненную четкость. И это едва не сводит чистокровного с ума.       Но где-то есть тот дом, где мы всегда будем желанны,       А в этом доме тот, кто всегда нас поймёт и простит.       И где-то есть хирург, что сотрёт все эти шрамы,       И извлечёт все пули у нас…*       Вампир застывает, чувствуя медленно и словно бы нехотя начинающую усиливаться жажду крови. Жадно вглядывается в глаза замолкнувшей и попытавшейся вырвать свою руку из его хватки маленькой пугливой пташки. Оури чувствует силу, раскрывающуюся в ней диковинным цветком, она рвётся сбежать. Редкость среди людей, от которой, как он думал, его сородичи в своё неуёмной жажде не оставили даже жалких крох. Сокровище, что люди, не ведая, что творят, подарили ему.       — Ты так хочешь вернуться к людям? Неужели ты веришь в то, что тебя не тронут, если узнают о твоей силе? Не боишься стать маленьким подопытным зверьком? Каждый год дарить своё дитя новому отцу? Или подобные перспективы тебя только воодушевляют?       — Нет, но и быть съеденной желания тоже нет, — прекратив попытки вырвать руку, гордо вскидывает подбородок соловей. — И не говорить о том, что мой запах тебе не нравится. Таким взглядом на несъедобных не смотрят.       — Желать кого-то можно не только в качестве еды, — усмехается вампир. Глаза девушки испуганно расширяются, сквозь страх попавшего в капкан зверя прорываются гнев и отчаянная решимость. Сила в хрупком человеческом теле ревёт, пытается выйти на свободу, но так же, как и её хозяйка, не в силах хоть что-то противопоставить одному из чистокровных вампиров.       Взгляд, брошенный в сторону ещё не успевшего показаться над горизонтом солнца, неожиданно заставляет Оури напрячься. Сила чистокровного вампира непроглядно черным плащом накрывает их обоих, не позволяя ни одному солнечному лучу коснуться человека. ***       Кто был настолько глуп и наивен, что заказал в качестве спасителя древнего отшельника, а? Кто был настолько самонадеян, что строил из себя мифическую сирену, завлекая в свои сети случайного путника, древнего, как египетские пирамиды? У кого не хватило храбрости и ума по-тихому отправиться дальше навстречу новому рождению по Великой Реке Жизни? Кто цеплялся шаловливыми ручками за всякую х… пакость? Кто тут самое слабое звено?!       Хана Хане, как есть хана. Шикарные апартаменты без единого окна, молчаливые, словно статуи, слуги, а я могу лишь воинственно сверкать глазами, валяясь вялой тряпочкой на руках вампира. Внутри, как это обычно бывает после моих попыток учудить что-то волшебное, разрастается маленькая черная дыра, которая довольно обычно быстро исчезала, если я была под прямыми солнечными лучами. Но солнца нет. Ни единого лучика. Рядом только вампир, идея тяпнуть которого побольней с каждой секундой становится всё завлекательнее и завлекательнее.       Крыша улетает вдаль, хлопая черепичными крыльями. Избили и подстрелили? Фигня. Едва не умерла? Фигня. В своё логово принёс вампир, намекнувший на то, что жрать традиционным способ не собирается? Фигня. Но вот что мне делать с тем, что этот тип начинает мне казаться до одури вкусным?!       Кто я?!       Нервы сдают окончательно, и из глаз начинают тихо и печально катиться слёзы. Вампир (О, ками! Что у него с мозгами?! Он разве ничего не чует?!) начинает меня утешать, фактически подставляя открытую шею под мои зубы. По телу от правой стороны шеи словно расходится тонкая сеть электрических разрядов. Голова едва не разрывается от боли, смутные обрывки воспоминаний вопят о том, что в подобной ситуации я уже была. Только…       …Ощущение острых клыков пропарывающих кожу на шее и удивление, безмерное удивление и растерянность от осознания того, что именно происходит. Шум собственной крови в ушах заглушал, то как тонкая невидимая нить связывает два сердца, то как оба они меняются, становясь сильнее. То как яд укуса пробегает по венам жалящими разрядами молнии и утихает, прячется до поры до времени под ошеломляющим ужасом. Принцессу убьют если…       Воспоминание обрывается. Я сижу на коленях вампира, он утешает меня, гладит по голове, осторожно прижимает к своему телу. Его шея прямо перед моим носом. Только чуть-чуть вперёд двинутся и… По щекам вместо слёз начинают течь крокодильи. По логике, кусать вампира — смертельная ошибка. Последняя, которую я сделаю в своей жизни. Но как же эта сволочь вкусно пахнет! И какого фига он не чувствует опасности?! Почем никак не реагирует?! — Не знаю, кто я, но тебе определённо не стоило меня спасать… Прости, — дурея от чужого мощного густого, словно кисель, запаха, говорю таким голосом, что будь я по адекватней, мне бы стало мучительно стыдно. Полный нежности и скрытого обещания неземного блаженства, чувственный с лёгкой хрипотцой голос… Это вообще я говорю?! Точно?! — Прости… Тебе лучше сейчас оставить меня одну, пожалуйста. Прости…       Чуть провожу носом по шее, тихо наслаждаясь притягательным ароматом. Сила воли трещит по швам. Да ладно?! У любого нормального существа включился бы инстинкт самосохранения после таких внезапных перемен в поведении предполагаемой жертвы будущего сексуального насилия! Он его что, потерял или даже не находил?! Почему он продолжает меня утешать?!        — Прости…       Сидеть на чужих коленях становиться подозрительно неудобно. Определённо, у этого типа много лишней крови и вся идёт не туда, куда нужно!       Мгновенно удлинившиеся клыки входят в доверчиво подставленную мне шею. Кажется, божественно вкусная кровь исчезает ещё на языке, не успевая достигнуть горла. Тело вампира напрягается, чтобы безвольно обмякнуть в моих наливающихся силой руках.       Что я творю?!       Я отрываюсь от чужой шеи, шарахаюсь в сторону, запинаясь о собственные ноги, падаю на пол. Провожу по губам, с диким ужасом пялюсь на кровь. В теле ощущается подозрительная сытость и довольство. Ему всё норм. Ему по кайфу. Вампир не прочь повторить. Постой, санитар! Не тащи меня в дурку! Мой глюк не тот, что был вчера, Прошу, объясни этому придурку, Я Наполеон, но не торт, а колбаса…       Отставить панику!       Порыв поднять взгляд на вампира и убедиться в том, какую реакцию вызвал мой поступок, давлю, как таракана. Если я что-то смыслю в представителях мужского пола, то мне срочно нужно валить! Иначе, когда он придёт в себя, валить будут меня! И что страшнее, просто валить или валить и…       Миг, и я оказываюсь крепко прижата к телу вампира, чужое горячее дыхание опаляет шею…        Мама!       Больно бьюсь спиной об пол, замирая в узком крошечном пространстве чьего-то шкафа. Дышу загнанной ланью, пытаясь сообразить, что именно сейчас произошло и что мне за это будет. Слава яйцам (пасхальным, извращенцы), за шею вампир меня цапнуть не успел! Темнота совершенно не доставляет дискомфорта, видно всё, как днём, но это блаженное состояние проходит. Слишком быстро, я бы даже сказала. Кажется, я мало выпила крови, нужно было основательней…       О, божечки ж ты мой, о чем я только думаю! Нужно валить из чужого шкафа и выяснять, где я, а то будет очень обидно, если всё ещё в доме того вампира, которого я немного «того». Ох, чувствую себя так, будто сумела увести из табора цыган всех коней, перед этим заставив их позолотить мне ручку за гадание…       Почему я дурью маялась вместо того, чтобы свои способности развивать?! Почему?! ***       Последний из чистокровных вампиров клана Оури бесновался на руинах, оставшихся от его резиденции. Гнев, ярость, жажда мести, азарт, вожделение, тоска и обида жгли его изнутри, заставляли терять контроль над собой. Слишком давно он не испытывал столь ярких и чистых эмоций. С непривычки он тонул в них, упивался ими, как последний пропойца. Бушевал, разрушая всё, что, попав на глаза, вызывало хотя бы лёгкое раздражение.       «…Прости…» — звучит словно бы на яву голос соловья, заставляя вампира замереть и крепко, до скрежета зубов, сжать челюсти.       За сотни и сотни лет существования ему хочется узнать, какая именно на вкус кровь у кого-то конкретного. Вот только тонкая связь с собственной кровью, попавшей в её жилы, испарилась быстрее, чем он смог определить, где искать нежданный подарок Судьбы. А она ведь почти человек.       Краска смущения касается щек вампира, когда он кончиками пальцев прикасается к шее, там, где так недавно ещё оставались следы клыков девушки. Воспоминание о сладкой боли, лишившей его связи с реальностью, заставляет его дыхание снова стать непозволительно тяжелым и рваным, а сердце забиться с бешенной скоростью. Оури с его опытом не составило бы труда подавить свои эмоции, выжечь их дотла или взять под контроль. Чистокровный вампир мог очень и очень многое… Но не хотел.       Оури мечтательно улыбается, упивается каждым мгновением жизни, дышит ей полной грудью.       — Катастрофа… О какой именно мне стоит начать рассказывать первой? —задумчиво спрашивает Оури сам себя, морщится вспоминая одну досадную мелочь, хмыкает, возвращаясь к более приятным размышлениям.       Существование Сары Широбуки больше не вписывается в его планы. ____________________ *Flёur - "Расскажи мне о своей катастрофе"