Трое

Гермиона нашла следы у самого их лагеря. Четкие, тяжелые, кругом у защитного купола. Егеря. Она знала, что это означает и знала, что должна с этим сделать, равно как и знала, что ничего не сделает. Не сделает и все. Она ступила в один из следов, словно хотела примерить его на себя. Большой, огромный даже, какой-то нечеловеческий. А ведь по радио, что заслушивал Рон, поговаривали, что у Пожирателей смерти на посылках целый выводок оборотней… Гермиона брезгливо отшатнулась от огромных следов. Вспомнилось изуродованное лицо профессора Люпина, десятки картинок, неизменно страшных, гадких и отталкивающих из книг великой библиотеки Хогвартса. Вот, значит, что их ждет? Гермиону затошнило от отвращения, но она смогла сглотнуть комок, подступивший к горлу. Крестраж угрожающе качнулся у нее на шее и как будто немного потеплел. Ее вдруг захлестнула волна ненависти, выжигающей, густой, крепкой. Рука с волшебной палочкой сама собой взметнулась вверх, а губы зашептали заклинания. Гермиона хлестала землю невидимыми розгами, пока последний из следов не потерял свои очертания, смазался, исчез. И еще немного – даже когда все было кончено. Она и сама не знала зачем. Быть может, ярость, накопленная неделями изнурительного перехода, бегства без конца и цели, дала о себе знать, а может крестраж дал волю ее скрытой, не благодушной натуре. Той части души, что всегда не на виду, на темной стороне луны, за ширмой воспитания, боли и страха. Страха сорваться и страха быть наказанной за срыв. Червоточинка и гноевик где-то глубоко-глубоко внутри. То, что можно отрицать с пеной у рта, захлебываясь праведным гневом, но не избавиться никогда. Она видела подобное в Гарри и Роне, и вот теперь, наконец, обнаружила в самой себе. И не сказать, что открытие пришлось ей по душе. Уж лучше грешить на усталость, страх перед оборотнями, а не саму себя. Уничтожить следы, не оставить и воспоминания о них. Не думать. Не думать. Выбросить все из головы. Нет никаких оборотней, нет и никогда не было. Так-то. Гермиона остановилась, тяжело дыша и все еще пылая изнутри, словно в лихорадке. Она никому ничего не скажет, но вечером они, конечно, трангрессируют куда-нибудь еще. В другой лес, глубже и дальше. Там, где их, быть может, не найдут. Какое-то время.