Зёрна граната

      Неудачный выбор песни, неловкость и молчание. Канаме возвращается к своим бумажкам, а я пытаюсь читать. Множество вопросов так и зависло в воздухе. Я очень слабо представляю, как именно буду играть отведённую мне Канаме роль, но уточнять ничего не спешу, надеясь оттянуть этот момент как можно дальше. Слабая надежда на то, что славный сын рода Куран передумает, и у меня появится возможность завлечь в свои сети одну голубоглазую золотую рыбку в ближайшей перспективе, а не когда-нибудь в светлом будущем, всё еще теплится в моей душе. И он наверняка это прекрасно понимает, поэтому и не горит желанием продолжить разговор, ведь причин, почему я не могу быть вместе с Айдо, он так внятно мне и не объяснил.       Ставлю очередную книжку на полку, наугад беру другую, которая неожиданно меня увлекает.       «… Называть счастье высшим благом кажется чем-то общепризнанным, но непременно нужно отчетливее определить еще и его суть. Может быть, это получится, если принять во внимание назначение (ergon) человека, ибо, подобно тому как у флейтиста, ваятеля и всякого мастера да и вообще [у тех], у кого есть определенное назначение и занятие (praxis), собственно благо и совершенство (to ey) заключены в их деле (ergon), точно так, по-видимому, и у человека [вообще], если только для него существует [определенное] назначение. Но возможно ли, чтобы у плотника и башмачника было определенное назначение и занятие, а у человека не было бы никакого, и чтобы он по природе был бездельник (argos)? Если же подобно тому, как для глаза, руки, ноги и вообще каждой из частей [тела] обнаруживается определенное назначение, так и у человека [в целом] можно предположить помимо всего этого определенное дело? Тогда что бы это могло быть?..»       Хм. Была бы эта книга доступней написана, и цены бы ей не было, хотя, наверное, именно в этой сухой логичности и рациональности вся её прелесть. Ни розовых единорогов, ни призывов жить дружно, а четкие рассуждения о том, почему жизнь любого существа столь ценна. Красиво.       «…В самом деле, жизнь представляется [чем-то] общим как для человека, так и для растений, а искомое нами присуще только человеку. Следовательно, нужно исключить из рассмотрения жизнь с точки зрения питания и роста (threptike kai ayxetike). Следующей будет жизнь с точки зрения чувства, но и она со всей очевидностью то общее, что есть и у лошади, и у быка, и у всякого живого существа. Остается, таким образом, какая-то деятельная (praktike) [жизнь] обладающего суждением [существа] (to logon ekhon). {Причем одна его [часть] послушна суждению, а другая обладает им и мыслит}. Хотя и эта [жизнь, жизнь разумного существа] определяется двояко, следует полагать ее [именно] деятельностью, потому что это значение, видимо, главнее…»       Ха! Определённо, прежде чем изучать работы Фрейда и ему подобных, стоит почитать Аристотеля!       «…Если назначение человека — деятельность души, согласованная с суждением или не без участия суждения, причем мы утверждаем, что назначение человека по роду тождественно назначению добропорядочного (spoydaios) человека, как тождественно назначение кифариста и изрядного (spoydaios) кифариста, и это верно для всех вообще случаев, а преимущества в добродетели — это [лишь] добавление к делу: так, дело кифариста — играть на кифаре, а дело изрядного кифариста — хорошо играть) — если это так, {то мы полагаем, что дело человека — некая жизнь, а жизнь эта — деятельность души и поступки при участии суждения, дело же добропорядочного мужа — совершать это хорошо (to ey) и прекрасно в нравственном смысле (kalos) и мы полагаем, что каждое дело делается хорошо, когда его исполняют сообразно присущей (oikeia) ему добродетели…»       Теперь понятно, почему в школах на уроке литературы не изучают труды Аристотеля, даже в списках по внеклассному чтению