Воруй. Убивай. Люби.

Горная дорога вела вверх между отвесными скалами, изрезанными водой и ветром. Тут и там, цепляясь за камни узловатыми корнями, торчали невысокие тощие сосны, покрытые коркой оранжевого, похожего на ржавчину, лишайника. Горько пахло хвоей и мхом. Цицерон ехал впереди на серой в яблоках лошади и внимательно рассматривал скалы. В чёрном бархатном дублете с алыми прорезями он напоминал аристократа, объезжающего владения. Парадный наряд совсем не подходил для восхождения в горы — впрочем, назвать это восхождением не поворачивался язык. Когда мы свернули с тракта к подножью Велоти, я ожидала, что рано или поздно придётся бросить лошадей и пробираться между скал на своих двоих. Горная тропа извивалась и петляла между гранитными глыбами, расширялась и сужалась, но до сих пор оставалась проходимой для коней.  Под копытами сухо и громко потрескивали камни. Где-то шумела река, и с каждой минутой грохот становился громче. За последний час Цицерон ни разу не доставал карту, но она и не требовалась: развилок не было, и при всём желании мы бы не сумели заблудиться. Разглядывая каменные выступы, похожие как близнецы, я досадовала на себя за вчерашние слова. Тогда они казались верными, но теперь я понимала, что немного перегнула палку. Мне и правда не хотелось видеть довакина, тем более — Мать. А при мысли о том, как Цицерон будет смотреть ей в рот и заискивать, накрывало волной раздражения. Но говорить об этом не стоило, по крайней мере, так. Да и драмы в словах о конце света было больше чем нужно. Я говорила искренне, но это не оправдывало, скорее наоборот.  Цицерон уступил и, кажется, не злился, но я чувствовала себя — не обузой, нет — досадным неудобством. Без меня он бы ехал быстрее и меньше привлекал внимания, а встреча с Герсеем далась легче. Я знала, как Цицерон ревнует, а он знал, что я знаю.  Убийца обернулся и указал на скалы: едва различимый в подступающем сумраке тянулся дым от костра. Я вопросительно вскинула брови. Цицерон скорчил кислую мину и, пожав плечами, отвернулся.  За время пути мы два раза натыкались на легионеров. В первый дозорные остановили через час после Рифтена, во второй — у заброшенной сторожевой башни. Цицерон рассказывал, что он печник, и едет смотреть месторождение глины. Легионеры хмурились и не могли взять в толк, какая выгода тащиться на другой конец холда и щупать грязь. Подробный рассказ о видах глины быстро нагонял тоску, но, если первый отряд вскоре нас отпустил, второй сослался на разбойников и сопровождал аж до восточной развилки. Через некоторое время дорога вывела к бойкой реке. Она неслась из-за огромного отвесного выступа и, касаясь изгибом затопленных кустов у тропинки, резко поворачивала в сторону. Впереди дорога переходила в небольшую, усеянную камнями поляну. Там стоял белый конь. В надвигающихся сумерках шкура казалась бледно-голубой, а седло и упряжь отсвечивали серебром.  — Эй! Привет! — приятный голос с едва заметной хрипотцой прорвался через шум реки и эхом оттолкнулся от скал. На краю отвесного выступа — там, откуда поднимался дым — стоял блондин в тёмных штанах и серой, подпоясанной ремнём, котте. — Вина или сидра?! Поднял руки, демонстрируя бутылки: большую из тёмного стекла и поменьше — кажется, из глины. Я помахала и невольно улыбнулась. Цицерон не ответил — спешился и повёл лошадь на поляну. Я последовала его примеру. Поляна была усыпана мелкими, идеально гладкими камнями, и это наводило на мысль, что весной, когда таяли ледники, река выходила из берегов. Конь довакина — почему-то я не сомневалась, что жеребец принадлежал ему — был привязан к коряге у воды. Свободно гулял, пощипывая толокнянку и мох.  Мы накинули поводья на маленькие облезлые сосны, торчащие из трещин отвеса, и огляделись, пытаясь понять, как подняться.  — Вон по тем камням и до кустов! — прокричал довакин. Он вернулся к краю обрыва — на этот раз с платком, вытирая пальцы, словно трактирщик. — Потом к выступу, за ним тропинка! Мы проследили, куда он показывал: каменистый склон круто опускался к реке. На высоте в два нордских роста пестрел можжевельник, а правее торчал обломок скалы, похожий на голову хищной птицы.  Цицерон кивнул и, не проронив ни слова, двинулся к склону. Я пошла следом. Дождя давно не было, и взбираться по сухим камням оказалось довольно легко, даже сумки не особенно мешали. Как и сказал Герсей, за скалой скрывалась тропинка — узенькая, только курице прошмыгнуть. Змеилась между камнями, прерывалась расщелинами и невесть откуда взявшимся валежником, и продолжалась, взбегая по склону. С каждым шагом сильнее пахло костром и жареной рыбой. Неужели Герсей наловил её, а теперь готовит? Почему-то это подарило надежду, что Мать ещё не приехала. Да и конь, в конце концов, один. Вряд ли он привёз двоих!  В памяти тут же всплыл огромный иссиня-чёрный жеребец с алыми глазами. Сотканный из самой Пустоты, он едва ли стал бы щипать траву и пить из речки. И всё же надежда не умирала до тех пор, пока мы не забрались на отвес, где ждал довакин.  Отвес — небольшая каменная площадка — был изрезан трещинами. Сверху, словно раззявленная пасть, нависала зубчатая скала. За острыми выступами темнела пещера, а у самого входа пылал костёр. У огня, прислонившись к скале, словно к спинке софы, сидела Мать. Я мгновенно отвела глаза, но заметила, что на этот раз она была в чёрном, и белая подстилка — кажется, медвежья шкура — как нельзя лучше подчёркивала эту черноту.  — Герсей.  Довакин протянул руку.  На бронзовом от загара лице прибавилось морщинок. Серо-голубые глаза казались серьёзней, чем прежде и излучали какой-то особенный притягательный свет.  — Цицерон.  