Во тьме законов нет

      Колючая проволока выглядит уже почти родной. — Вот это да! — усмехнулся охранник. — Валеска и не орет на весь блок, когда мистер Уэйн оказывает в радиусе нескольких метров — это что-то новенькое.       Брюс тоже едва заметно улыбнулся, пряча руки в карманы пальто. — Я не успел соскучиться, Уэйн, проваливай, — недовольно пробурчал Джером, когда тот приблизился к камере. Он сидел на полу, прислонившись лбом к решетке и оттянув пальцами нижние веки, что придавало ему еще более болезненный вид. — Ты тут вчера уже ошивался. Я считаю, видишь? — он указал на стену, покрытую перечеркнутыми палочками, смеющимися гримасами и чем-то еще, что он не смог разобрать.       Брюс поблагодарил охранника, и тот, пробормотав что-то вроде «не угодишь на этих психов», отправился дальше по коридору. — Проваливать, даже если я с подарком? — поинтересовался Брюс, уже без особого приглашения усаживаясь напротив, чем навлек на себя очередной презрительный взгляд. — Разве что это мелки, но провидец из тебя, как известно, такой же плохой, как и из моего отца, — ответил он и мгновенно оживился, начав жестикулировать: — Представляешь, Аманда из тридцать восьмой на той неделе умяла последнюю пачку, а этот годзилла из соседней присвоил себе синенький и не отдает.       «Годзилла», видимо, все-таки услышал нелестные слова в свой адрес и бросил уже привычное «Заткнись, Валеска». Тот показал язык, хоть его никто и не мог видеть, и нахмурился, явно оскорбившись.       Тем временем Брюс, решив больше не продолжать разговор на тему цветных мелков, молча вытащил из кармана небольшую вещицу, напоминавшую гибрид пистолета и фонаря, и протянул через решетку. — Что это? — тут же поинтересовался получатель, быстро покрутив обновку в руках. — Электрошокер. — Мощный? Ты пробовал? — Не приходилось как-то, — пожал плечами Брюс. — А старикан тебе на что? — Замолчи, — резко ответил тот, повысив голос больше, чем хотелось.       Джером оскалился и тихо рассмеялся, явно ожидая именно такой реакции. — Не кипятись, сейчас все будет, — заговорщически шепнул он и постарался насколько возможно высунуть руки за пределы камеры, уже куда громче обращаясь к соседу: — Эй, Годзилла! Мне Уэйн опять подарок принес! — Заткнись, Валеска. — Идиот, я поделиться хотел! Меняю на синий мелок! — Что именно? — последовал логичный вопрос, и Брюс удивился, что он знает еще и другие слова, помимо своей коронной фразы. — Просунь руку и узнаешь, — ответил тот, уже едва сдерживая нервный смех, и быстрым движением поразил свою первую жертву, дотронувшись новым оружием до доверчивой протянутой ладони. Человек за стеной что-то невнятно выкрикнул и затих, вызвав взрыв хриплого смеха.       «Понравилась игрушка», — подумал Брюс. — Эй, Уэйн! Глянь, что там с ним. И забери мне мелок! — скомандовал Джером, все еще немного посмеиваясь, не в силах успокоиться.       Тот, немного помедлив, все-таки подчинился и поднялся, с опаской заглядывая в соседнюю камеру и молясь о том, чтобы этот немногословный человек был жив. Только случайно грохнуть заключенного ему не хватало для полного счастья.       Довольно полный заросший мужчина, чем-то отдаленно напоминавший Хагрида, если бы не полосатая униформа и шрам, рассекавший лицо, лежал без чувств на полу, но, судя по всему, был очень даже жив. Рядом с ним валялся тот маленький злосчастный мелок. Подумать только, какое простодушное доверие! Брюс просунул руку через прутья и подобрал «трофей», по привычке мысленно извинившись, и вернулся к Джерому.       Тот, восхищенно захлопав в ладоши при виде законной добычи, тут же кинулся подправлять свое настенное творчество, но скоро вернулся к своему незваному гостю.       Брюс про себя подметил, как часто и резко он менялся: сейчас он вновь выглядел уставшим и серым, смотрел на него с некоторой неприязнью почти бесцветными глазами. Он отчаянно боролся с этими перепадами напряжения, то и дело пронзавшими тело, но уже будто работал через раз, то вспыхивая ярче обычного, не в силах верно распределить эту энергию, то вовсе угасая. И тогда вставал лишь один единственный вопрос: на сколько же тебя хватит, Джером Валеска?       