Воруй. Убивай. Люби.

Зеркало щетинилось осколками и напоминало сломанный портал. На деревянном основании зияли вмятины и извивались трещины, похожие на паутину.  Около века назад сентинельские мастера сделали это зеркало из алик’рского песка для какого-то вэйрестского аристократа. Тот вскоре разорился и за долги продал всё, что имел. Зеркало объехало пол мира и побывало в нескольких домах, прежде чем оказалось в моём. В глубине души я знала, что здесь оно путь и закончит. — Никого, — возвращаясь в спальню, сказал Цицерон. Шарик над его головой мягко переливался и сверкал, а мой беспокойно мерцал.  — Нашёл на кухне.  Он показал небольшой конверт. Я протянула руку, но Цицерон покачал головой.  — Лучше я.  По спине пробежал холодок.  — Думаешь, отравлен? — Вряд ли, — он поморщился и добавил: — но вдруг. В волшебном сиянии конверт казался бледно-лиловым. Цицерон заглянул внутрь и достал сложенный вдвое листок. Потёр бумагу, понюхал подушечки пальцев и, пожав плечами, развернул письмо. Я придвинулась и пробежала глазами по строчкам: «Лора! Это Кирава. Ужасные новости, императора убили. Говорят, прямо в замке со всей охраной. Легион убийц ищет. Вчера солдаты приехали, человек десять. Мавен им стражников дала, из личной охраны. Вламываются в дома, обыскивают. Смешно! В Рифтене ворья всегда хватало, но чтобы культисты какие или Тёмное Братство? Распугали мне клиентов, все боятся нос из дома высунуть. Берси в тюрьму бросили, Хист знает почему. Марису из дома не выпускают, у Элгрима зелья побили. Медовик твой разгромили, смотреть страшно! Дверь на щепки разнесли. Я Балимунда попросила, он другую поставил. Ключи у меня». — Да чтоб меня… Перешагивая через разноцветные тряпки и обломки табурета, я заспешила на кухню.  Она выглядела не лучше спальни. Полки в буфете висели на честном слове. Пол был усеян осколками и черепками, тут и там блестели вилки и ложки. Стол лежал кверху ножками, а рядом валялись сломанные стулья.  Дверь, старая и обшарпанная, не подходила по размеру: сверху и снизу зияли щели в два пальца. Врезного замка не было, а значит, он висел снаружи. Я надавила на ручку — дверь не поддалась.  — Кто такая Кирава? Цицерон остановился на пороге, пряча письмо в конверт. — Хозяйка таверны. — А Балимунд — кузнец? Я кивнула и рассеянно оглянулась, чувствуя себя чужой в собственном доме. Злость сменилась разгоревшимся с новой силой страхом. Что, если солдаты ищут меня? Неужели придётся скрываться? — Пойдём наверх? — предложил Цицерон, рассматривая щель над дверью.  Да уж! Теперь нас любая собака услышит! Мы вернулись в спальню и подошли к лестнице. На потёртых деревянных ступенях валялись рисунки украшений, старые заметки и обрывки писем. Я была аккуратна — среди них не было ничего, выдающего воровскую жизнь, но тревога захлестнула с новой силой.  — Они меня ищут? — Солдаты? Сомневаюсь.  Цицерон поднял несколько рисунков и, бегло проглядев, сложил вместе.  — Но ведь я была в темнице, когда убили Мида. Была и пропала. — Вряд ли про тебя кто-то вспомнил.  Он преодолел пару ступенек, продолжая собирать бумаги. — Почему? — Туллий не знал, что саркофаг связан с Братством, а ты — с Гильдией. Советник что-то подозревал, но я его прикончил.  — Советник? — эхом повторила я, поднимаясь следом.  — Да, он в башне ждал, на пытки его не взяли. Цицерон хохотнул, а я вспомнила богато одетого имперца с перерезанной глоткой и кровь, стекающую по винтовой лестнице.  На чердаке пахло пылью и чем-то горьким, кажется, чернилами. Кроме писем и рисунков на полу валялись книги. Раскрытые и рваные, они напоминали павших, раскинувших крылья птиц. — Да и не стали бы солдаты твой дом разносить, — озираясь, сказал Цицерон. — Больше похоже на месть.  — Мавен, — прошептала я, подходя к письменному столу. Ну, конечно, ведь среди легионеров была её личная стража. Ящики торчали наружу. Бумаги вперемешку с перьями, склянками и разными мелочами горой лежали на столе, слипшись друг с другом в большом чернильном пятне. — Пчелиная царица? — удивился Цицерон. — Да. Мы не выполнили кое-какой уговор. Гильдия помогла Мавен сесть на трон и отдала часть Крысиной норы, чтобы рифтенцы могли укрыться от драконов и сбежать из города, если он превратится в Дагоново пекло. Эту часть сделки мы выполнили, а следующая вызывала вопросы. На глазах у всего Рифтена стража отыскала логово Гильдии воров, но вместо ворюг и бандитов выволокла к ногам Мавен двух обдолбанных скуумой каджитов.  — А ещё я не сказала, что меня выгнали из Гильдии. Да и не появлялась у неё месяца два. — Почему? — голос Цицерона стал серьёзным, почти мрачным, и я невольно обернулась.  — Потому что я не собиралась тут оставаться. Он задумчиво кивнул, и морщинка между бровей стала глубже.  — Кто ещё знает, что ты воровка? — В Рифтене? — Да.  — Муэта, управляющий Мавен. Может кто-то из её семьи.  В груди заворочалось неприятное предчувствие. — Ты же не собираешься их убивать? Несколько мгновений Цицерон, не мигая, глядел в глаза, потом посмотрел на пачку писем и рисунков в собственной руке, зацепился за что-то взглядом.  — Кто такой Густав Железный молот? «Дорогая Лора, с нетерпением жду вашего ответа и нашей встречи», — прочитал с чувством и изогнул бровь.  Я скрестила руки на груди. — Не переводи тему. Цицерон усмехнулся и медленно, будто крадучись, подошёл. От него веяло костром и горечавкой, в которой мы дремали на привале. — Помнишь, зачем мы вернулись? Положив бумаги на край стола, скользнул за спину и обнял. Объятия напоминали паучьи — я бы не сумела освободиться, даже если захотела.  — Чтобы ты собрал новую семью. — Верно, — Цицерон вздохнул и коснулся губами моего виска — там, где остался от его кинжала шрам. — Мне не нужны тупые головорезы, больные ублюдки или безбожники… Нет. Я найду тех, кто будет предан Ситису всем сердцем и душой. Это займёт годы, долгие-долгие годы.  Он снова вздохнул, зарываясь лицом в мои волосы, и прошептал: — Нам нужна безупречная репутация, тебе и мне.  Я потратила немало сил и денег, чтобы создать в Рифтене доброе имя. Ювелирное дело объясняло частые отъезды и богатство, которым, впрочем, я старалась сильно не светить. Казалось, горожане благоволили мне, но это не имело значения, если Мавен точила на меня зуб. И всё же, я не желала ей смерти. — Торуг, Элисиф, Мид… Если продолжить, Скайрим погрузится в хаос, — проговорила я, рассматривая узоры на ковре. Цицерон развернул меня и прижался лбом к моему. В тёмных глазах горели весёлые огоньки. — Значит, будет легче найти родственные души, — сказал и расплылся в улыбке. Через открытую дверь в коридор падал солнечный свет и косым пятном лежал на длинной пёстрой дорожке. В кабинете Мавен виднелся массивный стол с витыми подсвечниками из серебра и мраморной статуэткой воина с копьём. С портрета на стене смотрела молодая темноволосая нордка в пышной голубой блузе. Я так и не узнала — Мавен это или Ингун. Не укладывалось в голове, что недавно крепость принадлежала Лайле. С помощью рифтенцев Мавен избавилась от всего, что напоминало о прежнем ярле. Горожане растащили мебель, посуду, ковры, картины и даже одежду — всё, что медовая королева со свитой сочли барахлом или хламом. Нетронутым остался только трон, но сегодня он пустовал. Когда до кабинета оставалась пара шагов, я невольно затаила дыхание, но Муэта прошёл мимо и свернул в другой коридор. Цицерон заметил моё удивление и приподнял бровь. Я пожала плечами, и мы пошли за управляющим. Глаза слипались, словно насыпали песка. Мы убирались в Медовике до утра и легли спать, когда первые рыбаки зашумели вёслами. Поначалу казалось, что разбито, сломано и порвано практически всё и ничего не спасти. Я переживала только из-за книг, а остальное хотела выбросить, но Цицерон не дал избавиться даже от зеркала. Выбрав большие и средние осколки, он бережно обернул их в лоскут одеяла и отнёс на чердак. Туда же спрятал большую часть изодранных платьев, юбок и блуз. Возражений не вызвала только рваная перина, но собрать пух оказалось непросто: как бы мы его не выметали, он снова появлялся по углам, на одежде и даже в волосах.  