Песочная бабочка

Когда окошечко закрылось, Марко тоже захотелось рявкнуть: «Вы там чего? Обалдели?» Даже когда Штефан лежал без сознания, санитары продолжали исправно носить еду для них двоих. А в этот раз, кажется, кто-то решил подшутить. Но поведение друга ещё больше удивило его. — Штеф? — протянул Марко, когда увидел, что Штефан отошёл к кровати, не притронувшись к тарелке. — Возьми еду, это твоё. — Нет, Марко, — тот зло усмехнулся. — Меня сегодня наверняка решили оставить голодным. Так что это твоё, бери. Марко удивлённо поднял брови. — Оставить без еды — тебя? Ты и так едва стоишь на ногах. Забирай и не разговаривай. Решительно схватив тарелку, он быстро пересёк комнату и поставил кашу на стол рядом с кроватью друга. — Ешь. Штефан поднял голову. На его лице промелькнуло ликование и жадность — и Марко показалось, что он вот-вот схватит ложку и набросится на еду. Но это продолжалось всего секунду, а потом друг отвернулся и твёрдо произнёс: — Нет. Марко аж взвыл, думая о том, что Штефана, видимо, опять придётся кормить с ложечки. Вот только вчера и позавчера, когда он клал пищу ему в рот, тот был в полубессознательном состоянии. А сегодня, пожалуй, будет вырываться или, чего доброго, выплюнет всю еду ему в лицо. Друг, кажется, угадал его мысли. — Попытаешься затолкать в меня еду насильно, — сердито произнёс он, — я тебе так плюну, что вовек не отмоешься! — Да? — Марко на секунду замялся. — А я… а я… я тогда сам в тебя плюну, понял! — Только попробуй! — И попробую! Спорим? — Ну и идиот! — Отлично! — Отлично! Штефан развернулся на кровати так резко, что пружины звякнули, и демонстративно улёгся к нему спиной. — Очень умно! — рявкнул Марко. — Так по-взрослому, просто зашибись! В ответ раздалось глухое: — А то! Особенно твоё поведение. — Штефан, ты придурок, — негодующе процедил Марко. — Впрочем, мне всё равно. Хочешь умирать с голоду — пожалуйста. Но я тоже есть не стану. Пускай эта каша стоит здесь и напоминает тебе, от чего ты отказался. А она, кстати, вкусная. — С маслом? — Ага. — А хлеб дали? — И хлеб тоже дали. Оба в унисон печально вздохнули. Марко знал, что Штефану очень хочется есть — да и сам был голоден не меньше. Но отступать не собирался. Он уже решил, что порция достанется другу. Вот только как заставить его поесть? Ещё с детских лет Марко помнил, что Штефан упрям, как пень: если вбил себе что-то в голову — сделает обязательно. И если бы сейчас дело касалось понравившейся девчонки, а не «уголодаться вусмерть», он бы его даже похвалил за такую непоколебимость и решимость. «Свихнулся, что ли? — думал он, глядя на неподвижную фигуру Штефана. — Ведь не собирается же он голодать весь день, только чтобы мне насолить?» Но время шло, а друг не вставал. Марко, завороженный его упорством, тоже сидел тихо — и ждал. Чего — он и сам не знал. Возможно, момента, когда Штефан повернётся лицом, а возможно — удобного случая, чтобы подойти к нему, присесть на кровать и обнять. Погладить растрёпанный затылок, провести рукой по спине и коснуться лопаток, которые выпирали из-под рубашки, будто нелепые крылья. А потом склониться к его уху и тихо сказать: «Ну и дурак же ты!» Он ждал. Но нужный момент всё не подходил, и наконец Марко решился сам его приблизить. Мягко, чтобы друг снова не начал орать, он позвал: — Штефан, ты там не умер? Тот завозился, но не повернулся и ничего не сказал. Тогда Марко подошёл к его кровати и бережно дотронулся до плеча (хотя первой мыслью было пихнуть его как следует — нечего вести себя, как идиот). — Штеф… — Я есть хочу, — тихо-тихо протянул друг, открывая глаза. Марко усмехнулся. — Так чего же не ешь? Боишься, что мне не достанется? Я не голоден. Честно. Словно в доказательство этих слов его желудок громко заурчал — и Штефан зло процедил: — Верю. — Штефан, — Марко решил говорить строгим