Во тьме законов нет

      Вы все боитесь ночами ходить по темным переулкам. Скажу лишь одно: и правильно делаете. Не каждому, увы, так везет, чтобы уйти из дома с родителями, а вернуться — без, но приключений на свою голову или какое другое место вполне можно нажить. Поэтому расскажите, что за нужда выгнала Вас сюда в столь поздний час, дорогой друг, если только Вы не управляете тем подозрительным клубом за углом, не ужинаете на той помойке и не живете вон на том темном чердаке? Что заставляет вас чуть чаще стучать каблуками по асфальту, нервно оглядываясь по сторонам; поднимать повыше воротник пальто, недовольно фыркая и коря себя за трусливость (кстати, весьма обоснованную); жалеть, что ввязались в это и не имеете в кармане чего-нибудь, заряженного свинцовыми пулями?       Если слышите, как кто-то нагло присвистывает вам вслед — не оборачивайтесь. Если слышите нечто, отличающееся от ударов дождевых капель по мостовой — удары тяжелых подошв — не оборачивайтесь. Если краем глаза замечаете людей, прожигающих вас взглядами из окон, проемов старых скрипучих дверей, углов зданий или даже мусорных баков — не оборачивайтесь. Если кто-то окликает вас по имени, и сзади, почти над ухом, раздается знакомый щелчок — не оборачивайтесь. Но что дальше? — Бей и убегай, — просто советует Селина Кайл, наблюдая всю эту забавную картину с края ближайшей крыши и болтая в воздухе ногами. — Или находи другие пути, — демонстративно выпрямляясь во весь рост и прицеливаясь для следующего прыжка.       Она вслепую ступает по кровле, едва не поскальзываясь, но все же удерживается на ногах. — Не в этот раз, — шепотом усмехается она. — Ветер в спину — всегда хороший знак. Сегодня на северо-запад.       Она качает головой, недовольно осознавая, что уже начала забывать столь привычную, пускай и длинную дорогу, хоть и не ходила ей всего пару месяцев. — Видимо, следует почаще заглядывать к Уэйну хотя бы в целях прогулки, — вслух размышляет она, окончательно убедив себя в правильности решения сунуться в поместье спустя столько времени, да еще и будучи не самым желанным гостем.       Нет, до сих пор не остыла. Нет, совсем не соскучилась. Нет, не чувствовала вины, так легко оборвав все связи с человеком, в целом-то желавшим ей только добра и считавшим ее больше, чем другом; в конце концов, человеком, которого вполне легко можно было использовать для собственной выгоды, а если говорить не твоим языком, Селина, то просто попросить о помощи. Нет, вовсе нет. Просто сегодня ночью ей не спалось, а ветер по счастливой случайности дул на северо-запад.       Разбег, прыжок и новая опора под ногами. Все думают, что она в выигрыше, потому что над ее головой всегда светит полная луна. На самом же деле в этом городе мало кто может похвастаться тем, что видел солнце, что уж говорить о луне и звездах, подавно погребенных под слоем смога и свинцовых облаков. Она в выигрыше лишь в силу срока, проведенного здесь, и маленького носа, самодовольно вздернутого слишком высоко. Но Селина Кайл ночами ходит по столь же темным местам, что и ты, дорогой друг.       Она небольшим усилием открывает окно. Стучаться не учили? Причем желательно в дверь! Я вас умоляю, она лишь презрительно хмыкнет и закатит глаза. — Старый добрый Альфред все так же помешан на свежем воздухе в помещении и держит все нараспашку, — тихо усмехается она и проскальзывает в комнату.       Человек у камина сперва пугается возникшего из ниоткуда силуэта, но быстро теряет интерес, явно ожидав кого-то поинтереснее. — Мисс Кайл, Вы неисправимы, — недовольно бурчит дворецкий, поправляя галстук. — Где потеряли мистера Уэйна? — С чего ты вообще взял, что он со мной? — пожимает плечами она и устраивается поближе к огню на роскошном ковре, ничуть не стесняясь своих грязных ботинок. Уже стоило идти сюда хотя бы ради этого. — Тогда что Вы тогда, черт возьми, здесь делаете? — Я искала Брюса, поговорить хотела. Ну, уж явно не тебя навестить пришла, — хмыкает она в ответ. — У вас что-то произошло вчера? — аккуратно интересуется Альфред. — Брюс наотрез отказался что-либо рассказывать. — О чем вообще речь? — Селина резко разворачивается, уже довольно озадаченная поворотом разговора. — Не было никакого вчера, мы не общались уже несколько месяцев!       