Минуя несколько коридоров и лестниц, Муэта вывел во внутренний двор, обнесённый сводчатой колоннадой. В горячем воздухе клубилась песчаная пыль и звенела сталь. Стражники, человек десять, разбившись на пары, отрабатывали удары на коротких мечах. Судя по пурпурным коттам, это была личная охрана Мавен. Я поймала несколько пристальных взглядов и почувствовала, как кожа покрылась мурашками. Может, не стоило сюда соваться? — Осторожнее. Муэта указал на низкую неровную ступеньку перед галереей. — Благодарю, — откликнулся Цицерон и подставил мне локоть.  Убийца, не таясь, рассматривал стражу и двор, и от его тёплой руки сразу стало спокойней. Интересно, сколько времени я буду приходить в себя после темницы? Обдавая ароматом дорогих духов, Муэта провёл вдоль унылых серых колонн. Мавен сидела в тени в высоком кресле с расписными подлокотниками. На ней было длинное бордовое платье из валенвудского шёлка. Ноги в кожаных туфлях с большими золотыми пряжками лежали на подножной скамейке. — Мой ярл.  Я поклонилась. — Позволь представить Марка Арпино. Ты наверняка о нём слышала. Он недавно купил Рифтвельд. — Честь познакомиться с вами, — сказал Цицерон и повторил мой поклон. Мавен повернула голову и, скользнув по мне цепким взглядом, уставилась на убийцу. Он совсем не походил на человека, купившего один из самых дорогих домов в городе: простые тёмные штаны и чёрная рубаха, не единого украшения кроме зелёного платка, наскоро скроенного из рваной юбки. — Рада, что эта старая развалина кому-то нужна, — усмехнулась нордка и снова посмотрела во двор. Звон мечей стал тише. Несколько стражников отошли в тень галереи и, переговариваясь, поглядывали в нашу сторону. — Нашли убийцу? — спросила я.  Мавен прищурилась, не сводя глаз со двора.  — Говорят, это Тёмное Братство, — добавила я, когда молчание затянулось.  Нордка усмехнулась и, звякнув пряжками, положила ногу на ногу.  — Вот уж сомневаюсь. Эти шуты давным-давно сгинули.  В голосе было столько раздражения и злости, что невольно проскользнула мысль: а не проводила ли Мавен Чёрное таинство? Она ведь так мечтала избавиться от Лайлы и сесть на трон! Медовой королевы не было в списке Матери, но Мавен и не стала бы марать руки. Да и к чему рисковать? Она бы поручила это тому, кому по-настоящему доверяла.  Я покосилась на Муэту возле кресла. Чистокровный коловианец с красивым прямым носом и ямочками на щеках служил семье Чёрный вереск не первый год и беспрекословно выполнял любые приказы. Цицерон провёл пальцем по моей кисти и приподнял бровь. Я облизала губы и кивнула, а сердце заколотилось быстрее. — Знаю, что сейчас не время… Заготовленные слова ускользали, словно сны после пробуждения. — Я… Мы приглашаем тебя на нашу свадьбу.  Мавен нахмурилась, будто ослышалась, а я набрала в грудь побольше воздуха.  — Конечно, сейчас не до праздников, об этом и речи нет. Марамал сказал, что траур по Миду продлится до конца лета, поэтому мы поженимся осенью.  — Третьего дня Огня очага, — добавил Цицерон. — Пожалуйста, будьте нашей главной гостьей. Мавен сцепила на животе пальцы.  — Не думала, что этот день когда-нибудь настанет. Муж, дети. С твоим ремеслом… — качнула головой и взглянула на Цицерона. — Я решила отойти от дел. Нордка задумчиво кивнула. — И что, надолго? — Время покажет. — О, ты можешь вернуться к любимому делу, когда захочешь, — сказал Цицерон, накрывая мою ладонь своей. — Просто ужасно, когда человек не может делать то, к чему лежит душа, правда? Последнее предназначалось Мавен.   Она прищурилась и неожиданно расхохоталась. Муэта вздрогнул, а во дворе на мгновение стало оглушительно тихо. — Третье Огня очага, — сказала она отсмеявшись. — Кажется, я занята, да, Муэта? Управляющий слегка наклонился, чтобы лучше слышать и, обдумав вопрос, кивнул: — Да, ваша милость.  — Мы ведь едем смотреть новые виселицы? — Верно, госпожа, — в уголках губ мелькнула ухмылка. Мавен развела руками. — Увы.  Несколько мгновений мы глядели друг на друга.  — Жаль, — сказала я, а Цицерон подхватил: — Очень, очень жаль! И от его улыбки засосало под ложечкой. Цицерон не счёл нужным спросить, хочу ли я замуж — просто сказал, что мы должны пожениться и скорее. Жизнь со мной идеально вписывалась в планы по возрождению Братства. Я была козырной картой, дамой червей, открывающей двери в Рифтен. Предельно понятная роль. Сыграть её не составляло труда, но душу грызла неясная тревога. Нет, я не сомневалась, что Цицерон меня любит, пусть и не так сильно, как хотелось. Ещё я боялась Матери. Она могла явиться в любую секунду, прихлопнуть словно муху или оторвать крылышки, но я знала, на что иду. Причина крылась в другом. Я пыталась отыскать её, но вскоре закружилась в водовороте приятных забот. Цицерон хотел, чтобы я познакомила его со всеми рифтенцами, с которыми зналась или имела дела, и приглашение на праздник стало хорошим предлогом. Начать пришлось с Мавен. Не позвать ярла было бы открытым оскорблением, поводом лишить титула или что похуже. Встреча, впрочем, дела не улучшила, и всё же я надеялась, что медовая королева оставит меня в покое, а Цицерон не станет её убивать. Тем же вечером мы заглянули к Кираве, чтобы забрать ключи. Из-за поисков убийцы горожане боялись выходить из дома, и таверна пустовала. Каждый шорох разносился в сухом жарком воздухе, а заходящее солнце переливалось на пыльных бутылках на полках, отбрасывая на засаленные стенки разноцветные тени. Кирава злилась на весь свет и проклинала собственную бабку, променявшую Чернотопье на Скайрим. Аргонеанку не волновало, кто убил императора, и кто займёт Рубиновый трон. Куда сильней пугал грядущий голод. Фермер, снабжающий таверну зерном и мукой, погиб, освобождая Солитьюд от Братьев Бури. Вдове не хватало сил собрать урожай, и он засыхал под раскалённым, неестественно жарким солнцем. По словам Киравы, схожая доля выпала многим крестьянам. Голод угрожал не только людям, но и скоту, а пережить северную зиму без молока и мяса будет трудно. Рассуждая об этом, Кирава становилась всё мрачнее, и чешуйки на переносице едва заметно ерошились.  Новость о моём женском счастье привела в изумление. Несколько секунд аргонеанка переводила глаза с меня на Цицерона и, в конце концов, спросила, не родственники ли мы. Узнав, что нет, воздала хвалу Хист и рассыпалась в поздравлениях. Бывший Хранитель спросил, нельзя ли справить торжество в таверне, ведь Рифтвельд в плачевном виде, а в Медовике тесно, и Кирава пришла в восторг. Принесла из закромов теилул — аргонеанский ром из сахарного тростника — и мы выпили за грядущий праздник. Я так устала в тот день, что уснула, едва щека коснулась подушки. Единственным прохладным местом в доме был подвал, поэтому мы спали там, набросав на пол всё, что более или менее уцелело и могло сойти за тюфяк или одеяло. На следующий день разбудила песенка про глупого лисёнка, угодившего в силки. Тихий, вкрадчивый голос совершенно не вязался со смыслом истории. Цицерон сидел рядом, прислонившись к стене, и что-то рисовал в тетради. Тонко наточенный уголь шуршал по бумаге, оставляя аккуратные ровные линии, и чтобы не размазать, Цицерон старался не касаться страницы рукой. Положив голову ему на плечо, я некоторое время смотрела на прямоугольники и стрелки с короткими пометками, пока не узнала логово Фрея в Рифтвельде.  Когда-то у меня было много идей, как обустроить это подземелье, но они не имели ничего общего с планами Цицерона. Я хотела избавиться от тюрьмы, он —превратить в пыточную. Самая большая комната в моих мечтах была кладовой краденого — убийца собирался сделать из неё место встреч Братства.  В мельчайших деталях он продумал, где будет держать оружие и как хранить яды, чтобы влага и плесень не испортила раньше времени. Не оставил без внимания ни один уголок, а что делать с остальной усадьбой представлял смутно. По-настоящему Цицерона волновала только комната Матери. Она не собиралась жить в доме, но могла остановиться на день-другой, и бывший Хранитель хотел угодить. Я не представляла, к какой обстановке привыкла возлюбленная Ситиса и не горела желанием выяснять, но Цицерон попросил помочь, и отказать я не могла. В Рифтвельде царило запустение, и работы предстояло много. Мебель и занавески пришли в негодность. Прогнили полы, отсырели стены, и надо было перекрывать крышу. Цицерона не пугали расходы, но найти чернорабочих оказалось непросто. Кто-то уехал в Хаафингар, где после войны хватало работы, кто-то трудился в полях, помогая фермерам с урожаем, а те немногие, кто остался, боялись высовываться и прятались в трущобах.  