голосом, даже нахмурился, чтобы друг понял, какие серьёзные у него намерения, — тебе нужно есть. Если не встанешь сам — покормлю тебя с ложечки. Ты этого хочешь? Но ни слова, ни тон не подействовали. Штефан смерил его презрительным взглядом и произнёс: — Ну хорошо, давай. Я не буду плеваться и сопротивляться. А потом придут Андреас и Роберт — и ты здорово получишь за то, что накормил заключённого, задействованного в эксперименте. — В каком? — Меня нужно сломать. Превратить в послушное, тихое и запуганное животное. Вот она и приказывает своим ублюдкам оставлять меня без пищи и воды. Так что не вмешивайся. Иначе она и тебя убьёт. Друг произнёс эти слова с такой болью, что Марко вздрогнул. Он вспомнил жестокий взгляд накрашенной. Значит, всё это время именно она мучила Штефана? — Я не знаю, за что меня наказывают, я не знаю, чего меня лишат в следующий раз и на сколько — но меня это не волнует. Мне всё равно, что со мной будут делать. Но ты, ты, Марко… Я не хочу, чтобы в это втягивали ещё и тебя… раньше времени. Марко тепло улыбнулся: — Штефан, не надо защищать меня. Я и сам могу за себя постоять. — Я тоже так думал, — свирепо процедил Штефан. — Глупый мальчишка, послушай меня хоть раз! Ты думаешь, что я ору на тебя просто потому, что мне хочется? Ты не выживешь, если не будешь делать всё, как я скажу! А если с тобой что-то случится — то и мне жить незачем! Понимаешь? Незачем! В его голосе было столько отчаяния, словно он уже слышал шаги палачей в коридоре. И Марко не знал, что делать, что говорить, как успокоить его. Впервые в жизни он видел такой дикий ужас. — Штефан, Штефан, всё нормально… — торопливо забормотал он, растирая его ладони. — Все хорошо, хорошо. Я буду слушаться тебя. Во всём, родной… Только не надо так… Постепенно друг перестал дрожать и даже улыбнулся — слабо, конечно, но всё-таки это была улыбка, а не злобный ехидный оскал. — Какие у тебя честные глаза, врун несчастный. Прямо как у Роберта. Правда, — его голос стал металлическим, — он тварь… Всегда, когда входит в палату, так смотрит на меня, как будто я — негодяй, а он — священник, пришедший спасти мою грешную душу. Святой отец. И сын. И дух, ха-ха! — О… — Марко обрадовался возможности сменить тему. — Роберт… Это тот, который блондин? — Нет, лысый, — поправил Штефан. — Блондина зовут Андреас. И ссориться с ним я тебе очень не советую. Он здесь злее всех. Марко хотел спросить, почему же такого человека вообще подпускают к больным, но вспомнил рассказ о фермере и девочках — и понял всё сам. Больше шокировало его то, как Штефан говорил о пытках — спокойно и буднично, словно для него всё это в порядке вещей. — И часто он тебя бьёт? — тихо спросил Марко. Лицо друга потемнело, а рука, лежащая на простыне, сжалась в кулак. — Нет. На самом деле, ему это строго запрещено — и надо сказать, большую часть времени он держит себя в рамках. Большую часть, гм… — он мрачно усмехнулся. — Зато он знает, что никто не может ему запретить «случайно» слишком сильно затянуть жгут, всадить шприц так, что синяк потом не сойдёт неделю, порезать не в том месте, а уж словесные унижения… Впрочем, к этому-то мне не привыкать… Он глубоко вздохнул, и Марко понял, кого он имеет в виду. Свою семью. Штефан не рассказывал Марко почти ничего о том, что происходило у него дома. Почему? Возможно, считал, что по сравнению со сказками это неважно. Кроме простых фраз: «Да так, ремня всыпали», «Опять с сестрой сидеть, надоело», «Отец сегодня злой, не выпустит, давай как-нибудь потом», — Марко ничего от него не слышал даже в то последнее лето, когда — как он понял уже впоследствии, став взрослым, — отношения между Штефаном и его домашними испортились окончательно. Друг хмурился, прятал синяки и ссадины — но молчал. Впрочем, один раз неприятная правда всё-таки выплыла наружу. Это произошло как