и то отсутствует — тут нет никаких бабаек, поучений в привычном виде, только работа ума. Текст поднимает самооценку, помогает разложить по полочкам собственные мысли, заставляет думать и гордиться собственным происхождением. Что с учетом того, как заставляют себя чувствовать и воспринимать себя произведения русских классиков…       Обезличенный, сухой и выверенный полёт мысли Аристотеля, напоминающий математические уравнения, даёт ощущения твёрдой почвы под ногами, иной взгляд на мир, имеющий мало общего с христианской моралью. «… если все это так}, то человеческое благо представляет собою деятельность души сообразно добродетели, а если добродетелей несколько — то сообразно наилучшей и наиболее полной [совершенной]. Добавим к этому: за полную [человеческую] жизнь. Ведь одна ласточка не делает весны и один [теплый] день тоже; точно также ни за один день, ни за краткое время не делаются блаженными и счастливыми…»*       Книгу из моих рук коварно утягивает один наглый вампир и возвращает на полку. Это седьмая книга, которую я пыталась начать читать, и первая, что оказалась довольно интересной и полезной. В прошлом меня философия как наука откровенно не привлекала и казалась чем-то слишком отдалённым от реальности. Конечно, со временем моё мнение на этот счет претерпело ряд метаморфоз, но…       — Рассвет, — переводя взгляд на окно, говорит друг детства, я повторяю за ним, не особо задумываясь о смысле своего действия.       Рассвет...?       Уловить разницу в освещении оказывается неожиданно сложно. Мир переливается множеством оттенков, зрение мягко подстраивается под изменяющиеся условия, какие-то цвета становятся более яркими, другие — более тусклыми. Свет и тьма в причудливом, медленном и величественном танце создают удивительное по красоте чудо, от которого невозможно оторвать взгляда.       —«…Каждый рассвет — единственный в жизни…» — вспоминаются мне слова забавного паровозика из Ромашково, и в этот миг скрывающийся за ними смысл кажется таким правильным, таким настоящим и живым, что всё остальное теряется и тускнеет на его фоне.       Мир наполняют солнечные лучи, и миг истинного волшебства развеиватся. Отрываю взгляд от окна, переводя его на Канаме…       «Ум от горя, горе от ума» на картине неизвестного, но, бесспорно, великого художника изображен неизвестный вампир, которому рассвет как кость в горле, если не абордажная сабля в зад…кхм. Что-то мысли ушли не в ту сторону. Его камень-талисман случайно не красный кирпидон? А то очень уж… лицо соответствующее. Нет, наверняка у него камень-талисман не красный, а какой-то дорогой, жутко экзотический и редкий, но… Кирпидон, он и в Африке кирпидон — разнообразная унылость в прямоугольной форме. А ведь иногда (хотя бы раз в тысячелетие) нужно просто любить и верить, чтобы дать возможность душе расправить крылья вместо того, чтобы держать её в клетке впроголодь да поколачивать, когда голос подать решиться!       Улыбаюсь, пытаясь хоть немного растормошить настроение друга детства, но не нахожу нужных слов, в голове только настырно крутится: «Птица Обломинго — дитя заката. Птица Обломинго — как не хватает мата! Может, в жизни прошлой — мне трудно вспомнить… Думай о хорошем… Только о хорошем… Только о хорошем… Думай… ».       Величественная отрешённость друга детства задевает и кажется особо изощрённым издевательством. Я сейчас спою. Точно спою, что-то до ужаса позитивное и доброе. Только в голове такая каша, что вспомнить ничего не получается, и я, уже успев набрать в грудь воздуха, выдыхаю — сдуваюсь как воздушный шарик.       «Птица Обломинго…» — особенно противно завывает на краю сознания. Что вообще происходит?! Холодный и далёкий Канаме из клана Куран… Почему я чувствую, будто с каждым ударом сердца он дальше и дальше от меня? Семь бед один ответ — обнимашки спасут этот мир! — Хана...? Однозначно спасут, вот даже Канаме немного разморозился, только обнять в ответ почему-то не спешит, в глазах крупными иероглифами написано удивление, а сам — закаменел, будто я не милая девушка, а Медуза Горгона малолетняя. Со стажем.       — Знаешь, если ты так будешь на меня реагировать, то… — договорить не успеваю, как оказываюсь буквально вжатой в чужое тело, а руки друга детства оказываются совсем не там, где следует.       — Так лучше? — вкрадчивым тихим голосом спрашивает Канаме, обдавая своим дыханием моё довольно чувствительное ухо.       — Лучше, но руки должны быть выше, не факт, что у меня, если что-то подобное не произойдёт неожиданно, не сработает рефлекс, и я не залеплю тебе пощечину… И по мягче можно было бы, а то ты жесткий и худой, неудобно… Ой! — растерянно моргаю, пытаясь осознать то, что Канаме взял и укусил меня за мочку уха.       В голове звучат фанфары, перед воображаемым быком кто-то мелкий в красном начинает бегать, размахивая красной тряпкой.       Он. Меня. Укусил.       Отвечаю Канаме той же монетой. Ха! Око за око, зуб за зуб, мочка уха за мочку уха!       Только и успеваю пискнуть, как оказываюсь на диване, а друг детства в противоположной стороне кабинета… спиной ко мне. Мда, и как мы для наблюдателей будем играть парочку, если он от меня так шарахаться будет? Один чмок в щеку, и он уже рядом с канадской границей? Мда, а как кровью обмениваться будем? Он нацедит в бокал, я нацежу и… хряпнем молча и не чокаясь с мрачными лицами? Вылезли проблемы, откуда их не ждали… Мы же с ним сколько в одной кровати в обнимку провели, что теперь-то чудить начал?       — Не делай так больше, — просит вампир.       — Постараюсь, — говорю, думая о том, что акцентировать внимание на том, что он первый начал кусаться, не стоит, а то вампир наверняка припомнит, что первой обниматься полезла я. Интересно, а о чём думала та женщина, давая имя Хана? Не думаю, что она знает русский, а так моё имя означает «цветок»… Не о росянке, надеюсь? — Но мало ли что может произойти, так-то зарекаться не стану. Кстати, если тебе так… неудобно играть влюблённого, то, может, возьмём за основу более приемлемый для тебя уровень… Поцелуи в щеку, прогулки под ручку и всё в том же духе?       — «Приемлемый для меня уровень»? — переспрашивает друг детства, всё так же не поворачиваясь.       — Нет, я не сомневаюсь в твоей выдержке и актёрском мастерстве, но не хотелось, чтобы ты издевался над собой, делая что-то настолько обременительное. Достоверность достоверностью, но…       — Не стоит переживать на этот счет, Хана-химе, — он разворачивается и решительно сокращает разделяющую нас дистанцию, поводит кончиками пальцев по шее и смотрит при этом так, что я невольно начинаю краснеть.       — Угу, — киваю я словно бандерлог, встретившийся на узенькой дорожке с великим Каа. Сбрасываю с себя наваждение (вот уж у кого актёрский дар, так дар!). — Хорошо, об этом переживать не буду. А что с кровью? По старинке пить будем или по бокалам разольём? А вообще есть ли какая-то разница, как пить её для достижения нужного эффекта?       — Боишься подставить мне шею?       — Ммм, Канаме, а, может, уже перестанешь на меня так смотреть? А то даже этот вопрос как-то очень неприлично прозвучал… Я уже всё поняла, и осознала, и не волнуюсь за тебя! — пытаюсь успокоить разбушевавшегося друга детства, внезапно решившего доказать, то ли то, что он крутой ловелас, то ли, что… Нет, он любит Юуки, это я точно знаю, так что какой-либо «романтик» можно смело исключать из уравнения. — Канаме, ну, пожалуйста, будь серьёзней, я же не из прихоти об этом у тебя спрашиваю…       — Ты боишься? — не собирается отступать эта… королевская особь.       — Нет. Можешь хоть сейчас кусать, ты же мой друг, почти брат. Если я начну бояться тебя, то можно смело заявлять о том, что меня загипнотизировали или ещё что-то в подобном духе, — Канаме наклоняется ко мне, я чувствую, как его дыхание щекочет шею и… ни-че-го.       