Солдаты больше ни к кому не вламывались, но не спешили покидать Рифтен и ходили дозором по улицам и за городом. Завидев шлемы с красными гребнями, я с трудом сдерживала порыв свернуть в переулок или подворотню. Цицерон оставался спокойным, словно озеро Хонрик, но не отпускал меня ни на шаг. Я, впрочем, никуда не рвалась.  За первую неделю мы потратили почти тысячу септимов, загрузив работой двух портных и сапожника. Не такая большая, но всё равно приличная сумма ушла на новую перину, посуду, запасы муки, соли и всякую всячину, о необходимости которой я даже не подозревала. Каждый второй торговец, раздухарившись от удачной сделки, пытался всучить что-нибудь ещё, не уступая в красноречии Бриньольфу. Цицерон любил странные вычурные вещицы и стал счастливым владельцем копоушки в виде пятнистой ящерицы, пёстрого веера с перьями павлина и ночника из яйца коруса. Новым знакомым бывший Хранитель представлялся Марком Арпино и говорил, что приехал из Брумы, чтобы открыть в Скайриме печное дело. Если кто-то проявлял интерес, отвечал с неподдельным удовольствием. Рассказывал, какое короткое и дождливое в Бруме лето, и какая холодная зима. Что ещё недавно все жили, как в Скайриме: знать грелась у каминов, а народ — у очагов. Но однажды в город приехал Анри Перро из далёкого Фарруна, самого сурового и морозного места Хай Рока. Перро открыл печную мастерскую в Бруме и за несколько лет нажил целое состояние. В отличие от каминов, печи были по карману даже беднякам. Самые простые каменки берегли тепло лучше очагов или жаровен. Но главными ценителями бретонского новшевства стали аристократы и купцы. Перро превращал печи в произведения искусства, украшая изразцами со сценами сотворения Нирна, истории Сиродила или бытовыми сюжетами. В этот момент Цицерон доставал из сумки несколько керамических плиток с яркими рисунками, и пока собеседник рассматривал, рассказывал историю своего отца, которому посчастливилось работать подмастерьем у великого Перро. Марк, как и следовало догадаться, шёл по стопам отца. Если новый знакомый — из вежливости или вдохновлённый историей — хотел взглянуть на печи или даже заказать, убийца качал головой и отвечал, что возьмётся за дело не раньше следующего лета. Хорошая печь, говорил он, требует особой глины, а найти месторождение во время войны и драконьих налётов не просто.  Цицерон так рассказывал о сортах глины и видах дымоходов, что порой я забывала о его истинном ремесле. А он прекрасно помнил и каждый раз возвращаясь домой, расспрашивал о новом знакомом, пытаясь разгадать, есть ли в нём или в ней тёмная искра, способная однажды разгореться.  — Алые пальцы! — снова повторил Цицерон и покачал головой. — Нет, ну какое имя! Стол перед ним был усыпан маленькими разноцветными стёклами и осколками зеркала. Здесь же стояли подсвечники в виде куриных лап, к которым я потихоньку начинала привыкать. Воск стекал по свечкам и застывал на медных выступах, напоминая маленькие сталактиты.  Мы сидели на кухне в Медовике. Недавно село солнце, и изнурительная жара сменилась легкой прохладой. Остывающий дом тихо потрескивал и чудилось, будто на чердаке кто-то ходит. Большую часть дня мы провели в лавке Тормада Алые пальцы. Не смотря на красноречивое имя, в норде не было ни капли тьмы, и всё же я знала, что знакомство придётся Цицерону по вкусу. — Может, его тётка? Как там её, Розамунда? — спросил и весело сверкнул глазами. — Сможет кого-нибудь прикончить? Род Алые пальцы жил в Рифте много лет и сколотил состояние на покраске тканей. Мастерская со множеством чанов и котлов находилась на Рыбной речке, впадающей в Хонрик на юге холда, а в Рифтене располагалась лавка. Набитые разноцветными свёртками стеллажи напоминали палитру. Цицерон заворожённо кружил между ними, пока Тормад рассказывал, как получает яркие и насыщенные тона и почему его ткани не выцветают на солнце и не линяют. Мастер не хранил секретов. Довольно долго мы обсуждали растения, насекомых и камни, из которых получали пигменты. Некоторые, пригодные для росписи изразцов, совершенно не подходили для ткани, и Тормад объяснял почему. Когда он рассказывал, как расстилает на лугу шерсть, чтобы солнечные лучи и утренняя роса выбили из ткани цвет, пришла Розамунда, его тётка. Старая чванная нордка с тонкими губами и длинными седыми волосами обрадовалась нам с Цицероном как родным. Заявила, что не пристало порядочной женщине слушать эту скукотищу, и увела меня на кухню пить медовый отвар.  Её интересовало всё, особенно родители Марка: откуда, чем зарабатывают на жизнь и приедут ли на свадьбу. Спрашивала о моих и произнесла целую речь о том, как мир и согласие между родами важен для новой семьи. Я слушала и представляла, какой могла бы быть встреча наших с Цицероном родителей, и радовалась, что её никогда не случится. А Розамунда, вдохновлённая собственной мудростью, ещё долго давала советы.  — Разве что болтовнёй, — вздохнула я.  Цицерон рассмеялся и, взяв маленький треугольный осколок, положил между двумя цветными стёклами. Тщательно перебрав всё, что осталось от зеркала, он сказал, что сделает для меня другое, на подставке. Самый большой уцелевший кусок был размером в две ладони. Цицерон собирался вырезать из него ровный овал, а из маленьких выложить рамку.  — Марк Арпино — твоё настоящее имя? Вопрос давно вертелся на языке.  Цицерон хмыкнул и взял со стола небольшой осколок. Я никогда не знала, на какой вопрос он ответит, а какой оставит без внимания, сделав вид, что не слышал.  — Нет у меня имени. Потрогал остриё подушечкой пальца. В уголках губ не было и тени улыбки. — Это как? — Мать с отцом так решили. Свет свечи, отражаясь в осколке, скользнул по потолку, стене и замер на веснушчатой щеке. — Твои… Твои родители? Цицерон поймал мой взгляд и вопросительно прищурился. Хохотнул, догадавшись, что мать и отец могут быть Матерью Ночи и Отцом Ужаса. — Ну да, родные. — Но почему? Он пожал плечами. — Я родился в Братстве. Они считали, что у настоящего убийцы не должно быть имени. Я нахмурилась, пытаясь это переварить.  — А Цицерон? — Что Цицерон? — он усмехнулся и откинулся на спинку стула. Некоторое время мы глядели друг на друга, потом он опустил глаза и прорезал осколком на столе длинную тонкую линию. — Так меня мать называла, — снова усмехнулся и добавил: — родная. — Почему Цицерон? — Так под Брумой называют горох. Вернее горошины, ярко-зелёные. Я вскинула брови. Возможно, в детстве Цицерон был таким маленьким, что мать ласково называла его горошиной? Он поднял глаза, тёмные, как у ястреба. Казалось, хотел что-то сказать, но передумал и положил осколок к разноцветным стёклам от разбитых ваз. Несколько мгновений я сидела, не шелохнувшись, зная, что иногда Цицерон отвечает погодя, но он молчал, перебирая кусочки зеркала и прикладывая к рамке. Убрав остатки ужина, я взяла с полки бархатный мешочек и вернулась за стол. Развязала тесёмку и вытряхнула на ладонь молочно-белое кольцо. В тайнике хватало отменного золота и серебра, драгоценных камней на любой вкус и цвет, но я хотела сделать свадебные кольца из драконьего клыка. Было что-то варварское и притягательное в том, чтобы носить на пальце частицу Акатоша. Памятуя, как драконий клык не понравился стражам из данстарского убежища, я ожидала, что Цицерон сочтёт идею безумной, но, к удивлению, она пришлась ему по вкусу. Возможно, победила любовь к диковинному, а может, он не придавал значения природе материала. В любом случае, я не горела желанием выяснять и доверилась любимому правилу: будь что будет.  