раз за три дня до того, как Песочник утащил сестрёнку Штефана в лес. Позже Марко связал эти события и понял — если бы не было той большой и страшной обиды от семьи, возможно, не было бы и «живодёра Музиоля». Вот только легче от этого понимания не стало. В тот день, придя на обрыв, он увидел, что друга там нет, хотя они договаривались встретиться в час дня. Марко забеспокоился — Штефан всегда выполнял обещания — и побежал его искать. Друг, как оказалось, прятался под старой ивой, что росла почти у самой воды. Это было очень умным решением — из-за густой листвы увидеть его было почти невозможно, и если бы Марко не знал об этом секретном месте, точно прошёл бы мимо. — Эй… — пробормотал он, раздвигая ветви и заглядывая внутрь. — Есть тут кто? Штефан, скорчившийся у корней в три погибели, поднял голову и взглянул на него красными заплаканными глазами. Его колени были разбиты, а волосы всклокочены — видимо, он бежал сюда со всех ног и несколько раз упал. — Уходи, Марко, — глухой голос немного напугал мальчика — он казался каким-то слишком взрослым и оттого чужим. — Я… не хочу никого видеть. — Что с тобой? — перепугался Марко. — Ты встретил Зелёного Деда? Он сказал, что откусит тебе пальцы? Или каменные человечки тебя всё-таки нашли? Эти, как их… штаны-мечи или как там, забыл. — Нет, — раздражённо бросил друг. — Штайны живут в горных пещерах, а Зелёный Дед никогда не выходит из леса. Просто… просто… Его глаза снова наполнились слезами, и он проорал, едва не срывая голос: — Просто мой отец — придурок! Он тихо заплакал, уткнувшись в колени, а Марко словно окаменел. Никогда раньше он не видел, чтобы Штефана что-то расстраивало до такой степени. Пытаясь хоть как-то помочь, он осторожно коснулся мокрых от речной воды рук друга и погладил их. И ещё больше испугался, когда увидел на его запястье пять огромных синяков. — Как ты думаешь, — всхлипнул Штефан, — если бы меня посадили в тюрьму, они бы очень обрадовались? Наверное. Тогда бы я не мешал радоваться успехам «принцессы»! — Не говори так, — Марко замотал головой, не желая слушать. Ему был неприятен злой и сердитый тон, с которым друг говорил о своей семье, как будто заранее обвиняя их во всех смертных грехах. — Они твои родители, и они тебя любят. Друг оттолкнул его руки и пробормотал, кривя губы: — Даже когда говорят, что не хотели меня? Даже когда говорят, что удивляются, как я вообще могу быть их сыном? Даже когда говорят, что лучше бы они в своё время завели собаку? Я знаю, я знаю, я и так знаю, что я плохой! Рывком поднявшись на ноги, он выхватил из кармана шорт большущее зелёное яблоко и швырнул в воду. Оно звучно булькнуло и всплыло на поверхность, сверкая круглым бочком. Злобно зарычав, Штефан схватил с земли камень — но уронил его прямо возле берега, потому что руки дрожали от ярости. — Я плохой! — завопил он, едва не срывая голос. — Слышали все, я плохой! У меня плохие отметки, а ещё я спёр яблоко, а ещё я вырасту и буду убивать, потому что я плохой! Марко вскочил и обнял друга — так крепко, что аж заныли руки. Штефан рванулся, попытался оттолкнуть его от себя, уткнулся ему в плечо — и завыл. — Тише-тише, — забормотал Марко, поглаживая его по спине. — Ты не плохой. Только дай мне слово, что больше не будешь хулиганить, ладно? Не будешь? — Не буду… — друг снова всхлипнул. — Я и не хотел… просто… — Просто ты решил всем доказать, — спокойно закончил за него Марко. — Не надо, пожалуйста. Ты ведь совсем не такой. А если твои родители в это не верят — пускай. У тебя же есть я. Я всегда буду с тобой. Всегда-превсегда! Штефан обнял его в ответ и погладил по волосам. Марко почувствовал себя удивительно приятно, когда его пальцы — прохладные, тонкие, нежные — дотронулись до шеи, и щекочущий шёпот коснулся уха: — Марко, я очень хочу стать хорошим… для тебя. Я стану твоим