Saviors and Hellion Smiles

Никто не будет прикасаться к нему. Он был прокажённым, омерзительным животным, которое они бы предпочли видеть мёртвым, гниющим на этой неудобной койке, как грязная, разукрашенная тряпичная кукла, прежде чем они осмелились бы дотронуться до него пальцем. Но он умирал… медленно терял контроль над собой, начиная впадать в кому, когда кровь текла из его ран. Я видела это, когда зашла туда из любопытства, пытаясь игнорировать тот факт, что он просто лежал, поворачивая голову из стороны в сторону, как непоседливый бродячий пёс, но чего-то в нём не было… часть его разума уже покинула его, и, если они не окажут ему помощь, то потеряют его навсегда. Если бы в этом не был виноват Бэтмен, другая ответственная душа, он бы никогда не оказался здесь. Они бы оставили его умирать, ещё один безликий труп был бы брошен в сточные канавы лучших готэмских трущоб. Я пыталась образумить их, пыталась заставить их обратить внимание на то, о чём я предупреждала их. Но никто не слушал… они прожевывали свои безвкусные салаты, запивая их тёплым кофе в неустанной битве, дабы остаться в живых в течение удушающих часов обслуживания, которое медсестра, как они ожидали, сделает. Такой город, как Готэм, никогда не спит, никогда не склонит набок свою голову, неважно, насколько он устал. Тёмная часть его существа слишком взбудоражена, и есть только маленькая причина для покоя, когда в его голове застряла какая-нибудь безудержная мысль. Они все просто смотрели на меня, в их пассивных глазах была лишь открытая жалость. Разве они не могут понять, что я видела в них? Если они не показывают своего сострадания, почему он должен показывать его кому-то в городе, который он разрушил своим хаосом? Неудивительно, что мужчина был психопатом… если бы я показала такую жестокость, какую он показал миру, я бы отвернулась от него давным-давно… так же, как он уже отвернулся от потребности в здравом уме. Я никогда не говорила им о своих намерениях… только то, что их безразличие было причиной его безумия. Если когда-нибудь там был человек, нуждающийся в сочувствии, это был определённо он. Он нуждался в этом больше остальных, он мог чувствовать, он мог вновь почувствовать себя человеком. Конечно, раньше он был простым человеком… все люди, независимо от того, какими извращёнными они становятся, изначально были всего лишь серой глиной. Эти цвета и формы превратили эту самую глину в свою окончательную структуру, которая доминирует над личностью, завершая их форму и извращая мысли, превращая их в то, чем стали они. Он был только отпрыском его сломленного окружения. Но, казалось, я была единственной, кто считал, что он заслужил доброту больше, чем остальные. И после часа раздумий и огромного количества консультаций с моим сознанием и озлобленным логическим мышлением, сердце для меня было намного важней, чем бесчувственный мозг. Я собрала всю энергию, что осталась в моих вялых конечностях, и оседлала свою смелость, как ковбой его сбежавший рогатый скот. Администратор на стойке регистрации взглянула на меня, словно я сошла с ума, когда я попросила его файлы… Возможно, это действительно так, но, по крайней мере, я не позволю, чтобы после его смерти меня мучила совесть. Я не могла просто позволить ему умереть и даже не попытаться спасти его, и я считала, что он должен хотя бы умереть с достоинством, на улицах, где ему и место, а не в холодной больнице, инвалидом на уродливой старой кровати, оставленный умирать без близких рядом. И во всём мире нет ни одной души, которая была бы обеспокоена тем, что он умирает. Никому никогда не будет дела, я знала это, но должна была попытаться. Возможно, я буду гореть в аду за помощь ему… но, оказавшись на небесах, буду чувствовать раскаяние, если не сделаю это. Это была долгая прогулка от хранилища документов до палаты, где находился он. Они закрыли его в последней комнате здания, с глаз долой и из сердца вон, куда никто бы не осмелился войти. Он был единственным там, все остальные комнаты пустовали, поскольку большинство пациентов скончались от смертельных травм, а некоторые от его собственной руки. Но я думаю, что ему нравится тишина… возможно, он хотел умереть больше, чем думала я. Я нервничала, естественно, это был мой первый раз, когда я ухаживала за фатально раненым пациентом, и, пройдя через