Во тьме законов нет

      Альфред, в очередной раз бросая взгляд на своего улыбающегося воспитанника, действительно хочет верить, что все хорошо. Альфред понимает, что, несмотря на кажущееся благополучие, ничего не исчезает бесследно. Всегда можно согреть сухой лед, но уже никогда не удастся разжечь на его месте огонь. Он искренне жалеет, что огонь погас так рано, только успев вспыхнуть самой яркой искрой из всех, что он видел за свою жизнь, но так и не получив возможности достаточно разгореться. Альфред старается просто не думать об этом, не сравнивать, не накручивать, пытаясь утопить это в кухонной раковине в горе посуды или запрятать между пыльных коллекционных книг.       «Возможно, нужно просто жить сегодняшним днем», — рассуждает он, думая о том, что уже давно не проводит ночи напролет у чужой кровати, опуская тот факт, что из юного сэра на вопрос о самочувствии не вытянешь ничего, больше чем односложное «нормально» или «все в порядке».       Он оборачивается, когда торопливые шаги снова направляются куда-то в сторону подвала. — Мистер Брюс, не составить Вам компанию? Мне бы тоже стоило размяться, — по привычке предлагает дворецкий. — Давай в другой раз, Альфред. Мне нужно отработать некоторые элементы, — бросает на ходу юноша, украдкой глядя на того. Шаги стихают где-то внизу, а рука прижимает к груди потрепанные кожаные перчатки. — Вы не думаете, что Вам нужно что-нибудь поновее, раз Вы так активно тренируетесь? — Меня все и так устраивает, — с легкой улыбкой отвечает тот, искренне радуясь любой вещи, состарившейся в его руках. Вещи, показывающей результат работы. Вещи, которую за деньги купить невозможно. И снова роняет голову на руки, думая о том, насколько понятие счастья меняет свои полюса, когда ты богат. Он жутко не любит последнее слово за его двусмысленность.       Затянуть бинт, туго зашнуровать. Ему никогда не нравилась такая скованность движений в кистях, ведь аристократические руки созданы для искусства, а никак не для кулачного боя.       Привычная стойка, а руки уже сами собой подтягиваются к груди. Тупо бить, все надеясь получить хоть какой-то отпор от мертвой по своему определению груши — скучно; представлять перед собой Альфреда — бессмысленно; представлять несуществующего врага — глупо; представлять его — слишком тяжело, слишком живо и по-животному дико.       «Тебе не нужно драться с кем-то, — в какой-то момент доходил он до простой истины. — Тебе просто нужно исчерпать силы до дна, просто выместить эмоции через нечто… Физическое».       Он внимательно разглядывает перчатки на руках и коротко кивает самому себе.       Как? Как можно сильнее. Апперкот, словно играя на удачу, ведь пропустить этот качественный удар значит приблизить себя к поражению. Оппонент ничего не заметит, но только если ты подойдешь достаточно близко. Не бойся, Брюс. — Что за герой набрасывается со спины?!       Нет уж, теперь все по-честному. Безусловно, глупо и неумело, оставляя себя без какой-либо защиты в попытке атаковать, при этом не оценив положение противника. Как будто бы это впервые, верно, Брюс? Снизу вверх, в солнечное сплетение, лишь чтобы сбить дыхание. Но ты даже не замечаешь, как искрой пролетает страх остановить это дыхание во второй раз.       