Брюс грустно усмехается, приходя к выводу, что со смертью все-таки шутки плохи. Она тушит даже столь негасимый огонь, забирает даже столь молодых и ярких и не желает отдавать мертвецов, даже если те в разы живее большинства живых. — Я так понимаю, что эту штуку ты все-таки пробовать на мне собирался, — Джером безучастно покрутил шокер. — Подсобишь? — он наконец поднял на него глаза. — Я не собираюсь делать тебе больно, — тут же запротестовал Брюс. — А как рожу снести и угрожать осколком стекла с мою руку, так ему нормально, — напустив на себя важный вид, принялся рассуждать тот.       Все еще по больному, Брюс? Судя по тому, как ты упорно смотришь в пол и кусаешь губы — да. — Ты тоже выходил из той комнаты с осколком, — внезапно вспоминает он деталь, ранее почему-то ускользавшую от внимания. — И? — Джером демонстративно подпер щеку рукой, почесывая висок шокером. — Ты бы убил меня? — Разумеется, — передернул плечами тот. — В этом как бы и была вся суть, склеротик ты мелкий.       Брюс немного потупился. Ощущение, как от хорошей неожиданной пощечины. Он так просто говорит и помогает человеку, который был абсолютно настроен убить его даже после того, как ему фактически подарили его вторую жизнь, остановившись в нужным момент? Он одернул себя, поняв, насколько высокомерно это сейчас прозвучало, но факт оставался фактом.       Так какого черта ты, Брюс Уэйн, сейчас слепо шагаешь в пропасть? Поверяешь, заряжен ли пистолет, на собственном виске? Продолжаешь идти в воду, зная, что не умеешь плавать? Становишься зависимым по своей же собственной вине?       Влюб..?       Нет, безумие. Просто успокойся. Ты слишком вымотан.       Его заставляет вздрогнуть внезапный взрыв смеха — вздрогнуть и почувствовать странное успокоение. Не сдавленный саркастичный хохот последних дней, а тот самый смех, что будил его ночами столько недель, уже сливающихся в месяцы, подряд; смех веселый и жестокий, тот, что узнается из тысячи и которому начинают вторить толпы фанатиков — возвращался. — Ты что сделал опять? — Опять! Кхм… Воспользовался, как ты и сказал — фыркнул Джером, потирая висок. — Огоньку, Уэйн? — он протянул ему шокер. — Почему ты не отключился, как тот? — Брюс кивнул в сторону соседней камеры, из которой по-прежнему не подавали никаких признаков жизни. — Сам посуди, что это, — он кивнул на шокер, — в сравнении c пятью тысячами вольт? Даже если в висок. — Висок? Серьезно? — Ты куда вообще глядел, что не заметил? — казалось, искренне возмутился Джером и зашипел, прикоснувшись к вновь кровоточащему шву на лице, который и без того держался плохо. — Ха! Даже волосы малек обуглились!       Но, опуская все придирки, полное пренебрежение собственной безопасностью (будто бы третья жизнь — уже нечто само собой разумеющееся) и странные особенности организма, изначальную задумку можно было считать удавшейся. Он снова выглядел чуть живее, жестикулировал куда активнее — и надоедал, кстати, тоже. Сейчас он вообще был больше похож на диковинную птицу, что, очнувшись от долгого сна, теперь начищала перья и странно передергивала крылышками, пытаясь заставить заиндевевшие мышцы вспомнить их основное и единственное предназначение — летать. — Удивительно. — О, кого это у нас пробрало на комплименты? — мгновенно откликнулся Джером. — Да я не о тебе, я о… — Ах, значит так! — Ток действует, — Брюс выдохнул, наконец закончив фразу. — Осталось только понять, как именно и надолго ли. — Так говоришь, будто тебя это действительно волнует и тебе не нравится, как я смотрюсь в гробу, — отмахнулся тот, снова начав играть с вещью, которая на данный момент была, пожалуй, единственным средством поддержания жизни. — Потому что это так, — ответил Брюс, в этот раз твердо выдержав на себе насмешливый, но уже чуть более заинтересованный взгляд, и продолжил: — Никто хорошо не смотрится в гробу. — Кроме родителей, — возразил было Джером, но, уже заведомо зная реакцию, сразу добавил: — Моих, разумеется, моих.       Брюс подумал о том, что тот уже с легкостью мог бы издать нечто под названием «Искусство наживать врагов одной фразой», но, собравшись с духом, промолчал.       Джером, видимо, чтобы завершить образ вновь более или менее живого человека, вытащил из кармана полосатых штанов степлер и с легкой руки всадил пару скоб в тот же несчастный висок. Брюс невольно поморщился от знакомого звука и едва удержался от едкого замечания о том, что марафет лучше все-таки наводить в одиночестве, а вслух спросил: — Больно? — Не особо, — он насмешливо вскинул брови. — Попробуй.       