Во тьме законов нет

      Можно ли, подходя к воротам жуткой психлечебницы, ощущать уверенность в себе и азарт, каким-то внутренним возбуждением разливающийся по телу? Вывод дня: можно.       Смотрители попадались разные, и в этот раз особенно суровые и неразговорчивые — может, оно и к лучшему. Но любой из них мгновенно становился в разы вежливей и учтивей, услышав фамилию «Уэйн», а после, казалось бы, незначительного добавления «от детектива Гордона» любой открывал перед ним дверь к камерам, пропуская вперед.       Еще одно место, где всегда царило завидное постоянство, даже несмотря на то, что преступники периодически сменяли друг друга. Камеры освобождались, когда из них выходил кто-то, громко крича и гордо размахивая справкой — уж речи не идет о том, насколько достоверной; когда пара сильных людей в форме вытаскивала оттуда на носилках холодное изуродованное тело, даже не потрудясь закрыть веки и накинуть сверху ткань; когда во время обхода обнаруживались выломанные прутья, вентиляция или подкоп, и тут же шли проверять наружу электрическую проволоку на предмет свисающих трупов. И эти самые камеры почти сразу же находили своих новых постояльцев, но вот понять, откуда появились они, было куда сложнее.       Он знал, что знакомая камера в конце коридора пустовать не будет; во всяком случае, не по одному из вышеуказанных сценариев она не освободится. Джером Валеска способен на что угодно, но только не на самоубийство. Джером Валеска уже давно бы сбежал, если бы знал как. Джером Валеска не ходит на терапии, потому что никто даже браться за него не решался. Новый главный врач пожимал плечами, констатируя: «Горбатого могила исправит», чем вызывал приступ безудержного смеха у всего остального персонала и дружное: «Пробовали, не помогло». И потому рыжему оставалось лишь коротать дни в одиночной камере, завидуя соседям, которые пару раз в неделю имели возможность поболтать с терапевтом и пройти очередной сеанс промывки мозгов, ведь молчаливый охранник — такая себе компания. Но то тоже было лишь до поры: теперь Джером Валеска точно уверен, что все соседи завидуют как раз таки ему. У него есть свой маленький готэмский герой, а ни у кого из них нет. А надежда, как известно, умирает последней, и тот, в сотый раз с утра зовя по имени человека в соседней камере и настойчиво тыкая вилкой в плечо, гордо заявлял: «Брюс Уэйн обещал прийти еще раз и принести мне кое-что. Может, сегодня? Как думаешь?», наконец оказался прав. — Брюс! И века и не прошло! — доносилось из камеры, стоило Уэйну показаться в поле зрения. Тот про себя отметил, что вряд хоть один человек ему еще когда-то так радовался, было это лицемерием или нет. — Здравствуй, Джером, — обратился он к нему тоже по имени и, кивнув охраннику, опустился напротив решетки, уже не ожидая никакого специального приглашения. — Я тут просто разлагаюсь от скуки, — пожаловался Джером и тут же зашелся сиплым смехом, который вскоре перешел в невольный кашель. — Увы, видимо, в прямом смысле, — он развел руками. — О чем ты? — переспросил Брюс, хоть и без того отметил, что тот выглядел неважно.       Не от великой внимательности и не из человеческой заботы, но что-то просто невозможно было не заметить. Казалось, кто-то просто выключил свет, дав волю сумеркам, просто понизил яркость, но отпечаталось это все только на одном человеке. Отпечаталось на и без того бледной коже, которая теперь приобретала сероватый оттенок, отпечаталось в глазах, цвет которых он поневоле помнил слишком хорошо, отпечаталось даже на волосах, что тоже потускнели, как и все остальное. И где теперь это чертовски яркое пятно, выжженное на черно-белом полотне Аркхэма — да чего уж там, этого города? Перед ним, прямо перед ним. Лишь одна маленькая деталь напоминала, что они вовсе не в немом кино двадцатых годов, — шрамы, протянувшиеся через лоб и спускавшиеся через висок куда-то к щеке. Они, казалось, были совсем свежими, будто кто-то снова повторил неприятный инцидент с лицом. Вдруг у последователей тоже бывают последователи? — Незаметно? — Если бы, — Брюс поджал губы. — Так что произошло? — Я жив, — вздернув брови, ответил тот.       