Убийца пожал руку и, не дожидаясь продолжения, направился к Матери. Герсей поглядел вслед с лёгким недоумением и перевёл взгляд на меня, прищурился.  — Лора. Волшебный ящик. Я улыбнулась. Интересно, а он знает, кто в нём лежал? Покосилась на Мать: Цицерон уже сидел подле неё и что-то говорил, а она слушала, задумчиво глядя на огонь. — Как прошёл приём у Эленвен? Когда мы простились на ночном тракте несколько месяцев назад, бретонец собирался в Талморское посольство. — Скукотища.  Герсей расплылся в ответной улыбке — такой тёплой, словно мы были старыми добрыми друзьями. От него пахло спелыми яблоками и чем-то пряным, немного горьким. — Как Адрианна? — спросил, и на миг я растерялась: забыла, что они знакомы.  Имперка должна была привезти в Рорикстед поддельный гроб, но сильно простудилась и попросила довакина — единственного, кого знала в Маркарте и могла доверять. Я так и не выяснила, как они познакомились: через Провентуса или волею случая? — Вроде бы всё хорошо. Летом я заезжала в Вайтран и видела имперку в кузне. Разбрызгивая огненные искры, она стучала молотом по наковальне, а Ульфберт хлопотал в лавке.  Я так и не решилась зайти, даже написать письмо. Вряд ли Адрианне что-то угрожало. Она нравилась Цицерону, а Мать, скорее всего, даже не знала о её существовании, и всё же рисковать не хотелось. — Рыба?  Я повела носом, желая поскорее перевести тему.  — Да! — подхватил бретонец. — В речке полным-полно хариусов. Смотри.  Ах да, мы же перешли на «ты».  Забрав у меня сумку, Герсей подвёл к краю и указал на бурлящий поток. Тут и там на перекатах взвивались из воды блестящие, словно маленькие северные сияния, рыбки.  — Но эти мелкие, — продолжал Герсей с неподдельным энтузиазмом, — их лучше на уху или в пирог. Я здоровенных поймал. Пробовала жареных? — Не помню, — призналась я и посмотрела на пасущихся внизу коней. С высоты они казались не больше собаки.  — Значит, нет. Пойдём.  Довакин повлёк к костру. Мать коснулась меня взглядом — спокойным, почти приветливым — но пальцы невольно скользнули в карман и сжали флакончик с Айлейдской кровью. Прохладное стекло успокаивало и в то же время пугало: четвёртое зелье за полгода запросто могло сделать меня калекой или отправить на тот свет.  — Приветствую, — проронила я и поклонилась Матери.  — Садись сюда, тут мягко, — указал Герсей.   С другой стороны от костра лежала ещё одна, сложенная вдвое, шкура. Я послушно села и обхватила ладонями колени.  — Вина или сидра? Бретонец положил рядом мою сумку. — Сидра.  Я глянула на Цицерона. Он молчал, рассматривая довакина. Бледное веснушчатое лицо ничего не выражало.  — Отличный выбор, — Герсей поднял с земли пузатую бутылку и наполнил кружку у моих ног. Наверное, она принадлежала ему. Как и место, которое я заняла.  — А вам? — спросил у Цицерона.  Тот качнул головой.  — Ничего. Бретонец поставил бутылку обратно и присел на корточки. У костра поблёскивали две большие железные миски. В одной, свесив хвосты, лежали безголовые рыбины, жареные, с румяной корочкой. Вторая была накрыта огромным листом лопуха. Ни то ни другое Герсея не интересовало.  Он потянулся к тлеющим углям в стороне от основного костра и запустил ладонь в самую середину. Я ахнула и перестала дышать, а он поворошил, потрогал что-то и сказал: — Картошка ещё твёрдая.  Вытащил руку, тёмную от пепла и совершенно невредимую.  Я тихо вздохнула, заворожённая фокусом. Конечно, если драконье пламя не ранит его, почему должно обычное? — Придётся подождать.  Лукаво блеснув глазами, Герсей поднялся и принялся вытирать пальцы платком. Цицерон прищурился, а в уголках губ показалась улыбка — назвать её приветливой не поворачивался язык.  — Как добрались? — вдруг спросила Мать. Вопрос прозвучал так мягко, что резанул слух. Не могла Нечестивая Матрона и возлюбленная Ситиса говорить как обычная женщина. Доброта пугала сильнее холода, даже сильнее угроз.  — О! Чудесно! — Цицерон просиял. — Только дороги кишмя кишат солдатами.  Он ютился на самом краю шкуры в опасной близости от костра, но явно не собирался покидать Мать. — Они ищут Герсея, — сказала она.  Чуть склонила голову и поглядела на бретонца с каким-то странным выражением: не то тихой радостью, не то гордостью с оттенком грусти. — Зачем? — снова прищурился убийца.  Мать едва заметно пожала плечами. Блеснули в ушах серёжки — маленькие и чёрные, словно капли чернил.  — Мид мёртв, наследников нет, а Герсей последний драконорождённый. — Туллий злится, что я не хочу играть по его правилам, вот и всё, — бросил бретонец и спрятал платок за пазуху. Разрази меня гром! Неужели Мать хочет посадить Герсея на трон? Я опять уставилась на Цицерона: судя по морщинам на переносице для него это тоже стало новостью.  — К слову, ты привёз заказ? — и снова этот голос, мягкий и густой, словно нагретый на солнце мёд. Я почти ощущала на губах его сладость.  — Да, конечно, — бывший Хранитель рассеянно оглядел мешки и сумки на земле, взял бордовый с позолоченной тесьмой и бросил Герсею.  — Что это? Тот с любопытством пощупал мешок.  — Подарок.  Мать улыбнулась, и по коже побежали мурашки. Я пыталась на неё не смотреть, но взгляд тянулся против воли.  Герсей приподнял брови и оглянулся, раздумывая, куда сесть: развязывать мешок на весу было не слишком удобно. Я подвинулась.  — Спасибо.  Бретонец устроился рядом и, положив мешок между ног, развязал за тесьму.  Сверху лежал кафтан. Взяв его за плечи, Герсей аккуратно встряхнул и замер, рассматривая вышивку. Она красиво переливалась и в свете костра казалась скорее оранжевой, чем голубой.  — Рано или поздно ты перестанешь прятаться, — сказала Мать, и на этот раз в голосе отчётливо звучала грусть, — на приёмы нужно будет что-то надевать.  