дверь, я обнаружила его лежащим на своей койке с закрытыми глазами. Он устало хмурился своим разрисованным ртом, чьи уголки были опущены вниз, хотя этот образ сильно противоречил его постоянной Чеширской улыбке. Он был укрыт белыми простынями, которые должны были быть символом победы над нависшей над ним смертью. Но он продолжал бороться, и с его разукрашенного лица было сброшено белое покрывало, девственно белую ткань которого окрасил его грим. Он наблюдал за мной, чистая, зловещая сила его ауры скопилась в одном непостижимом взгляде. Его глаза были прикованы ко мне, пока я просматривала его документы. Они были практически бесполезными, ведь никто не знал его имени, возраста или другую какую-нибудь полезную информацию, например, на что у него аллергия или медицинскую историю. Но я всё равно смотрела на эти пустые страницы, пытаясь решить, смотрел ли он на меня, чтобы запугать или из-за откровенного любопытства. Наконец, я подняла голову, закрывая тонкую папку и бросая её на пустой столик рядом. Он следил за каждым моим движением, словно хищник, внимательно наблюдающий за своей добычей… Это немного пугало, но ещё больше пугала жажда крови, поселившаяся в его тёмных, окрашенных чёрным гримом глазах. — Итак… — Его змеиный язык пробежался по его рваным шрамам, которые разделяли его щёки напополам. — Ты единственная… хм-м? Единственная, кто достаточно глупа, чтобы спасти бесполезную жизнь свирепствующего безумца? Я не знала, было ли разумно с моей стороны отвечать на его оскорбительный риторический вопрос, и была ли я вообще способна говорить в тот момент. Палата, казалось, смыкалась вокруг меня, медленно превращаясь в маленькую коробку и оставляя меня без воздуха. Я пыталась нормально дышать, чувствуя безумие, зацикливаясь на пустоте, я могла с лёгкостью принять сферы предвидения за ямы потухшего ада. — Что ж, — я негромко кашлянула, моя привычка дала о себе знать, — давайте взглянем на ваше повреждение, хорошо? Я шагнула вперёд, немного быстро для него. Его слабые руки скользнули из-под одеяла, и я увидела, что в его дрожащих руках находился нож, чей кончик был окрашен ярко-красным. Меня чуть не стошнило, я была до чёртиков испугана этим молчаливым предупреждением. — Я должна взглянуть, — прошептала я, с трудом сглотнув нарастающий ком в горле. — Я не смогу помочь вам, если не буду знать, с чем имею дело. Он подозрительно взглянул на меня, его язык метался между губами, размазывая алую краску по выцветшему от грима лицу. Руку, в которой находился нож, он не опустил, но зато позволил приблизиться и убрать окровавленную простыню. Расстегнув и сняв практически всю его фиолетово-зелёную одежду, я обнаружила довольно скверную глубокую рану, которая красовалась на коже по диагонали от его бедра и до того места, где начинались рёбра. Она сильно кровоточила, отчего он дрожал и выглядел сильно уставшим, и, судя по всему, она была глубже, чем мне показалось на первый взгляд. Я осторожно прощупала кожу вокруг раны, пытаясь найти сломанные кости или возможную причину внутреннего кровотечения. Пока я не могла подтвердить последнее, первое же предположение было отброшено, когда я прощупывала зияющий разрез. Но мне нужно было поторопиться… он терял кровь, и быстро. Я зря тратила время, пытаясь убедить нерадивых медсестёр помочь ему, с моей стороны это было неразумно; я должна была быстро его зашить, чтобы спасти его. — Оставайтесь здесь, не пытайтесь встать и куда-нибудь уйти, потому что далеко вы не уйдёте. Я вернусь зашить вас, и с успокоительным, чтобы вы смогли поспать. — Ну, я по… полагаю, что должен, эм, послушать тебя. — Он искоса смотрел на меня, на его лице была злобная ухмылка. — Доктор всегда знает лучше. Верно… Чел… си? Я совсем забыла, что на моём халате висел бейджик, и почти обиженно взглянула вниз на надпись. — Это то, что я д-должен делать, док? Слушать тебя? И что ты собираешься сказать, что это стоит моего времени, торчать здесь и ждать тебя, чтобы сохранить мою никчёмную жизнь, хм-м-м-м-м? Потому что, знаешь, у меня проблемы со слухом, по-очти глух, правда. Особенно когда дело доходит до выслушивания общественной проповеди. Должно быть, вина, эм, взрывчатых веществ и выстрелов, чьему воздействию я был подвержен. Либо в этом кроется причина, либо у меня слишком избирательный слух. — Я не… не