Первое кольцо было почти готово. Вытащив из мешочка шлифовальную шкурку, я прижала её к столу и сосредоточила взгляд на кольце. Оно шевельнулось и, плавно покачиваясь, поднялось в воздух. Хлодвиг Бьорк так и не научил меня искусству огранки бриллиантов, но показал, как магия может помочь ювелиру.  Кольцо подлетело к шкурке и начало вращаться, быстрее и быстрее. Тихий шелест заполнил кухню, а в воздухе заклубилась пыль, белёсая и ничем не пахнущая.  В дверь постучали. Кольцо ударилось об стол и, отскочив, покатилось к краю. Цицерон поймал в последний миг и надел на палец. — Ждём кого-то? — спросил, рассматривая узор. — Нет. Мы переглянулись. Он встал и по-кошачьи скользнул к двери. Один из лучших рифтенских плотников сделал её из морёной берёзы и поставил прошлым утром. Дверь казалась надёжной как скала, но я знала, что стража сумеет её выбить, просто не сразу, а минуты-другой должно хватить, чтобы удрать через чёрный ход или по крышам. Сунув руку в карман, я сжала маленький флакончик — целебное зелье, которое несколько недель назад на этом самом месте дал мне Цицерон, когда я собиралась отвезти фальшивый гроб Мартину. К счастью, оно не пригодилось. В последнее время я носила зелье как талисман, а Цицерон приметил пару дней назад и рассказал любопытную историю. Оказалось, что Мартин добирался до Скайрима через Белый проход. Горный перевал был единственным сухопутным путём между Сиродилом и Скайримом, пока его не завалила снежная лавина. Со временем появлялись новые тропы. Для всадников и торговых караванов они оставались неприступными, но пешие, крепкие и выносливые, могли их одолеть.  Дорога заняла у Мартина, Рейвина и Фадира почти месяц — на треть дольше, чем они рассчитывали. Когда горы остались позади, на отряд напали изгои — безумные фанатики, известные кровавыми ритуалами и варварской жестокостью. Измученные дорогой путники потеряли бдительность: изгои застали врасплох и перерезали Мартину горло. Здесь история могла закончиться, а мы с Цицероном никогда бы не встретились, но племянник императора не поддался страху. Пока Фадир и Рейвин отбивались, он перевязал шею и выпил зелье.  Возможно, помогла скорость или лезвие не задело артерии, но Цицерон считал, что главную роль сыграло зелье. Оно называлось Айлейдская кровь и стоило целое состояние. Такое же или похожее лежало в моих пальцах. Цицерон не признавался, как его раздобыл, а я опасалась расспрашивать.  Лязгнул засов. Бывший Хранитель отворил дверь, и я увидела юного норда в рубахе с закатанными до локтей рукавами и штанах с заплатами на коленях. На поясе висела маленькая холщовая сумка с большой деревянной пуговицей. — Хроар! — вздохнула я и встала.  С последней встречи мальчик ещё сильнее подрос и окреп. Аккуратно подстриженные волосы выгорели на солнце и приобрели золотистый оттенок. Щёки обветрились и налились румянцем. — Я… — начал норд и, зыркнув на Цицерона, покраснел до кончиков ушей. — Проходи скорее, — сказала я и подошла ближе, вглядываясь в уличный сумрак. Хроар прошмыгнул мимо Цицерона, чем-то тихо позвякивая, и замер озираясь. — А где Иона? Под ложечкой неприятно заныло. — Гостит у родни. Я врала это всем, кто спрашивал про Иону, в надежде, что нордка жива и подплывает к Имперскому городу вместе с моим отцом. — Жалко! — воскликнул мальчик и обернулся на скрежет засова. Цицерон запер дверь и подошёл ко мне, с интересом рассматривая гостя. — Это Хроар, из приюта госпожи Мишель, — представила я. — А это Марк, мой будущий муж. — Ну, привет, — бывший Хранитель протянул руку.  Мальчик помешкал и неуверенно пожал. — Вы будете тут жить? Цицерон улыбнулся и взглянул на меня. — Ну да, пока что. А потом заберу Лору в Рифтвельд. Хроар вытаращил глаза. — В тот жуткий дом? Где убили старуху? Цицерон пожал плечами. — Должен же там кто-то жить. — И вам не страшно? Оба посмотрели на меня. — Страшно было, когда Грелод была жива, — сказала я. Цицерон вытянул губы трубочкой и покачал головой, словно говорил: «Да уж, не поспоришь», а Хроар разом помрачнел. Почесав нос, решительно расстегнул пуговицу на сумке и запустил внутрь пальцы.  — Вот, тут сорок три, я должен ещё, — мальчик на мгновение задумался, щуря правый глаз, — пятьдесят семь. На протянутой ладони переливалось несколько крупных септимов. — И что это? — спросила я. Цицерон скрестил руки, наблюдая за нами с нескрываемым любопытством. — Я денег просил, помните? Ну, чтобы из приюта сбежать. Так я же остался, — Хроар досадливо поморщился. — Я потратил кое-что… Всё верну! Правда! — Это был подарок. Я сжала его пальцы на монетах и отодвинула ладонь. Мальчик закусил губу и посмотрел глазами, полными мольбы.  — Ну, пожалуйста. Снова протянул руку, я покачала головой.  — Тогда дайте мне работу! — воскликнул он, пряча монеты обратно в сумку. — Хотите, я вам рябчиков наловлю или рыбы? Я могу, меня Гюнтер научил! — Гюнтер? Это кто? — нахмурилась я. — Это охотник! Он в лесу у Айварстеда живёт, в огро-о-омном доме! — он развёл руками, глаза весело сверкали. — Нас туда госпожа ярл отправила! — Зачем? — удивилась я.  — Отдохнуть! — Весь приют? — Да, мы там целый месяц жили, но я бы на всё лето остался. Гюнтер нас в лес водил, путики показывал. Так тропинки называются, где он ловушки ставит. Они у каждого охотника свои! Мы птиц ловили и зверьков. А сколько в лесу ягод! Поляника, костяника, вороница… Мы животами маялись, а всё равно ели, — он звонко рассмеялся, запрокинув голову, на месте одного из зубов зияла чёрная дырка. — А вечерами у костра сидели. Гюнтер столько страшилок знает! Про пущевиков, шишигу и мертвяков… Какой бы сволочью ни была Мавен, её и вправду могло заботить благополучие сирот. Мысль об этом пробуждала странную ревность.  — А мы с Франсом про морозных ос рассказывали и про короля злокрысов, — продолжал Хроар. — А Сэм перестарался. Мол, видел призрак Грелод. Что старуха по ночам вокруг приюта бродит, ищет, как бы влезть, — он поморщился и тряхнул головой. — Аруна теперь спать не может и не даёт окно открыть.  Я вспомнила маленькую нордку, худую как куклу, с огромными серыми глазами. Грелод сломала ей руку и бросила на верную смерть в заброшенной землянке возле озера. Когда я отыскала Аруну, она умирала от горячки и истощения. Лечебное зелье и жрецы Мары чудом исцелили девочку, но руку спасти не смогли. — Грелод не вернётся, не бойтесь, — сказал Цицерон и едва заметно улыбнулся. — А я и не боюсь! — вдруг ощетинился Хроар. — Мы утром дракона видели, ну, когда домой ехали. Пролетел над нами, здоровый такой! Все испугались, а я нет. — Совсем? — спросила я с нарочитым недоверием. — Конечно! Довакин их всех победит, — мальчик сказал это так, будто объяснял, что небо голубое, а трава зелёная. — Он ведь теперь не один. По коже пробежал холодок. — Не один? — Ему волшебница помогает, красивая-красивая! Мы с Цицероном переглянулись. — Откуда ты знаешь? — спросил он чуть слышно и, словно хищная птица, склонил голову набок.  — Нам паломник рассказал, в Айварстеде. Он своими глазами видел, как она дракона убила.  Красивая волшебница, способная убить дракона… Кто это, если не Мать Ночи? — Не верите? Хроар переводил глаза с меня на Цицерона. — А где это было? — спросила я, стараясь не выдать волнения. Мальчик задумался, прищурив правый глаз. — У Вайтрана, дня два назад. Или три? Да неважно! Дракон пытался довакина сжечь, но он же несгораемый! — Хроар рассмеялся и также весело продолжил: — Дракон приземлился и за довакином, сожрать хотел, а тут волшебница! Свалилась из ниоткуда, прямо на дракона! И меч в зыркало! Слух резанула тишина. Цицерон буравил взглядом мальчика, словно тот был в чём-то виноват. — Я… — протянул Хроар и снова покраснел, — меня ждут уже.  Переступив с ноги на ногу, скользнул к двери. — Здорово, что у тебя всё хорошо, — сказала я, отпирая засов. Мальчик выскочил на улицу и улыбнулся.  — Вы ведь подумаете насчёт работы? — Подумаю.  Он улыбнулся ещё шире и, позвякивая монетами, припустил по тёмной улице.  Когда я заперла дверь и обернулась, на кухне никого не было, а на столе у шлифовальной шкурки лежало кольцо.  Пройдя в пустую полутёмную спальню, я замерла у лестницы в подвал. Снизу доносились шорохи, а на стене плясали пурпурные отсветы. Я не умела читать мысли, но поняла, что Цицерон хочет побыть один.  