Он каждый раз произносил это с такой невероятной детской гордостью, что стоило больших усилий удержаться от улыбки. — Это я вижу. — Мать-природа, видимо, никому не прощает такого нарушения своих законов, — он дотронулся до виска и поморщился. — Что ты имеешь в виду? — Неважно. Потом поймешь, — отмахнулся тот, а Брюс уже успел отбросить пару — не самых приятных, но, увы, скорее всего верных — догадок. — Так зачем ты снова здесь? Читать мне нравоучения, что-то угрюмо бубнить себе под нос… Или удивишь меня наконец?       Он нагло уставился на Брюса, подперев голову руками и приготовившись слушать. — Эй, Уэйн, — он пощелкал пальцами перед лицом юноши, который ничего не отвечал, больше внимания уделяя рукам и нервно заламывая пальцы. — Рыцарь печального образа. — М? — Ты что там, по руке гадать собрался? — Да кто в это вообще верит? — хмыкнул Брюс и обхватил руками колени. — Как человек, выросший в бродячем цирке, — воодушевленно начал Джером, — могу сказать, что очень многие. Дай сюда, — он протянул свою руку. — Зачем? — Какой ты все-таки скучный, — почти прорычал Джером, прислоняясь лбом к решетке. — Ты что, не хочешь узнать свое будущее? — Ладно, ладно, — Брюс послушно подал руку.       Он не был уверен, можно ли это считать дежавю, но определенно чувствовал себя неуютно, когда чужая холодная рука обхватила запястье. Что случилось, Джером? Где те теплые ладони, которые уже стали неотъемлемой частью чьих-то снов, пусть и не предвещающей ничего хорошего? Все равно он уже слишком привык к крови на своих руках — и искренне радовался, если она не была чужой. — О, смотри-ка, двойная линия жизни! — тот уже погрузился в свои — кто знает, насколько глубокие — знания в хиромантии, аккуратно водя пальцем по его руке. — Понимаешь, что это значит?       Брюс отрицательно покачал головой. Его начинала смешить вся эта ситуация. — Вот, посмотри, у твоей линии жизни есть спутник.       Да, действительно, он раньше этого не замечал. А может его и не было? Главное — не начинать проводить параллели с реальной жизнью, ведь твоя любовь к красивым метафорам когда-нибудь убьет тебя, Брюс. Но если не ты об этом подумаешь, то определенно подумает и выскажет человек напротив. — Можешь считать себя баловнем судьбы. Невероятно сильная энергетика, — воодушевленно описывал Джером, хоть и по-прежнему непонятно, действительно ли он в чем-то разбирался, — поразительная способность вытаскивать себя из самых сложных ситуаций. Верно, Брюс?       Он немного вздрогнул при звуке своего имени, которое тот специально выделил интонацией. Да он издевается. И догадливее, чем казалось. — Не думаю, — проговорил он и резко отобрал руку. Джером состроил обиженную гримасу, начав возмущаться на предмет «полнейшего отсутствия благодарности» и подкрепляя все это «против судьбы не попрешь».       Как будто была какая-то судьба. Он скорее поверит, что вторая линия — шрам от ножа, от раны, которой ему в действительности никогда не наносили. Хотя, если чувствуешь боль во сне, хоть и не должен, может, все проходит и не настолько бесследно?       Он оставляет на тебе следы, даже не находясь рядом; даже не дотрагиваясь до тебя; даже являясь лишь плодом твоего собственного воображения и пошатнувшейся психики. — Кстати, так ты принес, что обещал? — наконец поинтересовался тот. — Или испугался, как это обычно бывает? — Это не страх, — спокойно ответил Брюс. Нельзя больше попадаться на дешевые уловки. Теперь кому-то придется копнуть поглубже, чтобы нащупать слабое место. — Это называется здравомыслие — не идти на поводу у безумца.       