героем. — Ты уже… — Марко осторожно отстранился, не разрывая объятий, и улыбнулся Штефану — который усмехнулся в ответ и вытер слёзы ладонью. Солнце светило сквозь листву, причудливые тени ложились на его бледное лицо, которое сейчас казалось таким красивым, что у Марко захватило дух. Почему-то ему хотелось прижаться к Штефану снова — и поцеловать. По-настоящему, как взрослого, в губы. Именно сейчас, когда он такой близкий и ласковый, а весь мир вокруг наполнен солнцем, листвой и прохладным речным ветром. И Марко подался вперёд... но друг опустил руки и отвернулся, нахмурившись. «Неужели заметил и обиделся?» — мелькнуло в голове. Но, как оказалось, тот думал о другом. — Знаешь, — начал он серьёзно и холодно, — а если взрослым и правда виднее, какой я на самом деле? И вообще… раз все вокруг считают тебя плохим, зачем их переубеждать? — Раз все вокруг считают тебя плохим, зачем их переубеждать? — эхом повторил взрослый Штефан ту самую фразу. — Они думают, что имеют полное право унижать меня, потому что они лучше. Ну что ж. Разве не приятно осознавать себя лучше? Хотя бы на фоне убийцы и подонка… Марко рассердился. — Вот как. Значит, ты считаешь, что заслуживаешь подобного отношения? Штефан пожал плечами. — Раньше не считал, — горько произнёс он. — Но появился ты. — Штеф, я простил тебя… — Да съешь ты уже эту кашу! — яростно рявкнул друг. — Надоело! — Я поем, — процедил Марко, вставая. — Но только с условием, что ты тоже. Будем есть вместе. Согласен? Штефан ухмыльнулся. — Согласен. Но всё должно быть поровну. И делить я буду сам, ясно. — Как угодно, — буркнул Марко, подтаскивая стул так, чтобы можно было сидеть рядом с другом и не тянуться при этом к еде. Тот прищурился и провёл по тарелке ложкой, отмеряя ровно половину, а потом разломил хлеб. — Счетовод, тоже мне… — пробормотал Марко, глядя, как он с типично немецкой аккуратностью проверяет, ровные ли получились куски и правильно ли он отмерил количество каши. — Давай жрать! — Не мешай… — противным голосом протянул Штефан, перекладывая ещё две рисины с правой стороны на левую. — Так, то, что справа — мне, слева — тебе. Согласен? А теперь давай жрать. Они одновременно наклонились к тарелке так, что чуть не стукнулись лбами. Впрочем, даже если бы и стукнулись, то наверняка не заметили бы — так голодны были. Свою часть Марко смёл в три секунды, даже не успев разобрать вкуса. Но эта микроскопическая порция только раздразнила аппетит, и мужчина даже пожалел, что вообще начал есть. — Я прямо объелся, а ты? — с притворной весёлостью заявил он Штефану. Тот прожевал хлеб и спокойно сказал: — Я даже переел. В следующий раз отмерю себе меньше. Марко в недоумении уставился на него, не понимая, шутит он или нет. Но через секунду друг расхохотался, показывая на него пальцем. — Господи, видел бы ты сейчас своё лицо! Марко, да я же пошутил! Марко улыбнулся. Не потому, что шутка получилась забавной, просто он снова услышал, как Штефан смеётся. Задорно, совсем как в детстве. Этот смех, лёгкий, как бабочка, коснулся его души и наполнил её почти забытым чувством искреннего, бесшабашного счастья. Друг тряхнул головой, взглянул на Марко с хитрецой и озорством — и тот неожиданно даже для самого себя почувствовал, что его неудержимо тянет к Штефану. Точно так же, как и в тот солнечный день под деревом. Он ощутил, что снова хочет поцеловать его. На миг он даже представил, как прижимает друга к кровати и покрывает горячими поцелуями его лицо, слыша в ответ тихое, молящее: «Марко… ещё». — Марко? Ау! — послышался голос. — Ты со мной? Марко моргнул, прогоняя видение, и отвернулся, проводя рукой по лицу. «Господи, — подумал он в ужасе, — я что, сошёл с ума окончательно? Он же мой друг и… и вообще! Если мне приходят в голову такие вещи, выходит… выходит я себя совсем не знаю!» * * * «Я его совсем