Довакин положил кафтан на колени, провёл ладонью по бархату, коснулся вышитых языков пламени, и я невольно залюбовалась рукой: загорелой, по-мужски изящной.  — А что наденешь ты? — бретонец посмотрел на Мать. Она улыбнулась, словно этот или похожий разговор был уже не в первый раз. — А я останусь в тени. Холодные глаза — глаза Астрид — светились тёплой лаской, безмятежной нежностью, слишком похожей на любовь. Я оторопела, не в силах поверить тому, что вижу. Неужели можно так притворяться? Бретонец покачал головой и, зачесав назад непослушные волосы, светлые как солома, принялся вытаскивать остальную одежду. Скорее из вежливости — мыслями был явно где-то далеко.  — Спасибо, — проговорил наконец и поглядел на Цицерона. — И вам, за хлопоты. Лицо убийцы напоминало восковую маску.  — Я всегда рад помочь Матери, — проговорил он, и «матери» царапнуло слух. В самом деле, а как Герсей её называет?  — Понимаю, — бретонец кивнул, ничуть не смутившись, и принялся складывать подарки обратно.  Мать задумчиво глядела на него. Плотный и тягучий воздух дрожал, а крошечные хлопья пепла кружились над костром. Я не могла отделаться от ощущения, что мы с Цицероном лишние. Казалось, он тоже это чувствовал: сквозь маску отрешённости то и дело прорывалась злость — я видела, как она вспыхивает в зрачках и гаснет, как едва заметно кривятся сжатые губы.   — В Камлорне есть забавная традиция, — сказал Герсей, убирая мешок с одеждой в сторону. — Некоторые хозяйки поутру нарезают картошку и складывают в глиняные горшочки… Снова сунул руку в угли и достал сморщенный дымящийся клубень.  — А горшочки по пути на работу относят булочнику. Как думаете, зачем? Глянул на меня, потом на Цицерона. — Зачем? — эхом повторила я.  — Булочник ставит горшочек в печку, и картошка томится до самого вечера. Герсей принялся чистить картофелину от кожуры. Она пачкалась и прилипала к ногтям.  — По пути домой хозяйки забирают горшочки. Вуаля! Готовый ужин. Горячий и очень вкусный.  Бретонец бросил очищенную картофелину в миску с рыбой и потянулся за следующей.  — Уверен, что картошка на углях ничуть не хуже, — подмигнул мне и расплылся в улыбке. — Угощайтесь! Белое мясо хариуса таяло во рту и на голодный желудок казалось лакомством. Под лопухом в миске тоже была рыба: Герсей почистил её, порезал на куски и засыпал солью. Солёный хариус понравился мне даже больше жаренного, особенно с печёной картошкой. Бретонец явно знал толк в жизни, но и мы приехали не с пустыми руками. Цицерон расстарался ради Матери и прошёл по лучшим рифтенским лавкам, накупив фруктов, пирожков, всевозможного мяса, сыра и немыслимых сладостей. Я сомневалась, что она попробует хоть что-то, потому что ни разу не видела в её руке даже куска хлеба, но Нечестивая Матрона не отставала от довакина и наслаждалась ужином как истинная нордка. В отличие от нас с Цицероном, она прекрасно знала, что такое гратены и тарты, как готовить соусы для крепов и, казалось, больше Герсея посвящена в тайны бретонской кухни. Впрочем, не только бретонской — с нескрываемой ностальгией Мать рассказывала про лепёшки из солёного риса и пюре из батата, про крабовый пирог со скаттлом и виквитом и другие диковинные блюда былого Вварденфелла.  Герсея всё это ничуть не смущало. Он глядел на неё глазами полными восторга и обожания, а я не могла отделаться от ощущения, что сплю и вижу странный сон.  Мать перечёркивала мои представления о королеве Тёмного Братства. Безусловно, она была безжалостной. Наверняка наслаждалась могуществом и, проливая кровь, получала удовольствие, но ничем того не выдавала. Казалась мягкой и ласковой, готовой утешить, поддержать в тяжёлый час или развлечь беседой. В этом не чувствовалось ни капли притворства, но сильнее всего удивляла любовь, с которой она глядела на Герсея.  Нет, я не сомневалась, что в него можно влюбиться. Странным было бы обратное. Живая легенда древних свитков, герой, сражающий драконов, подкупал обманчивой простотой и жаждой чувственных удовольствий. Рядом с ним жизнь напоминала ленивую негу, жар летнего полдня в лавке со сластями или вкус ледяного сидра на берегу тёплого моря. Но разве это могло пленить Мать?  — Ты привёз светильники? — вдруг спросила она у Цицерона. Редкие лучи её внимания, казалось, больше его не волновали. За ужин убийца не сказал и дюжины слов.  — Да.  Он задумчиво кивнул и посмотрел на две оставшиеся сумки и мешок.  — Хорошо. Ты готов? Новый вопрос предназначался довакину. Он сидел, скрестив по-каджитски ноги, а в руках поблёскивал маленький перочинный нож. Отрезая от спелого яблока тонкие дольки, Герсей отправлял их в рот и смаковал, будто заморское лакомство. — А есть выбор? — он усмехнулся и, помолчав, спросил: — Сейчас? Вскинул острие ножа, и лезвие блеснуло в свете костра.  — Это позже, — Мать качнула головой. — Нужно всё подготовить. Встала ловко и быстро, словно кошка. — Разожги светильники и принеси мне, — сказала Цицерону и бесшумно скрылась в пещере.  Уже стемнело, и приказ не выглядел странным, но вряд ли Мать велела привезти лампы, потому что не хватало костра или волшебного света. Цицерон склонился над мешком и дёрнул за верёвку, а Герсей швырнул с обрыва остатки яблока и, спрятав нож, принялся заворачивать в салфетку пирожки.  — Светильники… Зачем они? — спросила я осторожно, переводя глаза с убийцы на бретонца.  Цицерон сжал губы и нахмурился. Он как раз доставал из мешка первую лампу — каждая была обёрнута в плотную шерстяную ткань, чтобы в хрупких стенках не разбилось стекло.  — Ей нужны тени, — откликнулся Герсей, завязывая узлом салфетку, — чтобы врата открыть. — Врата? — Да, в Совнгард. Туда сбежал Алдуин. Я упёрлась глазами в лицо довакина. В свете костра оно казалось золотым, почти как сидр в кружке, и добродушным. Я бы даже назвала его довольным. Не знаю, что удивляло больше: Мать, способная открыть портал в посмертную обитель нордов, или спокойствие Герсея. Как можно спорить, сколько сливочного масла должно быть в бульоне ле Манифик, зная, что с минуты на минуту отправишься на бой с Пожирателем миров? — Ты не боишься?  Бретонец прищурился, обдумывая вопрос. — Это не имеет значения. — Почему? — Потому что ничего не могу изменить.  Несколько секунд мы глядели друг на друга.  — Ты можешь уехать, — сказала я, не особо веря в собственные слова, — вернуться в Хай Рок.  Почувствовала взгляд Цицерона, тяжёлый и колючий, а Герсей вдруг улыбнулся странной печально-ласковой улыбкой.  — Я связан по рукам и ногам.  Это походило на шутку, и интонации были подстать, но отчего-то стало ясно: он говорит всерьёз.  «Алдуином?» — чуть не слетело с губ, но в тот же миг я поняла, что бретонец имеет в виду совсем не его. — Я скоро. Герсей оставил свёрток у костра и зашагал вниз по склону, пока не скрылся во мраке.  Я обернулась к Цицерону, ожидая упрёка или молчаливого укора, но он опять ушёл в себя и, откупорив плоскую глиняную бутылку, разливал по светильникам масло.  Они были разные: один высокий и круглый, другой низкий и квадратный, третий тонкий, словно ваза, с ромбовидной крышкой. Все объединяло тонкое, удивительно прозрачное стекло — такое мастерили при помощи магии, и стоило оно недёшево, но для Матери Цицерон не скупился. Интересно, кто сильнее увяз в её сетях — довакин или бывший Хранитель? Когда лампы разгорелись, убийца взял две, а я третью, и мы, не говоря ни слова, пошли в пещеру.  Вместо длинного извилистого коридора открылся небольшой грот, пропахший сыростью и чем-то горьким как полынь. В свете ламп мерцали на стенах натёки кристаллов, похожих на огромные сосульки. Сливаясь со сталагмитами, они напоминали причудливую хрустальную колоннаду. На фоне неё вырисовывался чёрный силуэт Матери, грациозный и стройный. Она застёгивала на поясе ремень с ножнами, а у ног лежала небольшая сумка из мягкой кожи. — Туда.  Она указала на середину грота, где торчал из земли длинный кинжал с чёрной кривой рукояткой.  Цицерон поставил светильники рядом с клинком. Лязгнули ручки, отдаваясь эхом. Я сделала то же самое, и мы застыли, уставившись на Мать.  Она снова пренебрегла бронёй и была одета очень просто: сапоги с высокими голенищами, штаны из тонкой кожи и шерстяная безрукавка, из-под которой выглядывали узкие рукава рубахи и воротник-стойка.  — Мне нужна твоя помощь.  Мать бросила взгляд на Цицерона, и он пошёл к ней.  — Нет-нет, — она покачала головой, давая понять, что дело не в ремне. — Мне нужна твоя тень.  — Тень?  Убийца замер.  — Чтобы открыть врата. Сердце испуганно сжалось, а Цицерон спросил: — Что нужно делать? В груди вспыхнуло. — Почему ты не возьмёшь свою? — вмешалась я. — Как было в пыточной.  — Лора.  Цицерон обернулся и обжёг взглядом.  — Она волнуется, не злись, — Мать подошла к нему и улыбнулась. — Наконец-то кто-то может позаботиться и о тебе. Она была выше на целую голову, и от этого сильнее походила на богиню, мстительную и прекрасную. Цицерон вздрогнул, когда изящная ладонь коснулась его головы и ласково провела по волосам.  — Моя тень нужна на той стороне, как и тень Герсея.  Мать взглянула на меня.  — С Цицероном всё будет хорошо, я возьму тень ненадолго, — она положила руку на его плечо, не сводя с меня глаз. — Если хочешь, могу взять твою.  Я обмерла, не в силах выдавить ни слова, проклиная Мать за издевательскую уловку, а себя — за страх.  — Не надо, забери мою, — сказал Хранитель и взял её ладонь — так бережно и осторожно, будто нордка оставалась мумией, хрупкой и готовой рассыпаться при малейшем касании. — Что нужно делать? Чёрная тень Цицерона дрожала на дне пещеры среди острых камней, извилистых трещин и впадин. Он сидел в середине грота, где ещё недавно торчал меч, по-каджитски сложив ноги и, опустив плечи, глядел на собственную тень. За спиной горели лампы, и в ярком свете прорези в пышных рукавах дублета казались краснее крови, а собранные в хвост волосы — огненно-рыжими. От сталактитовой колонны, где я нашла укрытие, тянуло холодом и сыростью. Щипало в носу и слезились глаза от резкого запаха масла. Я то и дело тёрла их, боясь хоть что-то упустить, но пока ничего не происходило, разве что стыл воздух.  У противоположной стены на каменном выступе сидел Герсей. На поясе висел короткий меч, на плече простая сумка. И тоже — ни брони, ни щита.  Поигрывая ножиком, бретонец в ожидании посматривал на Мать.  Безмолвная и неподвижная, словно статуя, она стояла в нескольких шагах от Цицерона. Полуприкрытые глаза заполняла пустота. Глядя в них, казалось, будто время остановилось: стыла замершая в жилах кровь и будто от удушья сдавливало грудь. Тень Цицерона дрожала и волновалась, словно дым на ветру, и вдруг начала расти. Минуту назад едва достигала извилистой трещины, а сейчас накрыла и медленно ползла к замшелому камню. Цицерон едва заметно ахнул, но в гробовой тишине звук показался оглушительным. Сердце сжалось, но на бледном лице не было и призрака боли, лишь удивление.  Тень оторвалась от земли, взмыла ввысь, точно кобра, танцующая под дудочку заклинателя змей.  Будь я проклята! — Герсей.  Тихий голос Матери заставил вздрогнуть. Бретонец тут же встал и подошёл к границе тьмы и света. Тень, отделившаяся от земли, доходила ему до плеча и продолжала расти. Он вытянул руку и полоснул ножом по пальцу. На землю, где была тень, закапала кровь.  — Хватит.  