Взрыв сиплого смеха в ответ. Может, он не согласен; может, по-прежнему не считает себя таковым; может, его забавляет та напыщенная уверенность в голосе. Уже, собственно, не важно. Брюс продолжает, ища нужную вещь в кармане: — Но ты ведь понял, что я не шутил?       Смех резко стихает. — Разумеется, — хочется продолжить «ты сам только что признал свое поражение», но он молчит. Лишь довольно скалится. — Ты и юмор — несовместимые понятия. — Обидно вообще-то.       В какой-то момент просто становится легко; в какой-то момент просто отпадает необходимость подыскивать нужные слова, прощупывая почву; в какой-то момент лучшим вариантом становится просто говорить, не заботясь о каких-либо последствиях. — Ладно, чем докажешь? — слишком быстро соглашается тот. — Разделю с тобой любое веселье.       А кто шел сюда, без устали твердя самому себе о защите? Кому и что ты пытаешься доказать сейчас?       «Ему», — честно ответил бы он, игнорируя вторую часть вопроса. Единственному человеку, который сомневался в нем, который открыто смеялся над ним. Человеку, для которого слова не значат ровным счетом ничего, — лишь действия. — Любое-любое? — недоверчиво прошептал тот, вновь впечатываясь в решетку, чтобы быть ближе. Ему явно не нравилась эта постоянная преграда. — Как видишь, — ответил Брюс на выдохе. — Тогда давай сюда мой подарок. Как-то невежливо звучит, да? — он картинно нахмурился.       Брюс наконец вытащил из кармана ржавый строительный степлер и просунул его через решетку. Джером, радостно выхватив из его рук новое приобретение, теперь снова задирал соседа из соседней камеры, хвастаясь, что Брюс Уэйн принес ему подарок. Бедолага, видимо, уже привыкший к этому клоуну и постоянному шуму, лишь раз пробурчал что-то вроде «Заткнись, Валеска». Тот реакцией остался доволен. — Он заряжен? — Понятия не имею. Только не говори, что тебе еще и сменные кассеты нужны, — взмолился Брюс. — Как дело пойдет, — невинно пожал плечами тот. — Так что, проверим?       Ты делаешь вид, что не понимаешь, о чем речь, но на самом деле это совсем не так. Просто тянешь резину, тем самым раздражая человека напротив. — Давай руку, — Джером снова протягивает через решетку ладонь. Слишком открытый и чистый жест для такой цели.       Он бы ни за что на это не подписался просто так, а после бесконечных ночей, когда щелчки ржавого затвора стали уже чем-то невероятно знакомым, — так и подавно. Но ты сам предложил это глупое пари, Брюс, заведомо зная, что проиграешь. Ты сам согласился на эту игру.       Он молча позволяет взять себя за руку, уже заранее протягивая ее ладонью вверх и уверенно задирая рукав. Джером омерзительно усмехается — потрескавшиеся губы выглядят как-то по-особенному мертвыми.       Никто, как обычно, не успевает ничего понять — слишком заняты негласной игрой в гляделки, — когда первая скоба вонзается в кожу.  — Заряжен, — холодно констатирует Брюс, чуть вскинув брови.       Джером безудержно смеется, наполняясь ближе — насколько позволяют железные прутья. Разумеется, он уже сто раз похвалил себя за эту идею. Разумеется, ему нравится.       Так, наверно, и надо. Ты заслужил. За бессонные ночи дорогих тебе людей, за слабость и мягкосердечность, за проблемы, принесенные себе и другим, и, в конце концов, за ту безумную идею сунуться сюда в первый раз.       Ты настолько занят собственными мыслями, что умудрился отвлечься от него, отвести взгляд куда-то в сторону. А он такого не терпит.       Вторая скоба, о которой никто не спрашивал даже лишь взглядом, заставляет прикусить изнутри губу. Омерзительное ощущение чего-то холодного и инородного под кожей, как столь же нелюбимое чувство мелких капель теплой крови, пачкающих и кожу, и одежду, и сознание. Скоба, которая была всегда самой болезненной из всех, что из восьми в страшном сне, что из куда меньшего количества наяву, что сейчас. Так, наверно, тоже надо. За непонятные срывы на Альфреде, за юношеский максимализм и полное пренебрежение советами. За наглость переступить порог лечебницы еще раз.  — Ну что, Брюси, — начинает Джером слишком слащаво-ласково, слишком близко и как-то неуютно глядя снизу вверх, вновь упираясь лбом в решетку, — что-нибудь изменилось с той ночи? — Определенно, — отвечает тот, стараясь сохранять ровное дыхание.       Эта пара общих фраз, на самом деле, имела совсем иной смысл. Они бы могли обменяться чем-то более конкретным вроде: — Терпишь? — Да.       Но то было не нужно. Все и так друг друга поняли.       Еще один кусок металла, абсолютно реальный и совсем не во сне, сопровождаемый тем жутким щелчком и, как ему кажется, треском рвущихся мягких тканей. Так надо. За трусость, за резкость в решениях, за необдуманность. За наглую ложь и, наконец, за невероятное безумие сидеть сейчас здесь, напротив него, по собственной воле.       Джером, кажется, тоже понимает, что все грехи на сегодня исчерпаны. Он откладывает степлер — инструмент, которым он владеет лучше всего; уже в какой-то степени фирменное оружие. — Все такой же невероятно глупый и смелый, — почти шепотом произносит он, мягко улыбаясь — получается не очень, ведь уголки рта по-прежнему будто разрезаны стеклом в предсмертной гримасе. — Но, в любом случае, было приятно снова держать тебя за руку.       Брюс лишь шумно выдыхает и отводит взгляд, наконец опуская рукав. Просто закрыв запястье, уже начинаешь ощущать некоторую безопасность. И до чего он себя довел? До этого бессмысленного и опасного шоу, не имеющего ни конца ни края, потому что тамада слишком хорошо знает свое дело. Или потому, что ты сам не хочешь, чтобы это заканчивалось, Брюс?       Он снова настолько погружен в собственные мысли, что не замечает, как резко меняется в лице человек напротив, больше не сверкая самодовольной ухмылкой; как бледная рука — он знает, что холодная — быстро хватается за прутья решетки, стараясь хоть как-то удержаться, тогда как тело бьет крупная дрожь — ток рывками проходит по усталым мышцам.       Страх — плохо, но не всегда, как ты решил для себя, Брюс. Страх — хорошо, но не всегда, как Вы учили, детектив Гордон. Страх — благородно, когда это страх за другого человека, но у тебя ведь нет времени понимать это сейчас, Брюс. Ты просто не хочешь, чтобы кто-то — особенно он — снова умирал у тебя на глазах или, того хуже, в твоих руках. И потому пытаешься сделать хоть что-то — спасибо Альфреду, который умел все, что только можно было уметь в этой жизни, и учил всему этому.       Джером, не имея ни малейшей возможности совладать с собственным телом, лишь отрывисто смеется, пока смех не сходит на кашель, хриплый, раздирающий не только глотку, но и определенно что-то внутри. Он даже умудряется одним резким движением стереть кровь с губ — разумеется, безуспешно, лишь размазав ее по щекам и сделав всю эту картину еще более ужасающей.       Ему все было ново: ему никогда не приходилось задыхаться — умирать медленно совсем не в его стиле, — зато отплевываться от крови по той или иной причине было уже привычным делом; ему никогда не приходилось чувствовать боль, если он сам того не хотел, боль, которую нельзя было контролировать и при которой нельзя было контролировать себя, издавая нечленораздельные звуки и сотрясаясь от внутренних обжигающих вспышек, боль отрезвляющую.       Все кончается быстро, пусть и кажется, что длится вечность, когда Джером ударяется головой о стену позади, повинуясь очередному неконтролируемому импульсу от внутреннего очага ярости вперемешку с электричеством, которые и заставляют чувствовать все это и сходить с ума еще больше. Он смеется секунды до этого, ощущающая себя просто живым — даже слишком живым по законам этого мира, — будучи заведомо проклятым лишь по характеристике всего из трех букв: жив.       