Рука с новой силой врезается в грушу. Прямой левый. Он прекрасно знает, что это хороший способ удерживать соперника в пределах некоторого расстояния для себя — по крайней мере, на расстоянии выпрямленной руки, а это уже что-то. Это не смешанное дыхание двоих, не касание чужой кожи, не жуткий шепот. — Какой-то ты скучный, Брюс.       Вполне возможно. Но сохранять дистанцию — роскошь, которую даже он не смог себе позволить. Сохранять дистанцию — держать разум чистым; сохранять дистанцию — не давать противнику возможности атаковать. Умей ты делать это достаточно хорошо, счет бы давно уже перепал в твою пользу, Брюс.       Еще удар, на этот раз согнув руку в локте. Хук, а по-другому — завершающий удар, зачастую ставящий точку в поединке. — Хочешь героем стать?       Он не понимает, когда уже перестал воспринимать все эти издевки. Нет, никогда не хотел — лишь хотел элементарной справедливости, подобно наивному молодому полицейскому, заявившемуся в участок пару-тройку лет назад. Он не хочет объяснять себе, почему так долго мешкал бить правой рукой, то бишь сильнее, или левой — слабее, лишь радуясь тому, что груша этим не воспользовалась и не отправила его в нокаут.       Стало легче, Брюс? — Не особо, — отвечает он под нос сам себе, быстро стягивая перчатки.       На что ты вообще надеешься, если боишься — пускай и понятно, почему — причинить боль кому-то, кто есть лишь в твоем воображении? — Не причинить боль, — поправляет он уже сам себя, — а увлекшись, если можно так сказать, потеряв контроль, — он запинается на последнем слове, делая глубокий вдох, — убить.       Ты зол не на кого-то — ты зол на себя за собственную растерянность.       Брюс уверенным движением отбрасывает перчатки куда-то в дальний конец комнаты. Не нужно защищаться, не нужно себя жалеть. Нужно лишь чувствовать. Снова апперкот, но на этот раз грубая шершавая кожа груши соприкасается не с себе подобной — искусственной, — а с живой, человеческой, слишком тонкой для подобных испытаний.       Чувствовать голыми руками, чувствовать боль, чувствовать себя живым и реальным. Чувствовать — это хорошо.       Он сжимает и разжимает пальцы несколько раз, просто чтобы еще раз удостовериться в возможности сделать это. Ты ведь умеешь драться, Брюс, кулак — слишком привычное положение руки. Жаль, во сне ты этого делать все никак не научишься, даже уже подгадывая момент, даже пару недель спустя. Он наносит еще удар, мешая невидимому сопернику атаковать.       «Как будто бы он собирался», — хмыкает про себя Брюс, прицеливаясь снова.       Свободные движения, не скованные различными спортивными снарядами для этой мнимой защиты, определенно больше ему по душе. Пальцы почти онемели от ударной нагрузки, но холодок на коже по-прежнему ощущается, когда рука в очередной раз разрезает воздух. Он останавливается, лишь краем глаза заметив уже кровоточащие сбитые костяшки пальцев. Кровь вновь не равна боли, а очень жаль. — Брюс, Брюс, Брюс. Смотри-ка, совсем не голубая. Самая обычная, как и моя. Какой обман!..       Да, он успел заметить. Он не останавливается, а лишь с новой силой заносит руку — на этот раз без сомнений ведущую, правую — для завершающего удара. На этот раз кулак скользит по поверхности, оставляя еле заметный красный след. Видимо, не судьба сегодня проделать это качественно, Брюс.