Мать достала из кармана тёмный мешочек не больше ладони. Вытащила что-то маленькое и сморщенное: не то гнилую шишку, не то трухлявый свёрток. Приглядевшись, я увидела толстый жёлтый ноготь, и по шее поползли мурашки. Палец, но чей? Герсей отошёл, а Мать наступила на тень, и она замерла, задевая свисающие с потолка сталактиты, напоминая огромный, совершенно чёрный пергамент. Нордка размахнулась и как в открытую дверь бросила палец во тьму. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом во мраке начало проступать что-то фиолетовое. Кажется, небо. Я подошла ближе и увидела неясный пейзаж: низкую гряду гор и степь с пучками сухостоя. Картинка была нечёткой и мутной, словно мы глядели сквозь дешёвое стекло. — А я надеялся, там вечное лето, — Герсей усмехнулся.  Рука, которую он порезал, едва заметно светилась. Ни крови, ни раны не было, и я вспомнила наш разговор у реки, ещё весной. Бретонец рассказывал, что в их семье все занимаются волшебством, а он — целительством. Полезное умение для довакина, но поможет ли в бою с Алдуином? Если он ранит Герсея, успеет ли тот излечиться? Может отдать зелье? Я сунула руку в карман и сжала прохладный флакончик. — Спасибо, — по гроту разнёсся мягкий голос Матери. Она наклонилась к сидящему Цицерону и поцеловала в лоб. — Врата закроются, когда мы уйдём. — Я могу… — прошептал убийца и на мгновение запнулся, — могу сделать что-нибудь ещё? Бледный, как привидение, он глядел с самозабвенной лихорадочной преданностью и, без сомнения, отдал жизнь, если бы Мать попросила. Она выпрямилась, покачала головой и лукаво улыбнулась. — Просто наслаждайся. Я всё покажу.  — Как… как тогда в Солитьюде? Мать кивнула, а я сильнее заволновалась. Про что они? Про убийство Мида? В тот раз она с помощью магии, а может и самой Пустоты, показала расправу Братству. По словам Цицерона, они всё видели, слышали, возможно, даже чувствовали. — Я тоже хочу, — вырвалось, прежде чем я как следует подумала.  Мать перевела глаза не меня. — Как скажешь.  Снова на губах заиграла улыбка, добрая и ласковая, но от чего-то кожу закололи ледяные иголки.  — Готов? Нордка протянула Герсею руку, и он, не говоря ни слова, сжал. Они встали у врат, всматриваясь в размытый пейзаж.  — Может быть высоко, — предупредила она и шагнула. Следом исчез Герсей, а через мгновение по ту сторону появились два размытых силуэта.  Цицерон осторожно поднялся — тень не шелохнулась и осталась, будто нарисованная на земле — и медленно подошёл к порталу. Я хотела что-то сказать, позвать, но язык прилип к нёбу.  Видимо, врата и в самом деле оказались не совсем у земли, потому что мы смотрели на Мать и Герсея сверху. Довакин крутил головой, вглядываясь в пурпурное небо, а она откидывала носком сапога какие-то камни.  Цицерон поднял руку. Пальцы замерли у зыбкой поверхности портала. Навстречу потянулись маленькие тёмные завихрения, похожие на дым.  Я поняла, что не дышу, заметила, как обернулась Мать. Кажется, что-то сказала — лицо оставалось размытым, а звуки не долетали — и помахала. Пронёсся тихий шелест, и врата растаяли, обдавая холодом.  Цицерон вздрогнул и медленно опустил руку, слепо глядя в полумрак грота. Я подошла и остановилась в двух шагах. Убийца больше не казался таким бледным, щёки порозовели, но глаза оставались неподвижными и тусклыми.  — Хотел с ними? — спросила я чуть слышно.  Он приподнял уголок рта, продолжая всматриваться в пустоту, словно всё ещё видел Совнгард. — Я был бы там лишним.  Поджал губы и вдруг поглядел на меня. Лицо озарилось улыбкой. — Но мы всё увидим! Нужно только подготовиться! С несвойственной суетливостью принялся раскладывать шкуры.  — Когда Мать что-то показывает, лучше сидеть или лежать. А то я как-то чуть не угодил в канаву! За два месяца я привыкла к мягкой перине. Лапник под шкурами не спасал, скорее наоборот: от каждого движения ветки хрустели и неприятно упирались под лопатки. Цицерон погасил все лампы, но пещера будто светилась: от стен шло синеватое мерцание, переливались и поблёскивали сталактитовые колонны. Становилось холоднее. Влажный воздух обволакивал липкой пеленой, оседавшей на волосах и ресницах. Кутаясь в плащ, благоразумно взятый в дорогу, я вновь и вновь думала, что на улице было бы теплей. Мы легли в ожидании представления ещё полчаса назад. Цицерон сказал, что, увидев мир глазами Матери, я словно запертый в чужом теле дух, ничего не сумею сделать, но и не поранюсь. Картина не на шутку напугала. Почувствовав это, Цицерон заверил, что я в любое время сумею вырваться из чар, а вот вернуться — нет. После этого не сказал ни слова, а я гадала — задремал он или погрузился в бой? Обо мне Мать могла и позабыть.  Всматриваясь в светящиеся кристаллы на потолке, я размышляла, что будет, если Алдуин победит. Мир сгорит в огне мгновенно, как было в видении Матери, или это будет постепенно? Пожиратель возвратится в Скайрим и, воскресив крылатую армию, сожжёт до тла весь Нирн?  Зябко поведя плечами, я натянула плащ до подбородка, а Цицерон вдруг завозился, привлёк к себе. Я прижалась щекой к его груди и услышала биение сердца: как всегда, спокойное и ровное. — Хорошо, что ты поехала, — прошептал, запуская ладонь в мои волосы. Едва не вырвалось: «Правда?». Вместо ответа я подняла голову, чтобы поцеловать его в подбородок, но Цицерон подставил губы. Они были горячими и сухими, как от лихорадки. Поцелуй, задуманный лёгким и быстрым, разгорелся, словно раздуваемый ветром костёр. Я снова оказалась на спине и вдруг увидела под сводом пурпурное небо. Оно разрасталось, растекаясь по стенам, словно неподвластная законам природы вода. Пурпурный переходил в фиолетовый, потом в лиловый. Небо бурлило, затягивало, словно водоворот, а в сердце воронки чернел неясный силуэт. Через мгновение он стал чётче и обрёл форму. Это был дракон. Казалось, он состоял из сплошных шипов и заострений. Огромные крылья с грохотом били воздух, чёрная чешуя переливалась, как драгоценный металл. Он был прекрасен и одновременно ужасал.  — Что это? — раздался рядом голос Герсея.  Очутиться в чужом теле было странно и противоестественно. Я попыталась пошевелить рукой, сделать шаг, но не сумела, и душу охватил липкий страх. Первый порыв — вырваться, оттолкнуть видение — едва не разогнал морок, но я вспомнила слова Цицерона, что не смогу возвратиться, и попыталась взять себя в руки.  Мать обернулась. За горизонт тянулся крутой горный кряж. По скалам карабкались высокие ели с мохнатыми иссиня-зелёными ветками. Герсей стоял в нескольких шагах от Матери и встревоженно озирался. Он был ниже на полголовы, и смотреть на него сверху вниз было очень непривычно.  Отвлёкшись на собственные ощущения, я не сразу заметила, что из сухой, поросшей редкой травой, земли тянулись тонкие струйки дыма. Обволакивая ноги Герсея, поднимались по спине и растекались белым смогом. Казалось, глубоко под землёй пылает гигантский костёр.  — Он знает, что ты тут, — сказала Мать, и в тот же миг высоко в небе прогремел голос — нечеловеческий, похожий на рёв. Я не разобрала слов, но откуда-то знала, что это язык драконов, древний, словно Нирн.  Что-то зашипело, засвистело. Раскалённый камень, размером с кулак, рассёк воздух и вонзился в землю у ног Герсея. Ещё один едва не снёс голову.  — Фис депют! Бретонец отскочил и, схватив Мать за руку, потянул к скалам — наверное, там было укрытие. — Стой! Мать отдёрнула руку. Следующий камень разбился над их головами о невидимый щит и разлетелся снопами искр. Как и говорил Цицерон, я не чувствовала ни прикосновений, ни запахов, и магия перестала пугать — скорее наоборот. Я будто очутилась во сне и могла не опасаться, что изувечусь или погибну.  Дым заполнял всё вокруг. Алдуина почти не было видно. — Нужно разогнать туман! — Мать попыталась перекричать грохот.  — Как? — закричал в ответ Герсей. Загорелое лицо казалось бронзовым, потемневшие от пота колечки волос липли ко лбу.  Мать опустилась на колени и приложила ладони к земле. Рядом темнела воронка от огненного камня и тлела сухая трава, и уже не получалось разобрать, где дым, а где туман. Кончики пальцев едва заметно подрагивали. Там, где они касались земли, проступили тонкие чёрные трещины, побежали в стороны, извиваясь и ветвясь. Струйки замерли и в следующий миг потянулись в расщелины, словно земля сделала могучий вдох.  — Будь я проклят! — голос Герсея звенел от восторга, но Мать не отводила глаз от рук. Над кряжем вновь раздался рёв. Я подумала, что туман снова хлынет наверх, но белёсые струйки продолжало затягивать в трещины. Секунда-другая, и от завесы не осталось и следа. Огненный дождь тоже перестал. Мать встала и поглядела в небо — Алдуин взмыл высоко-высоко и казался не больше птицы. — Сними с меня тень, я его отвлеку, — сказал Герсей. В голубых глазах пылал азарт. — Уверен? — О, да! — воскликнул бретонец и, перепрыгнув через горящую траву, отбежал на десяток шагов. — Давай! Мать щёлкнула пальцами. Чёрный дракон плыл в фиолетовом сиянии, всё больше напоминая сказочную птицу. Минуту или две ничего не происходило, а потом вспыхнули десятки звёзд. Понеслись вниз с оглушительным рёвом, оставляя в небе оранжевые полосы. На этот раз огненный шквал был гораздо сильнее. Герсей стоял и смотрел. Вздрагивал, когда пылающие камни разлетались о незримый щит.  Казалось, это длилось целую вечность, а потом дождь прекратился. Алдуин нырнул в большое пурпурное облако и полетел прочь. — Что? — не веря глазам, прошептал довакин.  Вокруг кружился пепел, напоминая снег. — Терпение, — также тихо откликнулась Мать, и словно в подтверждение слов, дракон повернул обратно.  — Итак, начнём, — добавила и уставилась на собственные сапоги.  От пыли и пепла они казались старыми и поношенными — в них не было ничего примечательного, но она продолжала глядеть, будто чего-то ждала. Стало смешно и одновременно жутко. Совсем не так я представляла битву с Пожирателем миров. В балладах или легендах дракон бы извергал пламя, а довакин, укрываясь щитом, бежал навстречу. Было бы много красивых слов и вдохновляющих подвигов, а будь у героя подруга — прекрасная волшебница — метала в чудовище молнии или огненные вихри. Но избранница Ситиса была совсем другой. Тень под её сапогами шевельнулась, поползла, как проворная ящерица, и взметнулась в небо тёмной вуалью. Что-то вырвалось справа, слева, сверху: десятки чёрных рук тянулись во все стороны, хватали друг друга за запястья и сплетались в жуткую сеть. Алдуин приближался. Гремел под крыльями воздух, искрилась покрытая шипами чешуя. Он был в два или три раза больше тех драконов, что я видела прежде. Шипы покрывали всё — туловище, голову, хвост и даже крылья. Чудовище походило на гигантскую обсидиановую статую, в которую древний бог вдохнул жизнь. Герсей продолжал стоять и смотреть, словно заколдованный, а сеть росла, напоминая огромный невод. Новые и новые руки сплетались в петли, вытягивались и расширялись, будто в жутком кошмаре. Когда дракон прижал крылья, готовясь ударить, Мать бросила сеть. Десятки, сотни рук обхватили чудовище, обволакивая, словно горячая смола. Алдуин рухнул, пропахал землю, разметая камни и комья грязи. Герсей сорвался с места. Он был шагах в сорока от упавшего дракона.  