Он бессильно валится на пол, на считанные мгновения — практически желанные — теряя сознание. Он не чувствует больше ничего, кроме подтаскивающих поближе к себе, несмотря на решетку, рук, кроме темноты, кроме звука своего собственного тяжелого дыхания.       Брюс, кое-как просунувшись между прутьев, поднимает того с пола, попутно пытаясь нащупать пульс. Убивать — непростительно, но еще непростительнее — наблюдать смерть и ничего не пытаться делать. — Господи, спасибо, — едва слышно шепчет он и в порыве облегчения прижимает живого человека к себе, когда легкая, но уже ритмичная пульсация прощупывается под пальцами — под глубоким шрамом поперек сонной артерии, — в очередной раз заставляя усмехаться тому, как столько всего противоречивого может умещаться в одном человеке. — Эй, — он хлопает легонько Джерома по щекам, уже собираясь звать на помощь, ведь одно дело — дышать, но совсем другое — приходить в себя, когда сильная рука хватает за запястье, не давая убрать ладонь от щеки — или даже скорее от шершавых губ, как ему кажется. Джером поднимает голову и слабо смеется: — Чего так забеспокоился, Уэйн?       Мальчишка резко выдирает руку, отодвигаясь от камеры подальше. — Это что, все показуха была? — Если бы, — с усмешкой, но по-прежнему тихо отвечает тот. Он притягивает к себе колени, усаживаясь поудобней, и трет виски. — Но приятно, что ты считаешь меня настолько хорошим актером. — То есть тебе правда было плохо? — Брюс немного успокаивается и больше не походит на загнанного зверька. — Ты когда-нибудь перестанешь задавать тупые вопросы? — тут же парирует Джером. Уэйн едва заметно улыбается. Способность заводиться с полуоборота — чуть ли не главный критерий здоровья. — Но что это? Что-то вроде эпилепсии?       Джером, видимо, уже устав от этой недозаботы-недолюбопытства, лишь подсаживается ближе и начинает:  — Пойми, я не болен. Я, по сути, мертв, — он немного заминается, заглядывая Брюсу в глаза, — но на деле нет. Так не бывает. Мы бы давно воскресили ту кучу людей, что еще не успели разложиться, будь электричество чем-то вроде живой водички. Понимаешь, в чем подвох?       Теперь запутанные каламбуры, с ноткой грусти брошенные уже тогда, когда он только вошел, находили свое объяснение. — Видимо, все не настолько просто. — Именно. А если быть точнее — временно, — он с улыбкой, совсем не подходящей под секунду назад сказанные слова, разводит руками.       Брюс опускает глаза, заламывая руки. Интересно, он это с самого начала знал? И эта очередная попытка перевернуть Готэм с ног на голову была столь смелой лишь по одной причине — не убей его Брюс или Гордон, он все равно бы умер чуть позже. — Но ты ведь не боишься смерти. — Это совсем не значит, что я хочу умирать, — отвечает тот, пожимая плечами. — Это можно как-то остановить? У тебя есть возможность выжить? — быстро спрашивает Брюс. — Ты уже как мамочка, Уэйн. Какое тебе дело?       Тот мешкает, но, все же подобрав нужные слова, отвечает: — Но лучше ведь умирать столь же громко, как в прошлый раз, чем просто однажды перестать дышать где-нибудь, — он оглядывает камеру, — здесь. И быть найденным лишь спустя дня три.       Джером разражается привычным смехом, насколько только хватает сил и дыхания, при этом чуть закашливаясь. — Вон оно что. Есть идеи? — Я придумаю что-нибудь, — с энтузиазмом отвечает Брюс, снова вызывая чужую усмешку. — Что? — Не успеешь, маленький герой. — Посмотрим, — тот уже поднимается, собираясь уходить. — Какого черта ты вообще это делаешь? Тебя не заботит, что я снова могу попытаться убить тебя? — недоумевает Джером. — Ты бы давно это сделал, если бы действительно хотел, — бросает Брюс и быстрым шагом удаляется, уже не оборачиваясь и не слыша последней брошенной вслед возмущенной фразы.