не знаю… — грустно размышлял Штефан, глядя поверх книги на Марко, который лежал на кровати и делал вид, что читает. — Почему он отталкивает меня?» Сейчас он отдал бы всё за то, чтобы вернуть день, когда он очнулся после эксперимента и увидел над собой улыбчивое, милое лицо. Тогда друг ещё обнимал его. Мог лечь рядом, прижаться, погладить. Кто бы мог подумать, что спустя неделю они будут понуро лежать по разным кроватям и смотреть друг на друга, думая об одном и том же — не сорваться, не обнимать друг друга, не касаться. «Танталовы муки», — горько думал Штефан. Ему было невыносимо терзаться, вспоминая проклятый вечер, когда тот, за кого он был готов умереть, набросился на него с кулаками — потому что был болен всю жизнь, с самого детства. А он этого не знал. «Марко, я такой идиот… — мысленно говорил Штефан, глядя в синие глаза напротив, — я так виноват перед тобой. Но не мучай меня ещё сильнее, прошу, подойди ко мне, обними как прежде, поговори со мной. Я так хочу быть рядом…» «Я так хочу быть рядом, — отвечал ему Марко — без слов, лишь взглядом, — но я не могу, пойми. Вдруг я опять сорвусь? Я должен тебя защитить!» «Защитить от чего? — Штефан насмешливо прищурился. — От себя? Но я тебя не боюсь, Марко». «„Я не боюсь, Марко“, бла-бла-бла! — светлые брови сошлись на переносице. — Зато я боюсь себя! И боюсь за тебя!» Сердито фыркнув, друг опустил глаза в книгу, давая понять, что разговор окончен, и оставляя Штефана наедине с невесёлыми мыслями. А тот продолжал смотреть на него и думал, как же всё изменилось. Милый, скромный и тихий Марко вырос в упрямого и скрытного чудака. Или он всегда таким был, просто Штефан, слишком занятый собой и своими проблемами, этого не видел. Только сейчас он понял, как мало знает о мире и людях. В тюрьме, существуя в атмосфере постоянного презрения и ненависти, он научился прятаться, ловчить, хитрить и драться — но совершенно разучился понимать и сочувствовать. По-другому он бы не выжил, но сейчас, когда Марко снова появился в его жизни, он осознал, как же на самом деле ему не хватает этих простых умений. Конечно, в психбольнице, где к нему поначалу относились более-менее мягко, он постепенно начал вспоминать, что это такое — помогать другому, быть нужным, жить с кем-то рядом, делиться, сопереживать, любить, но вот потом… Потом всё получилось так же, как с родителями — ростки нежности и любви втоптали в грязь, едва только они начали проклёвываться из оттаявшей земли, оставив на их месте только боль. Боль и пустоту. Которую Штефан отчаянно пытался заполнить мечтами, видениями, воспоминаниями — всей той ерундой, которой тешат себя одиночки, у которых нет и никогда не было будущего. Светлого, хорошего «завтра». Да и откуда ему было взяться, если оно предназначалось только счастливцам, любящим и любимым. В его жизни не было света. Но раньше он не осознавал этого, поскольку долгие годы не видел ничего, кроме темноты. А сейчас все пытки мегеры вместе взятые были ничем по сравнению с той мукой, которую он испытывал, понимая, что Марко для него — чужак. Марко… Если раньше он был открытой книгой, то теперь его можно было сравнить с омутом, который кажется безопасным, только если стоишь на берегу. И Штефан… уже вошёл в воду. В ту самую минуту, как друг заключил его в объятия и прошептал: «Родной мой…» — внутри него что-то надломилось. Словно бы бушующая вода прорвала дамбу, словно бы многовековой ледник с грохотом распался на громадные айсберги, которые уплыли в океан, чтобы никогда больше не возвращаться. Штефан Музиоль ожил! Он снова почувствовал себя человеком и понял, что хочет любить и быть нужным. Быть прежним он больше не мог. И он сказал, он прокричал бы об этом Марко во всё горло, если бы не натыкался на его печальный и тяжёлый взгляд всякий раз, когда открывал рот и пытался заговорить. И