Он безумно ревновал Мать к Герсею и даже не пытался это скрыть. По крайней мере, передо мной. Его ранило, что Мать не посвящает в планы по спасению мира, и новость о том, что она помогает довакину сражаться с драконами, не могла не выбить из колеи. Вопросы вились, как стая голодных птиц. Я не сомневалась в могуществе Матери: она вернулась в мир смертных и подчинила себе тени. Конечно же, она могла убить дракона. Но что сказала Герсею? Призналась, кто такая или соврала? Постояв у лестницы ещё мгновение, я вернулась на кухню и продолжила шлифовать кольцо. В начале осени жара сменилась лёгкой прохладой. Третье Огня очага выдалось облачным и тихим. Туман стелился над озером, будто вуаль, и поднимался в горы. Плотный влажный воздух обволакивал, оседая испариной. Крошечные капли блестели на лице, волосах и одежде, словно хрусталики. Как и положено невесте, я тревожилась. Не о том, что погода испортит праздник, гостям не хватит угощений, жених напьётся, не придёт или устроит драку. Я не оплакивала беззаботную жизнь, и роль хранительницы очага не заставляла трепетать. Пугало другое. Воображение рисовало, как двери храма открываются, и в окружении стражи заходит капитан. Как на глазах гостей он признаёт меня воровкой и ведёт в темницу. Иногда я видела Цезенния, и обвинения звучали в сотню раз страшней. Слышала удивлённый шёпот, испуганные крики и встречалась взглядом с Мавен. Она любила эффектные сцены, а уничтожить меня в день свадьбы было по-настоящему красиво. Я знала, что бояться глупо, но стоя у святилища Мары, глядя в глаза Цицерону, я вздрагивала от каждого скрипа и стука. Когда Марамал спрашивал, согласны ли мы связать жизни, сейчас и навсегда, вместо сладостного волнения я чувствовала животный, сковывающий тело страх.  Поздравления, поцелуи, радостные объятия и смех казались иллюзорными. Смеясь и улыбаясь в ответ, я была частью фантасмагории, странного сна, где внешнее и внутреннее не имело связи.  В какой-то миг среди гостей привиделся Делвин. Призрак безвозвратно ушедших дней, единственный гость из Гильдии исчез так же быстро, как и появился. Выискивая знакомое лицо, всматриваясь в тени за колоннами, я вдруг почувствовала себя невыразимо одинокой и с пугающей отчётливостью увидела свою жизнь со стороны. Она была пустой и фальшивой, словно маскарадная маска, за которой никого нет. Настоящей была разве что любовь, но и та напоминала болезнь. Ситис освободил меня от назойливой мухи — мании, заставляющей воровать, но я тут же нашла другую, словно не могла жить без хозяина.  — Ты как? — шепнул Цицерон и заглянул в глаза. От белых горноцветов из его венка веяло сладостью, а фиолетовые звёзды паслена добавляли лёгкой горечи. Я смахнула капельки росы с конопатой щеки и улыбнулась. — Хорошо.  В таверне от наваждения остался лишь лёгкий привкус. После траура по Миду рифтенцам хотелось праздника: они пели, танцевали и веселились, словно в последний раз. Мы угощали не только гостей — всех, заглянувших в «Пчелу и жало». Случайные незнакомцы выпивали за наше счастье и, закусывая сладким рулетом, и желали ораву ребятишек. Всякий раз Цицерон поднимал в ответ кружку и говорил, что всегда мечтал о большой семье и имел в виду не Братство. Воровать налево и направо, рыскать по двемерским руинам, отдавать даэдра душу — я творила с жизнью всё, что хотела. Тесная связь с орденом убийц, поклоняющихся Ситису, делала её ещё опасней. Впутывать в это детей было бы слишком безрассудно даже для меня. Вероятно, Цицерон считал иначе, но обсуждать это не было смысла. По крайней мере, пока.  За последние полгода я выпила три целебных зелья, а это ставило крест на продолжении рода. Волшебное излечение тратило запасы жизненных сил, и на полное восстановление требовались годы.  В какой-то миг отворились двери и точно в кошмаре в таверну вошли три стражника в пурпурных коттах. Два остались придерживать двери, а главный принялся шарить глазами в толпе. Отыскав нас с Цицероном, пошёл навстречу, проталкиваясь между гостями. Я хотела что-то сказать, но не сумела выдавить ни звука, а Цицерон откинулся на спинку стула и с интересом изогнул бровь.  Стражник остановился напротив нашего стола, поднял забрало, обнажая бородатое лицо, и рявкнул на музыкантов. Повисла гробовая тишина. Удовлетворённо кивнув, стражник вытащил из-за пазухи небольшой свиток и не спеша развернул.  Грохочущий голос показался набором бессвязных звуков, но постепенно они начали обретать смысл. Ярл поздравляла со свадьбой и сожалела, что неотложные дела помешали присутствовать на празднике, но надеялась, что подарок скрасит эту досадную несправедливость. Спрятав свиток, стражник вложил пальцы в рот, надул щёки и, словно вор на стрёме, что есть мочи свистнул. С улицы донеслись торопливые шаги и лязг доспехов. Под радостные крики и хлопки стражники внесли в таверну пять пузатых бочек с рисунками чёрного вереска. Цицерон сиял от удовольствия. Поймав мой взгляд, чуть склонил голову, как бы говоря «твой ход». Я встала и, отыскав глазами Кираву, кивнула на бочки. Пока аргонеанка бегала за ножом и чопом, я восславляла Мавен за щедрость и прочие добродетели. Речь могла бы состязаться в сладости с черновересковым мёдом, но гости приняли её как само собой разумеющееся и с нетерпением подставляли кружки к бочке. Вскоре в таверне стало невыносимо душно, и все потянулись на улицу. Уже стемнело. Облака поредели, сквозь них проглядывала Секунда, покрывая крыши и верхушки гор колдовским светом. От свежего воздуха кружилась голова и смертельно клонило в сон, но музыканты заиграли что-то весёлое, и я тотчас закружилась в пляске. Тревога, наконец, утихла, и разгорелась в жилах кровь. Раскрасневшиеся лица, блестящие глаза, стук каблуков по мостовой — всё казалось волшебным и удивительным. Когда барды заиграли бретонскую «Я видел волка», все взялись за руки и принялись водить хороводы по набережным и мостам, вокруг таверны и колодца. На рыночной площади между мной и женой пекаря влез какой-то бретонец. Я подняла глаза и чуть не оступилась. Делвин. Бретонец расплылся в улыбке, и сходство сразу ослабло, а в памяти ожил другой образ. — Гловер, — прошептала я, не скрывая радости. Он подмигнул и на мгновение отвернулся, перешагивая разбитый горшок. Мы шли хороводом по рынку, лавируя между рядами.  — Поздравляю, — сказал, окинув взглядом моё платье. Его нос был большее и длиннее, чем у Делвина, и глаза посажены чуть ближе, и всё же в некоторые мгновения бретонец так напоминал брата, что невольно сжималось сердце. — Давно приехал? Когда-то Гловер Меллори тоже промышлял воровством, но много лет назад оставил лиходейскую жизнь и уехал на Солстхейм, чтобы открыть кузню и зарабатывать честным трудом. Мы познакомились два года назад, когда бретонец приезжал в Гильдию навестить друзей и брата. — Как письмо получил. Я опустила глаза, разглядывая тёмный от грязи подол.  Когда мы похоронили Делвина, Векс и Нируина, Бриньольф написал Гловеру обо всём, что случилось. Мы подозревали, что бретонец приедет, хотя и не очень этого хотели. Никто не знал, что будет дальше, и казалось, что для вора, пусть и бывшего, Солстхейм безопасней.  — Надолго тут? — спросила я и снова посмотрела на бретонца.  — Похоже, — он усмехнулся. — Ребята много чего рассказали.  Он пожевал губами и покосился на курчавого коренастого норда, шедшего следом за мной. Варди Добрый совет работал в Рифтене цирюльником и — нет сомнений — знал множество секретов, но никогда не сплетничал в отличии от Селины Турнье, приплясывающей перед Гловером. В любом случае говорить открыто было бы чистым безумием.  — Всё правда.  Гловер прищурился.  — Может, поговорим? В эту минуту мы вышли к таверне, и я встретилась глазами с Цицероном. Он стоял под вывеской и о чём-то беседовал со сборщиком податей. Разговор был увлечённым, но я сразу поняла, что убийца заметил Гловера, и бывший вор показался ему подозрительным. Я улыбнулась, как бы говоря: «Всё хорошо», и хоровод увлёк за угол таверны.  — Зачем? — мой запоздалый ответ потерялся за музыкой и песней, но Гловер всё-таки услышал. — Хочу твою версию узнать. Мы переглянулись, и острая досада полоснула как бритва. Я могла бы рассказать, что Делвина и Векс убил Фадир, а Нируина — Рейвин. Что всё затеял племянник императора, чтобы поссорить Гильдию и Братство. Могла бы рассказать, как умирал под пытками Фадир, а Мать прикончила всех остальных, но эти тайны принадлежали Братству. Наверное, Цицерон позволил бы открыть их, но это ставило Гловера, всю Гильдию, под удар. — Нет смысла, ребята говорят правду.  Гловер прищурился, совсем как Делвин, когда сомневался или пытался отыскать подвох.  Музыка стихла и хоровод рассыпался, словно порванная на звенья цепь. Все потянулись кто куда: к бардам за следующей песней, за новой порцией мёда или по нужде.  Поймав любопытный взгляд Селины, я улыбнулась Гловеру и заспешила к таверне.  Дни шли своим чередом. В конце недели в сопровождении Цезенния и пары дюжин солдат в Рифтен вернулась Мавен. Тем же вечером она выступила на площади и сообщила, что после смерти Мида власть в Империи перешла к Совету старейшин. Схожую судьбу разделил и Скайрим: пока Верховный король не сядет на трон, провинцией будет править Совет ярлов во главе с Туллием. Первое собрание, как оказалось, прошло в Драконьем Пределе. Совет обсуждал плачевное состояние Хаафингара и Хьялмарка и участившиеся разбои на главных трактах. И генерал, и ярлы согласились, что пока над Скайримом летают драконы, восстанавливать нужно только самое необходимое. Никто не хотел участи Морфала, где в прошлом месяце дракон спалил несколько заново отстроенных домов.  Гильдия не всегда узнавала новости первой, но в большинстве случаев они попадали к нам раньше других. Теперь я слушала вести наравне со всеми и гадала, какая часть развесистых речей походит на правду, а какая разит враньём.  Чтобы справиться с разбоями на трактах, о которых в Рифтене почему-то никто не слыхал, Туллий разослал по провинции легионеров. Они разбивали лагеря у большаков и на границах холдов и обходили дозором каждый клочок земли.  К середине месяца рифтенские улицы пестрели от алых гребней и плащей. Солдаты, как и личная стража Мавен, по-прежнему не обращали на меня внимания, и всё же я чувствовала себя по-настоящему спокойно лишь в часы, когда Цицерон брал у рыбаков лодку, и мы плыли к одному из дальних островков на озере Хонрик. Устроившись на пригретом солнцем камне или подстилке из мягкого мха, говорили о Братстве и рифтенцах, хотя бы отдалённо годившихся в братья или сёстры. Цицерон собирался сделать в Рифтвельде настоящее убежище с волшебной дверью как в Данстаре или Фолкрите. Ещё недавно это казалось сказкой, но возвращение Матери всё меняло. Она черпала силу из самой Пустоты, а знания — из Тёмной книги. Когда-то книга хранилась у Чёрной руки и передавалась от Слышащего к Слышащему. Чем дольше и преданней он служил Ситису, тем больше страниц мог прочесть.  Цицерон отдал мне книгу ещё весной. По иронии судьбы, странной и несправедливой, он не видел ни строчки: страницы казались совершенно пустыми. Я могла прочесть лишь первые три или четыре страницы, а Мать видела всё, и неведомая магия в её руках превращала тени в смертоносное оружие.  Как-то раз возвращаясь с рынка, я намеренно сделала крюк и, проходя мимо Рифтвельда, с удовольствием отметила, что гора гнилой черепицы на заднем дворе становится выше. Отпирая дверь в Медовик, собиралась рассказать Цицерону, но кухня пустовала.  Сквозь ставни пробивалось осеннее солнце, мягкое и тёплое. Золотистые прямоугольники света перечёркивали дощатый пол и искрились в осколках стекла на столе.  Когда я уходила, Цицерон доделывал зеркало, закрепляя на раме последние разноцветные кусочки. Не было и его.  Поставив сумку и корзину с яблоками к очагу, я почувствовала, как из спальни тянет прохладой. Откуда-то с улицы донёсся голос Цицерона: — Не вытягивай руку до конца, она должна быть слегка согнута… Я прошла в спальню и увидела, что задняя дверь открыта. Озеро казалось синим и совершенно безмолвным. Горы утопали в дымке, и в свете полуденного солнца как будто светились изнутри.  — Нож всегда смотрит на цель. Нет-нет, не заслоняйся, противник подрежет, вот так. Прячься за ножом, он тебя защищает…  Я вышла на крыльцо и посмотрела вниз. На берегу у самой воды застыл Хроар и, вытянув вперёд нож для масла, во все глаза глядел на Цицерона. Убийца стоял напротив, выставив вперёд левую ногу, резал и колол воздух точно таким же ножом, тупым и блестящим.  — Ты должен обмануть противника. Рука всё время движется. Остановился, и ты — цель.  Что-то тёмное заворочалось в животе, холодом обожгло изнутри, кольнуло сердце. В последнее время Хроар часто приходил: иногда по вечерам после занятий — Констанция взялась учить сирот грамоте и счёту — а иногда с утра. С тех пор как умерла Грелод юный норд заметно изменился, и это разжигало странную противоестественную гордость, будто перемена в мальчике была моей заслугой. Хроар больше не жаловался — по крайней мере, всерьёз — а детская непосредственность и жадный интерес ко всему новому, к людям и их жизни, очаровывали. Порой он рассуждал как взрослый, немало повидавший на веку, что отчасти было правдой, и мне доставляло удовольствие слушать его, мастеря украшения или стряпая ужин. Пару раз мы с Цицероном брали мальчика на прогулку по осеннему Рифту, даже катали в лодке. Убийца редко говорил с Хроаром, и казалось, терпел юного норда только ради меня, но глядя как бывший Хранитель учит мальчика бою на ножах, я поняла, что ошибалась. Если бы я смотрела дальше собственного носа, была хоть чуточку проницательней, то догадалась: всё это время Цицерон молчал не из неприязни или раздражения — он приглядывался. Точно пума, выслеживающая жертву из засады, подкрадывающаяся ближе и ближе. Я поняла это так ясно и почувствовала себя дурой, обманутой тупицей. Ах, сколько Цицерон говорил об Асторе Пети, хладнокровном помощнике лекаря, или об Орме Серебряном звоне, потомственном мастере струн, в которых видел тёмные искры, способные однажды разгореться в настоящее пламя. Но ни разу он не заикнулся о Хроаре, ничем не выдал тайный интерес! Будто почувствовав мой взгляд, Цицерон обернулся, и его серьёзное сосредоточенное лицо осветила улыбка, такая искренняя и озорная, что сразу стало стыдно. С чего я решила, что он хочет завлечь Хроара в Братство? Может просто захотел помочь! Жизнь сироты не сахар — чтобы выжить, нужно за себя постоять.  — Пришла! — воскликнул мальчик, проследив, куда смотрит Цицерон, и выпалил: — Можно, можно я покажу? Убийца кивнул и юный норд, хитро сверкая глазами, заспешил по лестнице. Перебирал ногами так быстро, что казалось не бежал — летел.  — Только не упади, — не выдержала я, глядя, как он размахивает ножом.  — Он тупой, — засмеялся мальчик и также резво скользнул в дом.  Я бросила на Цицерона вопросительный взгляд. Он пожал плечами с нарочитой небрежностью и, продолжая улыбаться, начал подниматься на крыльцо.  — Вот!  Из кухни показался Хроар — шёл уже не так быстро — тонкие руки оттягивало круглое зеркало в массивной раме.  — Готово! Я ахнула и, перехватив, вынесла на свет. Зеркало было примерно в две ладони, дубовая рама — в ладонь. Цицерон украсил её цветами из разноцветного стекла и осколков зеркала. Они переливались на солнце, отбрасывая радужные блики.  — Я помогал! — радостно сказал Хроар и ткнул пальцем в бордовую лилию. — Вот этот лепесток, сам вырезал и приделал! Тонкая работа завораживала. Каждый бутон, каждое крылышко и листик были на своём месте, и вместе с тем что-то тревожное сквозило в диких, багряно-лиловых лилиях, в острых лепестках и ярко-оранжевых тычинках.  — Мне очень нравится.  Я улыбнулась мальчику и посмотрела на подошедшего Цицерона. — Спасибо. Сунув нож в карман, он шагнул мне за спину и, обхватив мои ладони, поднял зеркало повыше.  — Подставку сделать или повесим? Я затаила дыхание, рассматривая наши отражения. У нордов есть пословица: «От жизни с лисой волк рыжеет». Так говорили про мужа и жену, становящихся похожими с годами. Мы походили друг на друга с самого начала, и день ото дня это сходство усиливалось.  