понимаю, к чему вы клоните. Несмотря на то, что его лицо становилось бледнее, а слабости в его пустых чёрных глазах было всё меньше и меньше, он приподнялся на локтях, открыв рот так, что был виден его язык: — Ну, видишь ли, я уже, эм, сковал тебя. Это то, на что я, эм, намекаю. Я намекаю на тебя. — И что вы получили? Я взглянула на него из-за завесы страха, увидев, в чём был подвох. Он, казалось, не заметил этого, ибо был слишком погружён в свои мысли, чтобы принять во внимание какую-то мелочь. — Ну, эм, у тебя нечистая совесть, которая грохочет в глубине твоего сознания, говоря тебе делать это, спасти меня, и о! Что ж, если ты спасёшь Джокера, ты получишь довольно милую награду. Вот что, дорогуша, я не раздаю наград. Нет. Нет, нет-нет. Только, эм, серебряные пули. И я не думаю, что это то, чего хочешь ты… верно? — Я не хочу медаль, мистер, эм… Мистер Джокер. Я просто… ничего не хочу. — Её слова были не совсем правдивы, и он это знал. Он поднял одну бровь, тем самым проявляя свою любознательность. — Не там, где нахожусь я, девчушка. Там, где я, я понимаю, что ничего не стою. Ты. Стоишь. Всего. — Он облизнул губы, но в этот раз лениво, пока его сознание начинало медленно покидать его. — Ты можешь потерять всё. — Мне нечего терять. Я живу в отвратительной квартире, и всё, что мне нужно: эта бесперспективная работа. Вам нечего забрать у меня, уверяю, — я слабо фыркнула, получив в ответ смех. Он продолжил, несмотря на слабость, сковавшую всё его тело: — Правда? Мне нечего взять у тебя, кроме этого бремени? — Он склонил голову в сторону, его чёрные глаза никогда не теряли чего-то осуждающего, что засело глубоко в них. Его язык блуждал по шрамам, словно он пытался удостовериться в их наличии. — Весь этот твой комплекс героя, проявляющийся здесь — он… твоя маска? Мы все носим маски, девчу-у-уля, некоторые менее за-ме-тны, чем моя. Но это, эм… не подразумевает грим или маску, которые делают их менее… обманчивыми. Я отвернулась, чувствуя ком в горле. Он добирался до меня… я не могла позволить ему выиграть. Не так рано в этой игре, не сейчас. — Верно, Чел-си? И всё-ё-ё, что требуется — немного надавить… — Он протянул руку и погладил меня по щеке своей грубой рукой, а я смотрела прямо на него. Он ехидно ухмыльнулся мне. — Чтобы заставить их пасть. Я поднялась со своего места, прокашлялась и поправила халат. Единственный звук в палате издавал его язык, пока он проводил им по своим рваным шрамам. Я ушла за лекарствами, не удосужившись ответить на его игры разума. И теперь некое беспокойство начало разъедать мою решимость. Я почти бежала по изолированным коридорам, пока не добралась до центра больницы, не оглядываясь назад. Он казался вездесущим призраком, чей голос следовал за мной повсюду, и сбежать от него было невозможно. Видимо, меня осуждали за мою благотворительную помощь помешанному сумасшедшему, которому я посвящала своё время и усилия. Некоторые даже знали, что я сделала выбор помочь ему прежде, чем начала это делать, и спрятали некоторые необходимые инструменты для небольшой операции. Я могла только догадываться, как они увидели это в моих глазах. Как они увидели то, что заставляет меня помочь беспомощному. Время на поиски недостающих инструментов было потрачено впустую, и мне пришлось бежать в сторону его палаты так быстро, насколько было возможно бежать девушке с острыми инструментами под рукой. Я ворвалась в его палату, в то время как он приятно мурлыкал себе под нос его любимую мелодию, будучи совершенно равнодушным к своей ране. Он ничего не сказал, когда я положила инструменты и начала обрабатывать её. Казалось, ему не очень-то нравилось то, что я была сосредоточена лишь на своей попытке спасти его недооценённую жизнь. Видимо, для него жизнь была всего лишь игрой, другим форматом развлечения, которое он может подчинить своей воле и возродить в любой форме, какая ему понравится. Он предпочитал хаос, все знали это. Естественно, мужчине, привыкшему появляться в вечерних новостях, будет непривычно быть не в центре всеобщего внимания. — Ну-ну, разве мы не слишком сильно сфокусированы? — Его глаза сейчас не выражали почти никаких эмоций, пока я использовала момент, чтобы взглянуть ему в лицо. Однако он провёл языком по всей длине своих губ и продолжил. — Почему молчим, х-м-м-м? Это утомлённая покорность