Чудовище изогнулось всем телом. Сеть натянулась, лопнула, взметнувшись тёмным облаком, и растаяла, словно дым на ветру. Алдуин перевернулся на лапы, расправил крылья и, оттолкнувшись от земли, взмыл в небо. Герсей остановился, запрокинул голову. — Тень Шора! — проревел дракон, и по коже пробежали мурашки. — Покажись! Тень Шора?  Мать тряхнула плечами — кажется, сбросила невидимый покров.  Дракон сделал круг и повис в воздухе, с удивительным проворством размахивая крыльями. Красные, налитые кровью глаза, уставились на Мать.  — Твоё место в Бездне! — проревел и из пасти вырвалось пламя. Сердце застучало как безумное, хотелось зажмуриться, разогнать наваждение. Огненная волна растеклась по невидимому щиту, словно по стеклянному куполу, и в тот же миг из-под земли ударила вода. Зашипел, забурлил фонтан, рассыпаясь пенными брызгами. Мать закричала, отскочила.  — Фус Ро Да! Невидимая сила хлестнула Алдуина. Дракон завалился, удержался, но оказался слишком близко к земле и полетел наверх. Мать оглядела собственные руки, и я похолодела. Кисти покраснели, покрылись волдырями, несколько пальцев потемнело и распухло. — Боги, — прошептал подбежавший Герсей. — Ерунда. Мать опустила руки. Одежда вымокла и липла к коже, скорее всего, ожоги были по всему телу. Герсей протянул сияющую ладонь и что-то зашептал. Впервые я видела в его глазах неподдельный страх. — Не надо, не трать силы. Мать приложила распухшие пальцы к его губам. — Но… — У нас нет времени, — сказала спокойно, почти ласково. — Ты всё ещё сомневаешься? Дракон сделал круг над степью и полетел назад. — С твоей тенью не вышло. Почему получится с моей?   — А почему убить Алдуина можешь только ты? Герсей усмехнулся. — В это тоже не особо верится, но давай проверим, — в уголках глаз показались лукавые морщинки. Мать шагнула ближе, соединяя свою тень с тенью Герсея. Тьма под их ногами закипела, заклубилась и выплюнула что-то тёмное, тонкое и быстрое, ещё и ещё. Стрелы. Десятки чёрных стрел, точно рой насекомых, летели в дракона. Он резко взмыл ввысь, и всё же часть стрел попала — ударила в шипастое брюхо и рассеялась. Какого даэдра? Почему не сработало? — Убирайся в Бездну! — проревел Алдуин, и на степь обрушился огненный дождь.  Мать обняла Герсея, укрывая щитом как коконом. Когда шквал ослаб, снова полетели стрелы, снова отскочили и растаяли. Хотелось посмотреть на довакина, чтобы понять — так и задумано или Мать ошиблась? Но она прижималась к Герсею и не сводила глаз с Алдуина. Когда дракон очутился так близко, что можно было сосчитать шипы на брюхе, Мать оттолкнула довакина и разорвала тени. Из-под сапог Герсея вылетел новый град стрел.  Дракон дёрнулся и заревел. Несколько вонзилось в брюхо, другие пробили крылья. Алдуин забился в воздухе, пытаясь не то подняться выше, не то удержаться. Снова засвистели стрелы, ещё и ещё, и чудовище рухнуло.  Герсей сорвался с места, Мать бросилась следом. Вокруг Алдуина клубилось тёмное облако пыли. Он перевернулся на лапы и попробовал взлететь, но перепонки на могучих крыльях напоминали рваные паруса. Резко развернулся, снова обрушился огненный дождь. Мать догнала Герсея, едва успев укрыть щитом. Они схватились за руки, глядя, как пламя обтекает невидимый кокон, но огонь через мгновение перестал.  — Фис депют! — воскликнул довакин.  Сложив крылья, Алдуин нёсся прямо на них.  Мать сделала рукой какой-то знак — Герсея отбросило в сторону — и повернулась к дракону. Вся сила воли ушла, чтобы остаться в Совнгарде. Словно заворожённая я глядела на чудовище. Голова была размером с медведя, вся в наростах и шипах. Страшные продолговатые глаза горели красным, как угли, с которых сдули пепел.  Чудовище резко остановилось и с разворота хлестнуло хвостом. Щит Матери треснул, словно хрустальный кубок, и её отшвырнуло.  Пару мгновений я видела только пурпурное небо. А когда Мать подняла голову, Алдуин был рядом. Из ноздрей, величиной с тыквы, тянулись тонкие струйки дыма. Поблёскивали зубы, а в горле зарождалось пламя.  Перед чудовищем возник Герсей. Я ожидала, что он закричит, используя силу голоса, но он выхватил меч и, прижав к груди, повернулся к дракону спиной. Огонь захлестнул, на миг очертив силуэт довакина. Одежда вспыхнула как свечка, сгорела. Докрасна раскалилась земля, треснули и разлетелись камни.  А едва пламя начало слабеть, довакин, тёмный от золы и пепла, обернулся к Алдуину. «Кричи! Ударь его ту’умом!» — стучало в висках, но довакин и не думал. Свободной рукой он схватился за шип возле ноздри. Чудовище захлопнуло пасть и дёрнуло головой, ещё не до конца понимая, что происходит. Герсей, цепкий как клещ, подтянулся — одно движение, быстрое, едва уловимое — и в глаз дракона вонзился меч.  Алдуин издал оглушительный крик. Слова силы отбросили Герсея, сбили с ног поднявшуюся Мать.  Казалось, крик заполнил всё, перерос в рёв. Дракона повело, резко качнуло. Он взмахнул крыльями в неловкой попытке взлететь и всем телом обрушился на землю. Треснула чешуя, будто её прорезала молния: брызнул яркий свет, и землю сотряс оглушительный грохот. Мать прижалась к сухой траве. Что-то просвистело, ещё и ещё, а потом наступила звенящая тишина.  Мать подняла голову и медленно встала: там, где минуту назад лежал дракон, зияла огромная дыра. Неужели это всё? Прихрамывая на правую ногу, Герсей подошёл к яме и уставился вниз, будто не верил глазам. Мать остановилась рядом, спросила: — Что чувствуешь?  — Досаду.  Несколько секунд бретонец продолжал глядеть вниз — яма, усыпанная рыхлой золой, напоминала пепелище погребального костра — потом посмотрел на Мать. В голубых глазах играли озорные искорки.  — Хотел на память коготь или клык.  Она усмехнулась, и в усмешке слышалась горечь.  — Как ты? — лукавство Герсея испарилось.  