Жаркое лето украсило мой нос и переносицу россыпью веснушек, а три целебных зелья за полгода наметили в уголках губ и на лбу несколько морщин. Но по-настоящему похожими нас делали глаза. Ещё весной, глядя в зеркало, я заметила тонкий тёмный круг по краю радужки. С каждым месяцем он становился всё шире, плавно подбираясь к зрачку. Я подозревала, что это как-то связано с Ситисом, и старалась не замечать — хватало других тревог. Но в конце концов, Цицерон подтвердил мои опасения. Сказал, что на многих Пустота накладывает отпечаток: у кого-то меняется голос, кто-то седеет, у других темнеют глаза. Он не знал, от чего это зависит и не горел желанием обсуждать, а я всё также избегала зеркал. Тёмные глаза казались чужими, прибавляли лет и напоминали об утраченной свободе. Да, Мать отпустила, избавила от необходимости выполнять контракты и служить её воле, но моя душа по-прежнему принадлежала Ситису, и ничто не свете не могло это исправить.  — Давай повесим! — сказала я и, протянув Цицерону зеркало, скользнула в спальню. — Может сюда?  Указала на стену возле кресла.  — Или над комодом? Убийца прошёл следом, слегка прищурился, как делал всегда, когда чувствовал, что я темню или не договариваю.  — А может сюда? — Хроар протиснулся в спальню и, покружив по комнате, ткнул пальцем в изголовье кровати. Я снова посмотрела на Цицерона и закусила губу, пряча улыбку. Он хмыкнул, и положил зеркало на комод. Солнечные зайчики — жёлтые, красные, лиловые — заплясали по комнате.  — Потом решим.  Упёр руки в боки и уставился на мальчика.  — Ну и где твой нож? — Тут! Весело подпрыгивая, Хроар скрылся на кухне и в следующий миг вернулся, размахивая нехитрым оружием. — Марк меня драться учит! — Правда? — я вскинула брови. — А что об этом скажет госпожа Мишель? — Не думаю, что она станет возражать, — Цицерон пожал плечами и потрепал по голове приунывшего было мальчика. — Я к ней завтра загляну.  Хроар снова засиял.  — А можно я приведу Франсуа? Это мой лучший друг! Он тоже захочет! — Посмотрим. Цицерон подтолкнул юного норда к двери. Пока они спускались по лестнице, мальчик рассказывал, как Франсуа жил на улице, спал на чердаках и дрался за кусок хлеба. «Замолчи! Замолчи! — стучало в голове. — Не говори ему! Не разжигай!» Сироты идеально подходили для Братства: несчастное детство, лишённое любви и тепла, беспризорное прошлое. Некоторые не знали родителей, не умели писать и читать, но уже проливали кровь. Подростки были самыми уязвимыми. С возрастом грёзы об отце и матери блёкли, уступая нарочитой циничности и страху перед будущим. Недавние дети искали место в жизни, желая стать частью чего-то большего, разделить общие цели, простые и понятные, и далеко не всегда — светлые. В Гильдии хватало сирот, начавших путь в разбойничьих шайках или скуумных притонах, но Братство обещало нечто большее. Религия, окутанная ореолом тайны и опасности, давала смысл жизни, кров, а главное — семью.  Я почти не сомневалась, что Цицерон возьмётся за Хроара, а может и других приютских, и от этой мысли в груди похолодело. Проклятье! Имела ли право воровка, чего там — убийца — кого-то осуждать? Заикаться о морали? Просто смешно! Но я ничего не могла с собой поделать. Нельзя, нельзя, чтобы дети становились слугами Ситиса! Каждый имеет право вырасти и сделать выбор сам, без сладких речей Цицерона и крови на руках.  Я сняла камею, расстёгивая воротник, и глубоко вздохнула. Что же делать? Спорить с Цицероном бесполезно, он не послушает, а я потеряю крупицы и без того не слишком сильного влияния. Но и глядеть, как он морочит голову Хроару не смогу.  Возвратившись на кухню, я закрыла дверь, чтобы не слышать доносившиеся с берега голоса и принялась разбирать сумки. Домашние дела отлично прочищали голову и раскладывали мысли по полочкам. Когда дверь вновь отворилась, прошло не меньше получаса. Я сидела за столом и резала сочную ярко-оранжевую мякоть тыквы на маленькие кусочки.  — Тут это… Хроар зашёл в кухню и переступил с ноги на ногу.  — У Марка голова заболела, сказал, оставить его. Я нахмурилась.  — Голова? Мальчик кивнул и почесал испачканную в песке коленку.  — Помой-ка пока руки.  Я кивнула на таз у очага и, вытерев ладони о передник, заспешила к задней двери.  Цицерон ходил по берегу из стороны в сторону, оставляя на влажном песке похожую на восьмёрку цепочку следов. Поймав мой встревоженный взгляд, он пригладил растрёпанные волосы и поднял руку, растопырив пальцы.  Жест, удивительно похожий на символ Братства, означал, что с бывшим Хранителем решила поболтать Мать. Проклятье! Что ей надо? Я закусила губу и вернулась на кухню. — Да, ему лучше побыть одному, — сказала Хроару и вытащила из передника пучок аргонеанской мяты, — порви-ка пока. Пока мы готовили обед, мальчик с восторгом рассказывал про первую тренировку, чему научился и как ждёт следующую. Как бы невзначай я спросила, чем юный норд думает заняться, когда покинет приют. Впечатления о летнем отдыхе слегка поблёкли, но Хроар по-прежнему был очарован жизнью охотника. Это тревожило, но, судя по всему, мальчика завораживала не столько охота, сколько быт и ореол свободы. Хроар мечтал стать повелителем леса, знающим каждую тропу и ручей, каждого зайца и белку. Хотел не знать нужды, торгуя дичью, пушниной и нутряным салом. Он говорил и говорил, а я думала, что после приюта у мальчика едва ли будет выбор. Большинству сирот попросту негде жить. Они берутся за любую работу, тяжёлую и грязную, чтобы заплатить за ночлежку и миску супа. По сравнению с этим служение Ситису казалось не таким уж страшным, впрочем, и сироты уже не были детьми и могли выбирать.  Мы пообедали и обсудили ещё много всего, а Цицерон так и не вернулся. В конце концов, Хроар ушёл, а я убрала со стола и выглянула на крыльцо.  Бывший Хранитель сидел на перилах, свесив ноги, и глядел вниз. Он опирался ладонями о поручни, выгнув спину колесом, и под рубахой, точно крылья, выступали лопатки. На миг почудилось, что он прыгнет, войдёт в воду мягко, без брызг, и скроется в глубине.  Какая глупость! Я вздохнула, разгоняя наваждение.  — Ушёл? — не оборачиваясь, спросил Цицерон.  — Да. Я подошла к перилам и посмотрела вниз. Тёмная, иссиня-зелёная вода пахла тиной и прохладой. — Я уезжаю утром. Он поглядел на меня — глаза были непроницаемо темны — и чуть слышно добавил: — Заказ. Слово просвистело, точно крошечная стрела. Сердце замерло, и тут же забилось быстрее.  — Где? — я даже не пыталась скрыть тревогу. Цицерон едва заметно поморщился: не то из-за моего беспокойства, не то от чего-то ещё.  — В Рифте.  Ну, конечно! Теперь понятно, почему Мать выбрала его.  — Кто заказчик? Убийца склонил голову. — Ты правда хочешь знать? Несколько долгих секунд мы глядели друг на друга. Я покачала головой и, скрестив руки, прислонилась спиной к перилам. На языке вертелось «Это опасно?», но вопрос был донельзя смешным, по-детски глупым, поэтому я спросила: — Надолго? Цицерон пожал плечами.   — Не знаю, как пойдёт.  Перекинув ноги через перила, он ловко спрыгнул на крыльцо и встал напротив меня. — Извинишься перед Визалиями? Скажи, мне прислали наводку на залежи — тут, неподалёку — и я сорвался посмотреть. Вечером нас ждали на ужин лекарь с супругой. Пару недель назад мы угощали их жареным гусем, калиновым пирогом и сиродильским бренди. Сегодня предстоял ответный визит. — Хорошо, — я кивнула, чувствуя какую-то странную пустоту и растерянность. За два месяца мы не расставались дольше, чем на пару часов — близкая разлука застала врасплох и пугала.  — Нужно собраться, кое-что купить, — продолжал Цицерон, но мыслями был где-то далеко, — сходить… Замолчав на полуфразе, он вдруг пригвоздил меня взглядом, а переносицу прорезала морщина.  — Что? — я вскинула брови, не понимая, в чём провинилась.  Несколько мгновений убийца сверлил глазами, потом покачал головой, будто с чем-то смирился.  — Долго не сиди, — сказал и, коснувшись губами моего виска, ушёл.  В спальне у окна пекло, как летом. В воздухе висела лёгкая дымка и выцветший, едва уловимый аромат приправ после обеда, пряный и немного кислый. Солнце готовилось спрятаться за горы, слепило, заставляя щуриться и опускать глаза.  