Это был один из тех редких моментов, когда два человека, питающих легкую взаимную неприязнь, смотрели друг на друга с такой чистой надеждой и мольбой, что другой ошибся, и очевидные догадки не подтвердятся, но нет. Они оба молчат, потому что никто не ошибся. Они оба молчат, потому что и обсуждение будет лишним.       Да, Селина, тебя только что использовали как прикрытие, а ты об этом и знать не знала со своими добрыми намерениями. И ты, вопреки своему нраву, даже не злишься — лишь немного растеряна. Брюс Уэйн не делает так.       Да, Альфред, твой дорогой единственный воспитанник врет тебе и не краснеет, чтобы сбежать из дома раз-другой, а потом и вовсе не вернуться. И ты, вопреки своим нравственным ценностям, даже не злишься — лишь обеспокоен. Брюс Уэйн не делает так. — Я-я-ясно, — первой нарушает молчание Селина. — Его нет, так? — Звонить в полицию? — Бедный детектив Гордон, господи. — Это его работа! — Нянчиться с миллиардером? — вскинула брови та. — Не знала — думала, только твоя. — Могли бы помочь, было бы больше пользы, чем от Ваших невероятных острот, — отозвался дворецкий. — Да на черта он мне нужен, искать его после такого? — воскликнула Селина и резко поднялась. — Разумеется, меня можно легко использовать в своих целях, а потом еще и просить о помощи, почему нет? — Тогда попрошу Вас удалиться, — холодно ответил Альфред, выходя в соседнюю комнату уже с телефоном у уха.       Она же что-то неясно пробурчала, продолжая злиться, и по-кошачьи выпрыгнула в окно, не удосужившись закрыть его и еще долго напоминая о своем визите сквозняком.

***

— Что же так подорвало идеалы золотого мальчика? — чеканит она слова на каждый шаг.       Ты знаешь, где искать, и знаешь, кого хочешь найти. Ты не помогаешь, пока не захочешь, и все еще гуляешь сама по себе, но просто иногда любопытство берет верх. Ты и сама не знаешь, идешь с хорошими намерениями или плохими. Не мудрено, что ни один человек в округе до сих пор не может сказать, кто ты: добрый друг героя или правая рука антагониста. Просто Селина Кайл. Просто кошка до мозга костей.       Она неслышно скользит в темноте, которая все продолжает сгущаться, напоминая собой уже сплошную черную массу — зыбучий песок, где кто-то отчаянно старается не захлебнуться, а она, вопреки всему, ведет себя до неприличия спокойно, потому что точно знает, что впереди фонари.       Единственные крыши, на которые парень может забраться — та пара, куда она показала ему вход. Крыши, на которых она его порой находила в самые разные моменты жизни. Находила еще ребенка, который усердно прятал чуть заплаканные глаза и по секрету шептал: «Селина, мне все еще страшно». Находила мальчишку, который вдохновенно что-то чертил в блокноте и с глуповатой улыбкой оповещал ее: «Селина, у меня почти получилось!». Находила подростка, метавшегося от края к краю и чуть ли не рвущего на себе волосы, который на вопрос «Что случилось?» с надрывом отвечал: «Селина, это я во всем виноват». Находила юношу, лежащего на спине, раскинув руки и ноги и устремив взгляд в небо, который даже не поворачивал головы в ее сторону и спрашивал: «Селина, как думаешь, может оно и к лучшему?». Находила человека — надо сказать, с трудом — забившегося куда-то в самый угол и обхватившего голову руками, который на вопрос «Что случилось?» лишь молча поднимал на нее глаза и долго смотрел.       Она не ошиблась и в этот раз, придя сюда снова, ведь старые друзья всегда помнят привычки друг друга. Теперь до боли знакомая фигура в черном пальто сидела на самом краю, свесив вниз ноги и слепо глядя перед собой.       Она подходит — как всегда тихо, почти невесомо — и аккуратно касается его плеча, тихо окликая: — Брюс?       