***

— Может, Вам все-таки стоит повязывать хотя бы бинты? — спрашивает Альфред у взмыленного юноши, вбежавшего на кухню, снова отмечая незаживающие ссадины на кистях. — Зачем? — тот будто бы и не понимает, о чем речь. — Зачем Вам нужны наколенники при катании на роликах? — Не знаю, — бросает Брюс уже из другого конца комнаты, успев запихнуть в рот бутерброд. — Упадешь пару раз и больше не захочешь, вот он, стимул быстрее учиться! — Возможно, только вот падать здесь не основная задача. А в нашем случае бить — как раз таки основная. — Ты действительно так волнуешься из-за экипировки? — спрашивает тот, ощущая нарастающую бессмысленность разговора по мере углубления во всякие мелочи. — Нет, не из-за этого, — начинает было Альфред, но его тут же перебивают. — Вызываю тебя на бой, раз уж ты настолько заскучал! — торжественно произносит Брюс и одним прыжком оказывается возле дворецкого, кажется, готовый броситься вперед в любую секунду.       Альфред даже не успевает удивленно вскинуть брови, как приходится останавливать подлый удар, без предупреждения направленный куда-то в область живота. — Я не был готов! — протестует, смеясь, дворецкий, и отходит на пару шагов. — Мухлюем, господин Брюс? — Ты сам учил подгадывать момент, — ухмыляется тот в ответ, продолжая ловко атаковать его. — Верно, — с легкой отдышкой подтверждает мужчина и, подгадав тот самый момент, отпихивает мальчишку назад. — Но не забывайте, сколько лет тренировок у меня за спиной!       Лучшая награда для учителя не какие-то условные бумажки, не первые успехи, даже не уже весомые результаты. Лучшая награда для учителя — слушать, как ученик исправляет его ошибки; чувствовать лопатками холод пола, когда ученик, наконец, находит тот самый момент; видеть, как прекрасный чистый лист заполняется красками, становясь настоящим человеком — абсолютно уникальным и самостоятельным, но все-таки на всю жизнь сохраняющим вашу кривую роспись где-то в душе или на теле. Лучшая награда для учителя — быть побежденным своим учеником.       И сейчас он вспоминал, как маленький мальчик искренне хотел защищать вовсе не себя, а других; как маленький мальчик делал все, чтобы стать достаточно взрослым для мести; как маленький мальчик, порой окончательно устав и отчаявшись, обнимал его, прислушиваясь к биению сердца.       Сейчас же некто совсем другой дерется с ним, как с равным, и, не разносись по комнате сбивчивые смешки и колкости, любой определенно бросился бы их разнимать.       Все менялось, кроме самого первого пункта.       Когда настойчивый соперник в очередной раз по собственной невнимательности оказался на полу, Альфред на выдохе проговорил: — Вы не сможете защитить никого, пока не станете защищать сами себя, мистер Брюс. Заметьте, я не сказал «пока не научитесь», ибо Вы умеете. Просто не хотите.       Тот лишь слегка нахмуренно глядел на него, все еще стараясь отдышаться. — Атака — это, безусловно, хорошо, но все же не самое главное, — он едва заметно улыбнулся уголками губ и, подобрав упавший фартук, вернулся к привычным делам.       Брюс же лишь спустя пару минут, наконец вынырнув из собственных мыслей, поднялся с пола. Защита так защита. Только он сам не уверен, что умеет. Кровь и ушибы уже мало чему учат, а груша, увы, нападать не умеет. — Ты прав, — еле слышно проговорил он и кивнул самому себе. — Правда, в этом тоже нужно еще потренироваться.

***

      Он почти невесомо прикасается пальцами к ладони и спокойно выдыхает, даже попытавшись улыбнуться, хоть и не для кого.       Ты ведь прекрасно знаешь, что там ничего нет, как и не было предыдущее бесчисленное количество раз. Но трудно побороть привычку, которая нужна больше для самоуспокоения и уверенности; привычку, которую за собой влечет каждый сон. Только теперь Брюс Уэйн точно уверен, что сможет сжать кулак в нужный момент; сможет ли бороться с собственным подсознанием — уже вопрос.       Жизнь, состоящая из одинаковых ячеек-дней, а впоследствии и ночей, даже не кажется такой скучной, когда есть цели проблемы, которые приходится решать по мере их поступления. — Мистер Брюс, Вас подвезти куда-нибудь? — Альфред ведет себя исправно вежливо, когда человек, сидевший неделями дома и нахваливавший индивидуальное обучение, сейчас быстрыми движениями застегивал черное пальто. — Нужно увидеться, — он старался как можно быстрее придумать наиболее убедительный ответ, — с Селиной. — Вы помирились? — Не знаю. — Так чья была инициатива? — Господи, это не важно, — начинал немного раздражаться Брюс. Он когда-нибудь вообще выйдет из этого дома? — Нужны цветы? — Альфред! — Ну, а что? — добродушно рассмеялся дворецкий в ответ. — Очень плохая идея, — бросил Брюс, вяло улыбнувшись. Он вышел и закрыл дверь, на несколько секунд прислонившись к ней спиной, даже через плотную ткань ощущая холодный резной металл. — Вот что точно правда в любом случае. Цветы! — он облегченно усмехнулся, погружая руку в карман.       «Кто бы мог подумать, что в подвале и такое заваляется, — рука в кармане нащупала шершавую поверхность ржавеющего железа. — Тоже плохая идея, если рассуждать. Но нужно ведь как-то учиться защищать себя, ты сам говорил, Альфред».       Он, борясь с ветром, двинулся на юг.