Снова и снова я рассматривала цветочные узоры на юбке, собственные кисти, сложенные на коленях, тонкие и бледные, и бархатную обивку кресла. Тишина давила и обволакивала, утягивая в пучину размышлений. На минуту я даже пожалела, что не пошла к Визалиями, но на сердце было слишком неспокойно, чтобы изображать жизнерадостность и дружелюбие. Я сама не понимала, что выбило из колеи. Знала ведь, что рано или поздно Цицерон вернётся к заказам — особенно теперь, когда от Братства осталась горстка ассасинов. Да, его могли убить, но это тоже не было новостью: засыпая каждую ночь и просыпаясь каждое утро, я чувствовала, что где-то поблизости бродит смерть. Стук со стороны города прервал размышления. Я встала, и моя длинная тень застыла в оранжевом прямоугольнике света. Кто это? У Цицерона есть ключ, ответное письмо от Визалиев уже принесли. Может, Хроар? Пройдя на кухню, я замерла у двери, крикнула: — Кто там? — Госпожа Арпино, — голос мужской, чуть хрипловатый, — это Юмар Мортен. Откройте, пожалуйста. Портной?  Я вскинула брови и, отперев дверь, увидела коренастого седого норда в строгом бардовом кафтане и тёмных парчовых штанах. На туфлях из мягкой кожи не проступало ни пятнышка, словно рифтенские улицы были устланы коврами.  — Добрый вечер.  Портной поклонился, чудом не выронив свёртки — я насчитала не меньше трёх.  — Господин Арпино дома? Взгляд из-под седых бровей стрельнул на кухню.  — Нет, — я покачала головой, стараясь сохранить невозмутимость. Норд издал неясный звук — не то крякнул, не то вздохнул.   — Позволите войти? — Пожалуйста.  Я пропустила портного, всё ещё ничего не понимая, и прикрыла дверь.  — Мы договорились, что господин Марк зайдёт после заката, но вот какое дело… Норд огляделся и вопросительно указал на стол — я кивнула. С явным неодобрением покосился на осколки зеркала и многочисленные инструменты и разложил свёртки с другой стороны.  — О чём это я? Меня пригласили на ужин, час назад. Отказать не могу, вот и принёс заказ сам. Вы уж перед супругом извинитесь, пожалуйста.  Я снова невозмутимо кивнула.  — Честное слово, — продолжал извиняться норд, разворачивая один из свёртков, — никак от приглашения не отказаться. Это же Визалий! Как такого человека обидеть? Он сделал многозначительную паузу, а я с трудом сдержала усмешку. Так вот кто отведает наш ужин!  — Смотрите.  Норд развернул длинный бархатный кафтан: синий с голубым отливом и изящной вышивкой почти тон-в-тон.  — Пуговицы я заменил, как господин Марк и просил: вот, речной жемчуг. Глядите, как по цвету подошли.  Портной загнул рукав, и я увидела на манжете три перламутровые пуговицы, похожие на капли расплавленного серебра. — Да, — я в который раз кивнула и закусила губу. Кафтан стоил не меньше двух сотен и совершенно не подходил Цицерону: ни по размеру, ни по цвету. Портной расплылся в довольной улыбке, провёл ладонью по спинке соседнего стула и убедившись, что она не оставит зацепок, повесил кафтан.  — А здесь я добавил петли для ремня.  Он развернул следующий свёрток и показал штаны из мягкой шерсти, тоже синие. Тот, кому они предназначались, был явно выше Цицерона.  — Ну, и платок. Здесь никаких доработок.  Белоснежная ткань из валенвудского шёлка переливалась и блестела в отсветах заходящего солнца. — Невероятно, — восхитилась я, ни капли не кривя душой. — Мы вам что-нибудь должны?  — Ни в коем случае, — норд поморщился. — Если у господина Арпино будут какие-то пожелания, двери мастерской открыты в любое время, — он опомнился и, улыбнувшись, добавил: — но не сегодня. Обменявшись положенными любезностями, мы распрощались. Заперев дверь, я некоторое время стояла, прислонившись к ней спиной, не в силах оторвать взгляд от одежды. Может, Цицерон собирается прикинуться портным? Глупости! Он узнал о заказе сегодня, а если нет — зачем тратить столько денег ради легенды? Догадки кружили шумным роем, но ни одна не казалась убедительной.  После заката в замке повернулся ключ. Цицерон вошёл, впустив в дом порыв ветра. Слишком тёплый для месяца Начала морозов, он пронёсся по кухне, заставив огоньки на свечах плясать и извиваться. Убийца посмотрел с раздражением, за которым читалась плохо скрываемая тревога. Взгляд упал на висевшую на стуле одежду, и на конопатом лице промелькнула череда оттенков: облегчение, досада, снова раздражение и, наконец, злость. Я вскинула брови и закрыла книгу, которую тщетно пыталась читать последние полчаса. Цицерон запер дверь, снял с плеча заметно округлившуюся сумку и положил под стол. Некоторое время сверлил глазами кафтан, поднял рукав и уставился на пуговицы.  — У Юмара изменились планы, он очень извинялся. Сказал, что всё сделал. Убийца сильнее нахмурился, с нескрываемой брезгливостью бросил рукав и перевёл глаза на меня.   — У тебя тоже? — Что?  — Изменились планы.  Я прищурилась, потом пожала плечами.  — Не хотела идти без тебя. Цицерон поморщился, словно глотнул уксуса, и открыл рот, собираясь что-то сказать, явно резкое, но сдержался. Тяжело скрипя половицами — оказывается, он умел ходить громко — пересёк кухню и скрылся в спальне.  Что, мать твою, происходит? Я постучала пальцами по шершавой обложке, размышляя, что делать. Время, что я знала Цицерона, научило простой истине: если он злится, лучше не маячить перед глазами, тем более — не задавать вопросов. Встав из-за стола, я сняла чайник с крючка над очагом и заглянула под крышку. Долив воды из бочки, повесила обратно и собиралась разжечь огонь, когда из-за спины раздался голос: — Это для Готье. — Что? Цицерон стоял в двух шагах, тяжёлый взгляд горел сухим блеском. Я обернулась и глянула на кафтан, вспомнила серо-голубые глаза Герсея. Да, синий ему к лицу… — Я у него на побегушках, — продолжал убийца, — передаю портному мерки, хлопочу из-за пуговиц. Теперь вот поработаю посыльным. — Посыльным? Он невесело усмехнулся, обеими руками зачёсывая волосы назад. Не ответил.  — И где… Где вы встречаетесь? — спросила, неуверенно подбирая слова. Цицерон стрельнул взглядом. — На севере Рифта.  Я моргнула. Там, где какой-то отчаявшийся провёл Чёрное Таинство, и ждёт не дождётся слугу Матери? Но почему там? От внезапной догадки перехватило дыхание. Что, если под словом «заказ» Цицерон имел в виду, что отвезёт одежду довакину? Чем не заказ? Всего лишь игра слов! Но почему хотел, чтобы я подумала про убийство?  — Не понимаю, — я покачала головой.  Бывший Хранитель дёрнул уголком рта, насмешливо и в то же время грустно.  — Где-то в горах Велоти находится портал к Алдуину. Мать и Готье скоро будут там. Я должен привезти им этот наряд, — он кивнул на стул с одеждой. — Уж не знаю зачем. Наверное, Готье сразит Алдуина безупречным вкусом.  По шее поползли мурашки. — Хочешь сказать, — проговорила я и зажмурилась, пытаясь сосредоточиться, — со дня на день может наступить конец света? — Не будет никакого конца света, — с раздражением бросил убийца, а я вдруг поняла, почему он врал. Не хотел брать с собой — это ясно — с Герсеем и Матерью опасно, а нянчиться со мной неохота. Но что, если он хочет войти в портал? Собственными глазами увидеть, как Мать уничтожит Пожирателя Миров? — Ну, давай, скажи это, — в голосе Цицерона сквозила ирония. — Что сказать? Я встретила взгляд с удивительным спокойствием, хотя в груди разрасталась странная пустота. — Что хочешь со мной. Настал мой черёд усмехаться. Опустившись на табурет у очага, я провела рукой по лбу и некоторое время молчала, собираясь с мыслями.  — Не хочу видеть Мать. Она меня до смерти пугает, — говорила медленно, словно монету, взвешивая каждое слово. — Не хочу видеть Герсея. Рядом с ним я чувствую себя ничтожеством, настоящей мразью. Убийца слушал, мрачнея сильней. Ирония испарилась, словно брошенный на угли снег.  — Не хочу видеть, как ты скачешь вокруг Матери и ревнуешь к довакину. Взгляд Цицерона стал таким тяжёлым и жёстким, что казалось, пронизывал насквозь.  — Но если есть хотя бы ничтожная вероятность, что мир провалится в пекло, последние дни я хочу провести с тобой.