Все знают, что последовало далее. Сценарий всегда один, а мы можем лишь догадываться: из-за верности ли традициям или от обыкновенного отсутствия воображения и лени — и все равно вряд ли когда-то узнаем истину.       Сценарий всегда один лишь с одной поправкой: никто больше не прожигает взглядами друг друга после первой — в этот раз последней, но черт знает какой по счету в твоей собственной коллекции, Брюс — скобы. Он не злится и не смеется, изменив своим двум обычным состояниям, а лишь с интересом изучает твое обнаженное запястье, аккуратно касаясь мелких кусочков металла, что зубцами уходят куда-то вглубь гноящихся ран, под кожу. Из всей этой композиции выбивается свежий след — пока слишком аккуратный. Он поднимает на тебя глаза, и ты готов поклясться, что никогда раньше не видел его таким — немного удивленным, и оттого в разы младше своих лет, с легким оттенком наивности. Но губы в мгновение искажает мерзкая ухмылка, и, наверно, сложно представить момент более коробящий, чем тот, когда безумец смотрит на тебя, как на себе подобного. — А ты куда строптивей, чем кажешься, Уэйн.       И ты, кажется, снова проигрываешь, потерявшись в погоне за образом «сильного духом человека»       Он отстраняется и заискивающе начинает: — Малыш, зачем же ты так?.. — Прекрати, — Брюс хмурится и потирает переносицу. — Что, тебе не нравятся ласковые прозвища? Вот глупышка, — Джером, снова просунувшись через решетку, потрепал его по волосам и тихо хихикнул, когда тот вяло попытался отстраниться. — Не-е-ет, никуда ты не пойдешь. — Прекрати, — также холодно, но уже куда громче в ответ.       Перепады настроения — опять же не твоя фишка, Брюс. Но что остается делать человеку, который, разглядывая собственные руки, с каждой секундой все больше признает поражение? — Не дерзи, мальчик, — Джером ловко ухватил его за подбородок, силой заставляя посмотреть себе в глаза. — Не зли меня.       Как же быстро улетучивается твое веселье, Джером, сменяясь на нечто другое. — Иначе что? — зло выплевывает тот в ответ. — Иначе тебе не поздоровится, детка, — долетает тихий насмешливый ответ.       После этих слов он покорно ждет очередную пощечину, ровно как и тогда перед главным выходом на сцену. Но грубая кожа перчаток не царапает щеку, поблизости не раздается издевательский смех, никто не говорит в его адрес слащаво-грязных слов. Хватка — на этот раз теплых, приятно шершавых рук — становится сильнее, до боли сдавливая скулы и заставляя приоткрыть рот.       Пожалуйста, хватит. Слишком быстро. Слишком больно.       Горячее дыхание — ближе, чем когда-либо — бьет в голову, принося осознание ситуации, но ты все равно инстинктивно закрываешь глаза. Первое касание губ о губы — удар, которого ты совсем не ждал, и даже не пытался защититься. Мощный разряд, отдающий куда-то в низ живота и рассыпающийся по телу тысячей искр.       Пожалуйста, хватит. Сердце бьется предательски быстро, ощущаясь скорее где-то в горле, чем в груди.       Он внезапно вспоминает старые советы, данные себе. Не сопротивляться. Неплохая тактика. Он пытается неумело отвечать, нагло отбросив такое понятие, как здравый смысл, на потом. Собственная слюна уже смешивается с чужой. Он чуть слышно поскуливает, когда тот едва ли не прокусывает его губу до крови. Слишком настойчиво, слишком грубо, слишком горячо. Слишком. Пытаться расслабиться — пустая трата времени.       Пожалуйста, хватит. Нет, продолжай.       Джером немного отстраняется, но рук не убирает. Пора бы вспомнить, как дышать Брюс. Выдохни. Громко и судорожно, в губы человеку напротив. — Ну-ну, тише… «Прекрати», — бросает он мысленно, но еще более озлобленно. Его продолжает бить дрожь. — Почему?.. — Всегда говорил, что логичные вопросы — твой конек, — Джером окончательно отпускает его и довольно посмеивается. — Развлекаюсь как могу, Брюси.       Внезапный резкий щелчок, разносящийся гулким эхом по серым пустым коридорам. Знакомый треск электричества, когда грязные допотопные лампы начинают неравномерно гаснуть, мигнув пару-тройку раз на прощание каждая. Брюс обеспокоенно оглядывается. — Они выключают свет. Не бойся, — тут же реагирует на его поведение человек за решеткой. — Мы тут как чертовы домашние попугайчики: когда накроют ширмой, тогда и будет ночь.       