Время идёт, ситуация не меняется. Это он так меня проверяет, что ли?        — Не надейся, с визгом убегать в сторону заката не собираюсь. Я уже говорила, что если не… — вампирские клыки касаются шеи, заставляя меня от неожиданности вздрогнуть, а друга детства отстраниться. — Канаме…       — Рано, ты ещё не достаточно восстановилась после всего случившегося. К тому же, после твоего разговора с Айдо, думаю, стоит выждать какое-то время, чтобы не возникло лишних подозрений, — отговаривается «братик», старательно отводя взгляд, будто я его тут насиловать собралась. Хочется постучаться головой об стенку или сказать что-нибудь язвительное, но мы с ним в одной лодке. Что ж, я не думала, что это будет просто. ***       Юуки не может никак успокоиться. Вот-вот должны появиться ученики ночного класса, и утихомирить фанаток без помощи Зеро не выходит и…       — Ша! А ну прекратили толпиться! Отошли от ворот и быстро встали так, чтобы никому не мешать! — раздаётся командный голос Киоко Куросаки, и толпа замирает. Убийственная аура накрывает присутствующих. — Я сказала «быстро».       — Спасибо за помощь, Куросаки-сан, — благодарит Юуки, поправляя немного помятую в противостоянии с толпой форму и глядя на сверлящую пристальным взглядом чуть ли не по линеечке выстроившихся людей чем-то очень недовольную девушку.       — Пустяки, мне это было нетрудно, — переводя взгляд на Кросс, мило улыбается Куросаки-сан. — Можно сказать, в усмирении фанатов я самый настоящий профи. К тому же, если бы они продолжили себя так вести, это доставило бы много хлопот Сузу… — затем чуть скривившись добавляет. — И катастрофически увеличило число её преданных фанатов.       Спросить, что имела ввиду Курасаки-сан, Юуки не успевает, створки ворот расходятся в стороны, отрывая вид на учеников ночного класса, и внимание сразу же приковывает к себе идущая по правую руку от Канаме девушка. Длинные волосы, собранные в высокий хвост, форма, идеально сидящая на спортивной фигуре, лёгкая полуулыбка на лице и лучащийся дружелюбием взгляд. Стоит девушке заметить Юуки, и улыбка на лице становится ярче, в душе патокой разливается приятное тепло…       — Хм, значит ночью мне не показалось, вы знакомы, — крайне задумчиво раздаётся рядом голос Куросаки-сан, вызывая смущение и растерянность.        — Я…       — Киоко-чан, Кросс-сан, рада вас видеть, — говорит подошедшая к ним девушка, сияя искренней улыбкой.       — Заметно, только прикрути яркость, а то смотреть больно, того и гляди, ослепнет кто-то от твоего неземного обаяния, — с долей иронии в голосе советует Куросаки-сан, вызывая тихий смех у своей подруги.       — Добрый вечер, Юуки, Куросаки-сан, — приветствует их президент ночного класса и подхватывает под локоток Хану, одновременно с этим мягко закрывая её от окружающих.       — Добрый вечер, Канаме-сенпай (Куран-сан), — немного в разнобой отвечают девушки.       — Хана, — словно напоминая о чем-то, строго произносит вампир, обращаясь к подруге детства, вызывая виноватую улыбку и смущенный румянец на щеках.       — Странно, а куда делся Ханабуса-сан? Что-то его не слышно и не видно, — с толикой фальши в голосе спрашивает Куросаки-сан, смотря куда-то в сторону.       — Семейные дела, — коротко бросает Канаме-сенпай и переводит тему. — Скоро начнутся занятия.       Девушка только успевает кивнуть им напоследок, прежде чем Канаме-санпай её уводит.       — А они очень мило смотрятся вместе, — загадочно посверкивая глазами, говорит Куросаки-сан, и Юуки в ответ может только озадаченно кивнуть. Из-за своей давней влюблённости в Канаме-сенпая она должна сейчас ревновать, вот только её сердце совсем не может определиться, кого и к кому. ______________________________ * «Накимова этика» Аристотель.