судьбе, что заставляет тебя быть такой необщительной, или, эм, ты просто не любишь клоунов? Он издал хриплый смешок, и его тело задрожало вместе с жалким смехом, когда я попыталась воткнуть иголку в его руку. Я попыталась поймать её, но он неожиданно отклонился от меня, а его смех резко остановился. — Мне нужно успокоить вас, чтобы я смогла зашить рану без всякой боли, — пояснила я, пытаясь вновь схватить его за руку. — Так почему, чёрт возьми, ты собираешься сделать нечто ужасное, как это? Он поделился со мной ещё одним оскалом, но я проигнорировала его, быстро потянувшись за иглой. — Потому что вы не будете чувствовать боль, я уверяю вас, сэр. — Послушай, дорогая. Мой отец был «сэр». И как мы оба можем видеть. Я. Не. Мой. Отец. — Он смотрел на меня почти безразлично и закатил глаза, когда к нему внезапно пришла мысль. — Или это просто малая часть тебя здесь, которая хочет зашить меня, не в состоянии справиться с большей частью тебя, эм, формальной не, эм, холодной частью, которая хочет, чтобы я умер? — К чему вы клоните? — спросила я, поднеся горячий лоскут ткани к кровавой ране и мягко прижимая её к порезанной плоти. — Почему вы пытаетесь меня эксгумировать? — Эксгумировать? Это не кладбище, — он цокнул языком. — Нет, я, эм, просто пытаюсь понять тебя, девчуля. Но ты-ы-ы-ы, — тебя сложно прочитать. Я проигнорировала его и продолжила своё дело, осторожно вытирая по краям его рану, пока не осталось ни капли крови вокруг неё. Затем я потянулась за иглой… я едва могла видеть, как его глаза блестели от восторга, когда я подняла сверкающий маленький предмет и направила его через первичный слой рваной кожи. Он вздохнул с удовольствием, потом начал мрачно сдавленно смеяться ликующим, низким, неизменным звуком, из-за которого у меня побежали по спине мурашки. Он, конечно, не тот человек, с которым приятно было находиться рядом… интересный экземпляр, который должен быть оценен и проверен в лаборатории, мягко говоря, совершенно не хорошая компания. Когда я аккуратно зашила рану, я отрезала проволоку от иглы и поместила смазанную специальным раствором марлю на недавно зашитую рану, чтобы не дать какой-нибудь бактериальной инфекции попасть в неё, которая может заставит его остаться под моим присмотром на несколько недель дольше. — Вот. Готово.  Я снова потянулась за капельницей, в этот раз поймав его руку без каких-либо проблем и воткнув иглу в его сухую кожу, закрепила двумя тонкими кусочками медицинской ленты. Он, возможно, был сейчас сильно возбуждён, но, как и все люди, он хотел спать больше, чем когда-либо… другая человеческая способность, которая делала его немного менее чудовищным и немного более человечным в моих глазам. — Хм-м-м. — Его язык вновь появился между губ, облизывая эти жуткие замаскированные шрамы, когда он что-то слабо проворчал. — Что ж, если это не то, что докторишка может сделать, но я, эм… я не хочу видеть, что ты можешь. Что я уже знаю из того, что делаешь ты, так это только то, что изо дня в день ты устаёшь от своей, эм… своей рутины. Я хочу увидеть, что ты сможешь сделать, выйдя за пределы этики и общества. Чтобы принять анархию, нужно пройти долгий путь, Челси. Я ничего не ответила на это издевательское заявление, просто вколола ему успокоительное. Его глаза, веки которых постепенно тяжелели, открывались и закрывались снова и снова в течение нескольких минут, он сражался со сном, словно упрямый ребёнок. Но, наконец, его голова наклонилась в сторону, он больше не двигался, только его грудь непрерывно поднималась и опускалась. На этот раз он выглядел умиротворённым… не сумасшедшим, которого я видела в новостях, не тем же порочным, никому не известным человеком, которого я надеялась никогда не встретить, когда не могла поймать такси, чтобы уехать домой. Он был только заснувшим человеком. Изучая его со слабым любопытством, мой взгляд заметил нож, которым он мне угрожал. Осторожно, скорее из-за страха, чем от реального беспокойства от его пробуждения, ибо он был под очень сильным успокоительным, я забрала оружие из его руки и положила его в свой карман, зная, что у него, вероятно, припасено ещё, но я была слишком довольна тем, что нашла хотя бы одно в данный момент. Я быстро застегнула ему рубашку и накинула покрывало поверх его тела, прежде чем быстро покинуть палату с запачканными