останавливался, опускал голову и уходил — на кровать, к окну, к умывальнику, мысленно проклиная всех. Мегеру — за то, что запихнула Марко в одну палату с ним; самого себя — за трусость и нерешительность; друга — за то, что молчал о своей болезни. И тот вечер. За всё. После инцидента с кашей всё более-менее улеглось. Когда принесли обед — разумеется, опять на одного, иначе Шметтерлинг и не поступила бы — мужчины дружно посмеялись над этим, а Штефан даже произнёс, манерничая и намеренно растягивая гласные в каждом слове: — Ах, ничего-то ты не понимаешь, Марко. Нам подали такие деликатесы, что есть их предполагается исключительно чайной ложечкой, отставив мизинчик. Эти блюда называются «жричёдали». — Не хочу я «жричёдали», я хочу «нормальножри», — фыркнул друг. — Ну что, как делить суп будем? — Едим на скорость! — Штефан схватил ложку. — Кто последний — тот дурак! И перед ужином ничто не предвещало беды. Но когда Штефан взял тарелку и шутливо спросил у Марко, какой бок от котлеты ему отщипнуть, тот бросил на него свирепый взгляд и прошипел: — Кто сказал, что я стану делиться с тобой, паскуда? Штефан застыл. Поступи так кто-нибудь другой, даже Олли — он не задумываясь надел бы этому человеку тарелку на голову, но Марко… А тот приблизился к нему с лучезарной улыбкой — которая сейчас казалась жуткой из-за жадного, звериного взгляда — и спокойно потребовал: — Дай сюда, я сказал. Или ты уже человеческий язык забыл, крыса? Он не стал ничего орать в ответ, только дёрнул рукой, и тарелка шмякнулась на пол — дном вверх, едой вниз. Скулу пронзило болью. Клацнули зубы и зазвенело в ушах. Солоноватая кровь наполнила рот. А потом Штефан в ярости кинулся на друга. Они рухнули на пол, и мужчина, не давая Марко опомниться, схватил его запястья и прижал их к полу. Тот почему-то даже не пытался сопротивляться, только ныл, как ребёнок, зажмурившись и скорчив лицо: — Голова… голова… мамочка… — На меня смотри! — рявкнул Штефан и увидел, как на бледную кожу Марко откуда-то сверху опустилась тягучая багровая капля. «Кровь», — спокойно подумал он. И в эту же секунду в глазах потемнело, и Штефан застыл, наконец-то полностью осознавая ужасную правду: Марко ударил его. Марко ударил его. Марко ударил его! Ударил! Почему-то вспомнился первый день в блоке. Его сразу же привели в комнату с креслом, привязали так, чтобы он не мог шелохнуться, а Шметтерлинг с самодовольной ухмылкой смотрела ему в лицо, изучая каждую чёрточку и особенно останавливаясь на губах. Лампочка ярко светила с потолка, и Штефан во всех деталях мог разглядеть и идеальную причёску врача, и круглую эмблему чаши со змеёй на кармашке белого халата, и даже золотую цепочку крестика. — Какой красивый… — наконец произнесла женщина с алчным восхищением. — Поразительно, как два года, проведённые в нормальных условиях, способны изменить человека. Ну что ж, будем знакомиться, живодёр. Меня зовут доктор Шметтерлинг, а тебя — Деро Гои. Запомнил? — Моё имя — Штефан Музиоль, — прохрипел он: вязки затянули слишком туго. Врач только улыбнулась в ответ — обворожительно и недобро — и твёрдо, чётко и громко произнесла: — Теперь у тебя новое имя. И ты здесь навсегда. А ещё тебя будут бить. — Я невиновен, — сердито произнёс Штефан. — И вы за это ответите. — Нет, Музиоль, — холодно парировала ведьма, не меняясь в лице, — это ты ответишь. За всё, что совершил. За каждую каплю крови убитого тобой ребёнка. И я не шучу. Тебя, падаль, будут истязать, пока ты не почувствуешь всё то же самое, что и они. Потому что ты это заслужил. «Потому что ты это заслужил». Это он слышал и в тюрьме, и в больнице. Его били, мучили и унижали, оправдывая это тем, что он живодёр и заслужил. Но Марко… почему он бросился на него? И почему сейчас смотрит так, как будто ни в чём не виноват? — Ш… Штефан? — пролепетал