Он раздраженно что-то стряхнул с одежды и продолжил: — Хочу ночь по своему собственному расписанию! — Тебе однажды это уже удалось. У всего города была объявлена ночь по твоему расписанию.       Джером в ответ лишь разразился клокочущим смехом, но быстро замолк. С недовольным видом повел головой, вглядываясь за пределы камеры, и, уже куда тише, чем раньше, сказал: — Ох, вечно забываю, что с отбоем подобает вести себя не столь громко. — А иначе что? — поинтересовался Брюс. — Уэйн, ты сегодня прямо-таки нарываешься со своими «иначе что», — он двусмысленно улыбнулся. — А так, тебе ничего. Мне — в лучшем случае пара ласковых от соседей, в худшем — перевод на более строгий режим. — Куда еще строже? — Читай: скучнее, и больше определенно некуда, — он поморщился. — Разве что полная изоляция.       Он продолжал еще какое-то время возмущаться — незадавшийся политик, ей богу, только тему дай, — а ты опять возвращаешься мыслями к тому, что произошло буквально несколько минут назад.       Очередной человек, который хочет убить тебя — вот это новость! — но и в то же время первый человек, который хочет убить тебя не ради денег и даже не за деньги. Убить, просто чтобы привлечь к себе внимание и навести побольше шумихи. Убить, просто потому что ему приглянулся милый богатенький мальчик в толпе, чтобы сделать шоу чуть острее — как и нож, удобно расположившийся у горла, — огласив на весь зал имя, известное почти каждому в этом городе.       Человек, который все еще хочет убить тебя, даже восстав из мертвых, растянув эту навязчивую идею на целых две жизни. Ему в этот раз даже не нужны пресса и прямой эфир, да и один черт электричества нет, чтобы достойно вынести второе грандиозное покушение на Брюса Уэйна на всеобщее обозрение — и потому он снова ищет большую сцену, свою естественную среду обитания. Твоей смерти, Джером — даже второй за последние пару лет, — никто не придаст значения, в отличие от его. — Так пускай наши имена будут увековечены вместе, — сказал бы ты. — Один напротив строки «убийца», другой — напротив «убит», да еще и с какой-нибудь красивой датой, выведенной курсивом.       Человек, который все еще хочет убить тебя, болтаясь на волоске от смерти и сам едва не став жертвой. Человек, который хочет убить тебя в твоих же собственных снах. Человек, который хочет убить тебя, даже когда ты, абсолютно безоружный, приходишь к нему по доброй воле и даже — как глупо — пытаешься помочь.       Человек, который с упоением целует тебя, но, возможно, все еще хочет убить. — Уэйн, чертов меланхолик, не впадай опять в апатию, — Джером придвинулся вплотную и пощелкал пальцами у него перед носом. — Надоел уже. — Это кто еще кому надоел, — тихо ответил тот и усмехнулся. — Знаешь, а ты забавный, — внезапно заметил он, пристраиваясь к боковой стенке, но все так же близко к решетке. — Я рад, что не убил тебя. — Что ж, взаимно, — пожал плечами Брюс. — Тебя, кстати, до утра уже не выпустят, ты в курсе? Они запирают на ночь блоки. — Какая прекрасная новость. — Так что либо устраивайся поудобней, либо можешь сидеть, как сторожевая собачка, — Джером поджал губы и чуть улыбнулся. Потом, видимо, наконец найдя более-менее удобную позу, скрестил руки на груди и опустил голову, закрыв глаза.       Брюс не сразу заметил в камере подвесную кровать, но отметил, что ради него пожертвовали комфортом, ведь «не лишать же бедную принцессу единственной компании на ночь в этом сумасшедшем доме». Какое великодушие с твоей стороны, Джером.       Он еще какое-то время жалел беднягу Альфреда, который, скорее всего, уже хватился его и места себе не находил от беспокойства. Скорее всего, где-то в темном участке сидел в своем кабинете и Гордон, сжимая в ладонях телефон и искренне веря в собственные слова «он разумный юноша, рано бить тревогу». Скорее всего, все тайное уже стало явным, ведь Селине приспичило искать его в особняке именно в тот день, тем самым обнажив все возможные нестыковки.       Но уже слишком поздно думать о последствиях и исправлять ошибки. Ложись спать, Брюс, утро вечера мудренее — самая наглая ложь в этом мире, но для успокоения совести вполне подойдет.       И, уже перестав отдавать себе отчет в том, что делает, он пристроился рядом с ним, уткнувшись лбом в плечо и искренне радуясь тому, что прутья расположены достаточно далеко друг от друга.       Ты практически сразу же проваливаешься в сон, Брюс Уэйн. В первый сон без кошмаров за столько месяцев.