Он сильно вздрагивает, едва не падая при этом с края и лишь в последний момент вновь обретя равновесие. Он не оглядывается, видимо, в первое же мгновение узнав ее по голосу. — Селина, — она видит, как его костяшки пальцев белеют от напряжения. — Обычно за этим еще следовало продолжение, — говорит она и по-турецки усаживается рядом, стараясь разглядеть его лицо. — Ничего не хочешь рассказать? — С каких это пор тебе стало интересно? — тихо огрызается Брюс. — С тех, как ты начал использовать меня как прикрытие, — с напыщенным спокойствием отвечает она, хоть и шла сюда с твердым настроем ссориться, а то и драться.       Он молчит, закусив губу. Вот он, настоящий Брюс Уэйн: слишком честный, чтобы отрицать свою вину; слишком упертый и верный себе, чтобы ее признать; слишком гордый, чтобы извиниться, пускай даже формально. — Пожалуйста, можешь вести себя как подонок со мной, я привыкла, — уже чуть громче продолжает Селина. — Но что тот же Альфред сделал? Чем заслужил такое отношение?       Ты все еще не отвечаешь и не поворачиваешь головы, потому что уверен, что в любом случае сделаешь только хуже. Тебя уже не первый раз называют плохим человеком, не первый раз указывают на то, сколько бед ты принес другим, не первый раз ворошат неприятное прошлое. Даже на такое вырабатывается иммунитет.       Только проблема в том, что ты слепнешь, Брюс. Перед тобой не безумец, который хочет лишь сломать, а друг, который хочет помочь. Но ты все равно выбираешь старую тактику. — Поговори, черт возьми, со мной! — кричит она — больше расстроенная, чем сердитая — и хватает его за воротник, вынуждая повернуться к себе.       Брюс вяло пытается отбиться, но Селина на это лишь встряхивает его еще сильнее, заставляя прийти в себя. Ему не остается ничего, кроме как шумно дышать, глядя в глаза напротив. Глядя сверху вниз, но все равно чувствуя себя невероятно подавленным под этим взглядом — обиженным, злым, но вместе с тем обеспокоенным и заботливым.       Он никогда не замечал, что твои глаза почти того же цвета, что и его, Селина, с одной маленькой поправкой: они теплого оттенка, и потому ты никогда не можешь смотреть холодно и безэмоционально, как сейчас смотрят на тебя. — Что происходит, Брюс? — спрашивает она, но тот лишь шумно дышит в ответ. — Скажи мне. Брюс! — Я не могу, — он аккуратно берет ее руки в свои, заставляя ослабить хватку, и отворачивается. — Сам не знаю. — Можешь, — настаивает Селина. — Знаешь. Еще не было ни разу, чтобы ты не мог или не знал чего-то за все время, что мы знакомы. — Времена меняются.       Она, недовольно фыркнув, с силой толкает его в плечо, пытаясь обратить на себя внимание. Лишь непонимающий взгляд в ответ. Ноль эффекта. — Да что с тобой, Уэйн? Слова выбивать надо? — Просто оставь меня в покое, ладно? — он повысил голос и резко развернулся. — Тоже хороша: не появляться несколько месяцев, а потом как снег на голову, и все ей на блюдечке подавай. — Что ты там вякнул? — быстро ощетинилась она. — Сам хотел купить мне мать, а теперь я виновата, что не была тебе верной жилеткой все это время! — Пожалуйста, уходи, — теперь он вел себя очень нервно, но никак не агрессивно. — Я не хочу продолжать. — И как быстро пошел на попятную, вы посмотрите! — Селина болезненно рассмеялась. — Прекрасно!       Опять молчание. Брюс подумал, что в этом они с Джеромом даже немного похожи: оба ненавидят, когда их игнорируют, пускай даже не намеренно; когда к ним относятся равнодушно или пытаются поскорее избавиться от них.       Он выдыхает. Нашел же на свою голову. — Подправила бы тебе лицо, да только на тебе его и так нет, — чуть тише продолжает она, умело скрывая дрожь в голосе. — Но пойми, черт тебя подери, одну простую вещь: пока ты будешь относиться к окружающим, как к низшим существам — почему бы и нет, ты ведь все можешь купить, даже человеческую жизнь — ничего хорошего не будет.       Он стиснул зубы и зажмурил глаза — как будто бы это поможет. По больному. Она не права, совсем не права. Стереотип.       «Уходи, пожалуйста, просто уходи», — продолжает мысленно просить Брюс, пока все звуки не затихают, оставив только один — звук удаляющихся шагов.       Ты думаешь, что должно стать лучше, но этого не происходит. Ты понимаешь, что снова сделал что-то не так, но не останавливаешь ее. Ты чувствуешь, как внутри в очередной раз рушится стена и приносит за собой…       Свободу?       Нет, пустоту.