Вместо ответа Мать дотронулась до его щеки распухшими пальцами. Прикосновение было нежным и каким-то надрывным, почти болезненным. По лицу Герсея прошла тень. Он взял Мать за руку, и не найдя сопротивления, осторожно притянул к себе. Чувство было такое, словно я подглядываю в замочную скважину. Почему Мать не разорвёт заклинание? Хочет, чтобы мы смотрели?  Пепел в волосах Герсея напоминал седину, но бретонец казался моложе, чем в нашу первую встречу. Глаза пронзительно горели, и было очевидно, к чему всё идёт.  Ну нет, дальше без меня! Я попыталась представить потолок пещеры с кристаллами, похожими на огромные сосульки. Губы Герсея были уже близко, когда его лицо исказила судорога. Огонь в глазах сменился удивлением. Зрачки расширились, и взгляд остекленел. Нет! Не может быть! Довакин обмяк. Мать толкнула его, будто тряпичную куклу. Тело рухнуло в яму, взметнулось облако пепла. Осело, накрыло бретонца, точно снег. Там, где недавно билось сердце, торчала чёрная рукоять кинжала.  Внутри всё заледенело. Нет, нет, нет! Мать спрыгнула в яму, и некоторое время глядела на бретонца. Присела, поцеловала собственные пальцы и приложила к мёртвым губам.  Будь ты проклята! Зачем? Зачем ты это сделала? Выдернув кинжал, Возлюбленная Ситиса спрятала его в ножны и выбралась из ямы. Унылый пейзаж Совнгарда оставался прежним: лиловые облака тянулись по пурпурному небу, лениво покачивалась сухая трава. Будь ты проклята! Мать огляделась и в поисках тени уставилась на собственные сапоги. Я не смогу с ней говорить! Не смогу смотреть в глаза! Герсей не заслуживал смерти! Я не питала к нему особых чувств, но точно знала: он из тех людей, без которых мир станет хуже. Зачем? Зачем нужно было его убивать? Мать приподняла сапог, словно что-то искала. — Какого даэдра… — прошептала и оглянулась, а я вдруг поняла, чего не хватает. Теней. Скалы, деревья, трава — всё стало плоским, словно на рисунке ребёнка.  Что происходит? Мать раскрыла обожжённую ладонь, и над пальцами засиял яркий шарик. Присела рядом с большим камнем, пытаясь поймать хотя бы призрак тени, но её не было. Всё казалось ровным и гладким, без углублений или выступов, словно в скуумном бреду. Картинка начала меркнуть. Что это? Новая странность? Мать ничего не заметила, и я догадалась, что слабеет связующее заклятье. Похоже, теряла силу вся её магия. Словно в доказательство, рассыпавшись на искры, погас свет. Мать встала. Картинка продолжала меркнуть. Откуда-то сзади раздался протяжный звук, похожий на ветер в пещере. Скалы окрасились золотом. Мать обернулась, замерла. Там, где встретили смерть Алдуин и довакин, клубился гигантский огненный смерч. Языки пламени плясали и двигались, будто живые, вырисовывая крылья, рогатую голову, длинный шипастый хвост. Это был исполинский дракон из огня, точно в легенде о подвиге Мартина Септима.  На удивление не осталось сил. Может, заклятье разорвалось давно, а я сплю и вижу сон? Рассыпая янтарные искры, дракон встал на дыбы и расправил крылья. Всё вокруг заполнило пламя, и на этот раз Мать не спаслась.  Нестерпимый зуд жёг изнутри, до боли родной, почти забытый. Нет, пожалуйста! Я вскочила, захлёбываясь отчаянием. Вокруг была знакомая пещера, тусклое сияние кристаллов наполняло её холодным бледным светом. На шкуре, лёжа на спине, спал Цицерон. Полы дублета разметались, открывая алую рубаху, поблёскивали пуговицы. Я сама выбирала их пару недель назад, но теперь будто видела впервые. Выпуклые, из прозрачного стекла с золотыми веточками дуба — я не заметила, как принялась их отрывать. Цицерон не проснулся, но меня волновало только то, что пуговицы не поддавались. Взгляд упал на рукоять кинжала на поясе убийцы — выхватив клинок, я начала срезать одну за другой. Казалось, копившаяся все эти месяцы жажда навалилась разом. Меня словно ударило обухом, лишило воли, размазало. Я срезала все пуговицы, но это не принесло облегчения — наоборот, распалило. В памяти всплыл нож, который Цицерон носил подмышкой: маленький, не больше ладони, с рукояткой из чёрного дерева. Убийца сам вырезал на ней цветы паслена. Отыскав заветный кармашек в левом рукаве дублета, я вытащила нож и осмотрелась: куда-то нужно было складывать трофеи. Взгляд зацепился за сумки Герсея у одной из сталактитовых колонн. Довакин взял в Совнгард только самое необходимое, а остальное оставил в пещере. Какая удача! Мелькнуло в памяти убийство Герсея и сотканный из пламени дракон, поймавший в огненные сети Мать. Неужели она умерла? Поэтому снова хочется воровать? Я не успела, как следует об этом подумать — вещи Герсея манили, как сундук с сокровищами. Дрожащими пальцами я развязала шнурки на одной из сумок и заглянула внутрь.  Тишину разрезал жуткий крик.  Цицерон скрючился на шкуре, схватился за грудь. Крик перешёл в вопль, такой мучительный, что меня прошиб озноб.  — Что?.. — я подбежала и упала на колени, не зная, как помочь. С губ Цицерона сорвался стон. Убийца напряг пальцы и начал царапать грудь, шею, лицо. Я схватила его за руки, ожидая, что он оттолкнёт или ударит, но Цицерон отшатнулся, будто от чумной. Во взгляде читались невыразимая мука и ужас. — Это из-за Матери? — прошептала я. Он потянулся за кинжалом, не нашёл, зашарил пальцами в рукаве — завыл как раненый зверь. Вскочил, бешено озираясь, и припустил из пещеры. Ничего не понимая, я рванула следом.  Стояла ночь. Небо расчистилось, сияло и искрилось звёздами. Огромная Секунда, белая как подснежник, и маленький алый Массер висели над верхушками гор, окрашивая бурлящую реку и скалы в бледно-розовый. Цицерон перескочил через кострище и, подбежав к обрыву, спрыгнул. Разлетелись словно крылья полы дублета, вспыхнули медью развивающиеся волосы, и убийца исчез за краем.