друг. — Что ты делаешь? Почему ты… почему я… что случилось? — Ты что, издеваешься? — заорал Штефан, и Марко вжался в пол, испуганно шепча: — О боже, боже, неужели опять… Прости меня, родной, прости, что ударил, я себя не контролировал, прости, прости… — О чём это ты? Друг печально вздохнул, глядя куда-то вбок. — У меня бывают такие… заскоки, провалы, не знаю, как сказать точнее. Я не знаю, что я делаю в это время. В детстве у меня это было очень часто — иногда по несколько часов подряд. Мама и папа долго таскали меня по врачам, а потом… Марко улыбнулся и произнёс со странной, болезненной нежностью: — Потом у меня появился ты. Мой Штефан. Самый настоящий друг. И я стал таким счастливым, что у меня всё прошло… — он грустно засмеялся. — Может, потому, что рядом с тобой я чувствовал себя защищённым, а может, ты просто научил меня быть смелым. Я не знаю. Но моё сумасшествие отступило. А теперь вот вернулось. Опять. Штефан не знал, что говорить. Он был в шоке от всего услышанного. — Прости меня, — голос друга дрожал и срывался. — Я виноват, я разучился держать себя в руках… я попытаюсь… держаться от тебя подальше. — Это ты меня прости, — Штефан разжал руки, отстранился и осторожно помог Марко встать. — Я… не знал. Иди ко мне. Он заключил Марко в объятия, и тот стиснул его крепко-крепко, будто боясь, что он — видение, которое вот-вот растает. Прохладные губы коснулись уха — и это было так неожиданно, что Штефан дёрнулся. — Тише, тише… не надо сейчас… — жадно зашептал друг, медленно оглаживая его спину. — Ты такой... ты... Его руки опустились ниже, и Штефан ощутил, как слабеет. Ласковые прикосновения опьянили его. Как и бешеный стук сердца, как губы Марко, что нежно касались его виска. Когда ладони друга проникли под майку и коснулись спины, Штефан едва не застонал. Он чувствовал себя натянутой струной, которую Марко пока что осторожно трогал подушечками пальцев, но ещё немного… — Прости, — снова произнёс Марко… и отпустил его. Штефан чуть на пол не рухнул. — Вот так. Теперь я к тебе больше не приближусь. И ты тоже больше не обнимай меня, пожалуйста. — Ч… чего? — пробормотал он, хватаясь рукой за стену. Он вообще не понял ни слова и осознал только, что в палате вдруг стало ужасно холодно, а его лицо пылает. — Что ты сказал? Марко прочистил горло и громко произнёс: — Будь добр, держись от меня подальше. Иначе, когда у меня опять случится провал, плохо будет нам обоим. Штефан не успел ни осознать очевидной тупости этого предложения, ни открыть рот, чтобы что-то сказать в свою защиту — а друг уже ушёл к кровати, лёг на неё и повернулся спиной. В тот вечер они так толком и не поговорили. После всех нервных потрясений, выпавших на его долю, Штефан только и смог, что доплестись до раковины и умыться. Едва он лёг на свою кровать и коснулся головой подушки, как сразу же отключился, так и не успев ничего понять. А на следующее утро Марко настолько укрепился в своём решении, что переубедить его не было уже никакой возможности. — Ну и идиот же ты, — ругался Штефан. — Мы, блин, в закрытом пространстве! Как, скажи мне, мы будем «держаться подальше друг от друга»? — Говори что хочешь, я не приближусь к тебе, — цедил Марко, отвлекаясь от «Планеты людей». — А что ты сделаешь, если я подойду? Ну? Ударишь меня? Взгляд друга был холодным, а тон — раздражённым. — Я сам — нет, — сказал он спокойно. — Но знаешь, доктора говорили, что провалы у меня случаются чаще, когда я много злюсь или волнуюсь. Не знаю, так ли это. Хочешь проверить? И Штефан сдался. Не потому, что ему нечего было возразить — он просто видел, что Марко упёрся, как баран, и переубеждать его бесполезно. А ещё — в этом он не признавался даже самому себе — он жутко испугался «провала». Потому что на секунду ему показалось, что с лица друга, чудовищно искажённого животной злобой, вот-вот