инструментами под рукой, направляясь в живую часть больницы, где была сосредоточена вся деятельность… подальше от психа-манипулятора, которого я оставила позади. Я едва могла дышать в той удушающей палате, и теперь, когда я больше не была скована его пугающей силой, я могла легче дышать, позволяя моим лёгким работать и дышать свободно, без страха. Я закрыла на мгновенье глаза, пытаясь успокоиться, чувствуя, как мои руки трясутся. Это были те же самые руки, что так проворно работали с иглой, зашивая его рану. Пока я шла по коридору, многие осуждающе смотрели на меня. Они надеялись, что я просто позволю ему лежать там и умереть. Некоторые качали головами, кто-то отвернулся, чувствуя стыд за то, что дышит тем же воздухом с тем, кто достаточно низок, чтобы заботиться о монстре, который убил их близких и друзей. Они решили, что, поскольку он не убил ни одного из близких мне людей, я не понимаю их мстительную прихоть. Они были правы… я не понимала. Но это не заставляет меня сожалеть о том, что я выполнила свой долг и спасала своё корыстное создание от чувства, что они, несомненно, ощутили бы позже, если бы я оставила его умирать на его окровавленной койке. Всё же меня трясло от нашей встречи, и я спряталась от нежелательного внимания в комнате для персонала, где я схватила пластиковый стаканчик из стопки таких же, которая стояла у тихо гудящего холодильника, и налила не первой свежести коричневую жидкость в импровизированную кружку. Нигде не было сливок, поскольку они закончились ещё во время последней смены, поэтому я подсластила кофе остатками сахара, оставшегося в куче бардака, находившегося внутри маленькой плетёной корзины. По комнате разнёсся слабый стук, когда я насыпала свой сахар, мои руки почти перестали дрожать, пока я потихоньку начинала отходить от встречи с ним. Я повернулась и увидела одного из старших врачей, стоящего у двери, его белый халат заставлял его лицо выглядеть немного бледнее, чем обычно. Он был ужасно уставшим от долгих лет сверхурочной работы и одиночества. — Челси, я могу поговорить с вами? — Конечно, доктор.  Я сделала глоток кофе, скривившись от его вкуса. Но я предполагала, что этот напиток поможет мне быстрее успокоиться и прийти в себя, однако я всё же подавила желание выплюнуть эту жидкость на недавно вымытый пол. Он нервно откашлялся, опустив глаза, пока нервно теребил ручку, находящуюся в нагрудном кармане, под ним неподвижно висел бейджик, на котором чёрным маркером было написано «Грегори Смитлэнд». — Итак, как ваш пациент? — У него всё хорошо. — Я пропустила мимо ушей его явную издёвку в голосе, слабо пожимая плечами, пока говорила. — Я дала ему снотворное, чтобы он поспал. Он потерял много крови, так что мне придётся сделать ему переливание. Одним словом, он жив, мне удалось спасти ему жизнь, и я не нуждаюсь в том, чтобы вы отчитывали меня насчёт того, что вы знали, что я так поступлю, когда он попал сюда. Примерно в тот же момент всякое чувство приличия растаяло в его голосе, вскоре становясь истерикой. — Ты с ума сошла, Челси? Он Джокер… он не заслуживает жить. Он отвечает за хаос в Готэме, за все эти проблемы. Почему ты не могла позволить ему там умереть? Ты… ты вообще человек? Я прищурилась, пытаясь найти человечность в глазах доктора: «Думаю, вопрос, сэр… что насчёт вас?» — Зачем ты это сделала? Это всё, что я хочу знать… так я могу лучше понять, почему одна из моих лучших медсестёр рисковала своей жизнью, чтобы спасти сумасшедшего. — Потому что, сэр, я считаю, что каждый заслуживает шанс жить, если он им дан. Не думаю, что было бы лучше оставить его там. В конце концов, он человек и заслуживает, — я произнесла эти слова с долей сарказма в голосе, — жить, как и все остальные. Сейчас он не причина всех наших проблем, Грегори. Он был ответственен только за последние. Некоторые проблемы Готэма существовали всегда, доктор. Возможно, вы должны помнить, что он только человек и нуждается в том же сострадании, которое вы проявляете только для того, чтобы быть человеком. Я в гневе вышла из комнаты для персонала, проскользнув мимо высокого, измождённого человека, даже не посмотрев в его сторону. В мою сторону смотрело ещё больше презрительных взглядов, и я пыталась не обращать на них внимания, рассеянно выпив холодный, омерзительный кофе. Это была длинная смена.