начнет опадать кожа, а голубые глаза превратятся в жёлтые. Как Штефан ни храбрился, он всё ещё боялся Песочника. Но остаться без Марко он боялся ещё больше. — На прогулке держись от меня подальше, — наставлял тот. — Не думаю, что я что-то сделаю именно с тобой, но лучше поберечься лишний раз. Штефан молча кивал, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды. Расхаживая по крохотному бетонному дворику, он только и думал, что о том, как ему хочется взять друга за руку, обнять, прижать к себе, заслонить от всего мира. Ему хотелось, чтобы все эти ублюдки знали, что стоят рядом с самым чистым и нежным существом во всей Вселенной, и не смели даже дышать в сторону Марко. Теперь Штефан прекрасно понимал Олли. На прогулках тот всегда хвостиком ходил за ним самим, то и дело пытаясь схватить его за руку, и если получалось — не отпускал, как бы мужчина ни упрашивал. Вернувшись в палату, Штефан ругался: — Олли, сколько раз тебе говорить, не приближайся ко мне, пока я гуляю! Во-первых, мне хочется хоть иногда побыть в одиночестве! Во-вторых, на нас все таращатся, как на влюблённую парочку! — Но ведь… — маленький псих смотрел так невинно, как будто не понимал, что происходит, — мы с тобой… — И что? Хочешь, чтобы все узнали, что у нас отношения? Хочешь, чтобы над тобой все смеялись? — Нет, но они… — голос Олли понижался до шёпота, — все такие злые, любимый. И больные, и санитары. Они так смотрят на тебя, как будто хотят убить, и мне каждый раз кажется, что если я выпущу тебя из виду, они схватят тебя, утащат в первый блок, и я навсегда тебя потеряю… Я не могу, я не хочу больше никого терять, я не вынесу, если и ты… Дальнейшая речь превращалась в неразборчивое бормотание, и парень прижимался к Штефану и прятал лицо у него на груди, вцепляясь в рукава рубашки так сильно, что его кисти тряслись от напряжения. — Ну-ну-ну, ничего плохого не случится, — тот ласково обнимал его и гладил по спине. — Я никуда не исчезну, я всегда буду рядом. Ты можешь спокойно меня отпускать и оставлять. Ты же не трус, правда? — Нет, — бормотал Олли. — Я буду тебя отпускать. Я не буду бояться… Я не трус! Но хватало его решимости ровно до следующей прогулки. Стоило только Штефану расслабиться и потерять его из виду, как он снова чувствовал — цап-царап — узкую и горячую ладонь. Доходило до того, что маленький псих даже спать без него не мог. Ворочался, крутился, бормотал, пока Штефан не звал из темноты: — Иди ко мне. Довольный, как котёнок, которому предложили целое блюдечко сметаны, Олли соскальзывал с кровати, мягко подходил к нему и мурлыкал: — Я не могу спать, мне страшно, — и, получив разрешение лечь рядом, устраивался возле стенки, притягивал Штефана к себе, утыкался носом ему в шею — и счастливо сопел до утра… иногда. Но чаще всего терпел минут десять — и давал себе полную волю, начиная целовать, кусать, гладить и шептать на ухо глупые нежности. Штефан ворчал и пытался вырваться, но это было бесполезно. Он не понимал, почему парень себя так ведёт, злился, осуждал его… А с появлением Марко начал то и дело ловить себя на мысли, что хочет делать то же самое. Что хочет касаться… Но друг отталкивал его и всё, что ему оставалось — ждать. И он ждал и думал о том, как же вернуть прежнего Марко и убедить его перестать бояться. Вначале Штефан решил подарить ему новую сказку — но ничего интересного придумать так и не смог. Не получилось. Вокруг себя он видел столько зла, что уже не мог продолжать верить в то, что добро победит. А рассказывать ужасы не хотелось — один раз это уже закончилось трагедией. Так что вечера приходилось проводить в тягостном молчании, изредка перебрасываясь с другом двумя-тремя незначащими словами. О важном, нужном, о том, что мучило, Марко боялся спрашивать — а Штефан не решался говорить. Он просто не знал, что сказать.