Saviors and Hellion Smiles

Хотя я была уверена, что больница и была погружена в полный хаос, и это не может длиться всю жизнь, но я была полностью неправа. Видимо, хаоса стало ещё больше. Полиция окружила помещение, словно тараканы, облачённые в тёмно-синюю форму, и докучали медсёстрам, которые, казалось, постоянно потирали свои виски и махали руками, выражая полное разочарование. Некоторые выглядели так, будто они собираются взорваться… другие были, похоже, слишком занятыми, как будто делали всё на автопилоте. Как только я прошла сквозь раздвижные двери, коп тут же заметил меня и подошёл с готовой ручкой и блокнотом для допроса. — Извините, мэм, но вы что-нибудь знаете о том, где находился доктор Смитлэнд вчера вечером в восемь часов? Его голос был резким, очень деловым, и он сразу перешёл прямо к делу. Но, прежде чем я успела ответить, мои брови яростно нахмурились, и рот открылся в страхе от такого неожиданного вопроса, неужели Гордон убрал мужчину, чтобы задействовать в своём плане другую несчастную душу, и сделал шаг с опущенными руками, положив их на бедра. Я думаю, что это была его привычка… возможно, она возникла из-за напряжения, когда приходило время сообщить о плохой новости. — Что происходит, лейтенант? — Мои глаза метались от несчастных медсестёр к врачам, которых раздражали своими расспросами безжалостные копы. — Что случилось? Он смущённо прочистил горло, глядя на свои потёртые, тусклые ботинки: — Мы, эм, получили звонок этим утром от очень взволнованного свидетеля о довольно жестоком и удивительном убийстве. — Чьё убийство? Каждый мускул на моём теле напрягся… кто-то добрался до Джокера и задушил его во сне? Конечно, присутствующие здесь не настолько глупы, чтобы позволить кому-то просто пойти туда, зная, что он — известный маньяк и убийца. Моё сердце начало быстро биться в груди, когда я заметила, как Гордон напрягся из-за беспокойства, заставив моё волнение начать увеличиваться с каждой секундой, что он молчал. Я внезапно задалась вопросом, получал ли он удовольствие, наблюдая, как люди накручивают самих себя, прежде чем им сообщат новость… но Гордон не был похож на такого человека. Он был слишком мягким и добродушным для такого рода моральных пыток. Это была работа Джокера. — На самом деле, Смитлэнда, — он говорил голосом, в котором ярко прослеживалось чувство вины, и смущённо кивнул головой. Я была впечатлена тем, что он взял вину на себя. — Женщина выбрасывала мусор этим утром и нашла его расчленённым на четыре части. Обнаружены следы борьбы… кровь на стенах, также царапины на кирпичах. Но не было ни оружия, ни ДНК, и ни одного следа убийцы на теле Смитлэнда. Пока у нас нет подозреваемых. Когда Гордон говорил, я не могла ничего сделать, кроме как погрязнуть в стыде из-за волн облегчения, что нахлынули на меня в порыве осознания. Трагично, что Смитлэнд умер, и я отчасти разочарована таким поворотом событий… но меня раздражало то, что я впервые боялась, что это был тот сумасшедший, безумец, который, казалось, всё пытался свести меня к грани огромного срыва, и гораздо меньше переживала за доктора, который спас много жизней и сталкивался со многими ужасными ошибками в прошлом. Я праздновала спасение Джокера вместо того, чтобы испытывать чувство утраты из-за смерти коллеги, и неважно, насколько я не любила его, я должна была чувствовать хоть немного скорби из-за его кончины. Особенно после того, как его смерть была действительно ужасной и чудовищной. Я попыталась выкинуть из головы эти запутанные мысли, но лишь свалила их в кучу, дабы потом всё тщательно обдумать. Моё внимание теперь было сфокусировано на Гордоне, который всё ещё говорил о подозреваемых и подробностях убийства… я пыталась сосредоточиться, но мои мысли постоянно отвлекались на ту маленькую комнату в конце коридора, врата ада, где бог войны сидел на своём троне, пока придумывал извращённые средства уничтожения, чтобы посеять хаос в жизни среди нас, смиренных смертных. Я могла почти вообразить эту хитрую ухмылку, которая красовалась бы на его накрашенных губах, словно вымазанных в крови после убийства. Это заставило меня дрожать от его игр разума, в которые он так любил играть со мной, следуя за мной, куда бы я ни пошла. Они играли на каждой нити моей души, словно на тугих струнах визжащей скрипки. — …В любом случае, мы дадим вам знать, если выйдем на подозреваемых, но пока у нас нет зацепок. Я была вырвана из своих мыслей и обнаружила Гордона, выглядящего крайне разбитым, так как его голова с каштановыми волосами, осыпанная извивающимися линиями белого, наклонилась и раскачивалась из стороны в сторону от стыда. Его плечи поникли от долгих ночей без сна, и я сжалилась над мужчиной. Я взяла его обветренную руку и нежно погладила её. Он взглянул на меня, озадаченный моим жестом. — Послушайте, лейтенант, я вижу, что вы вините себя из-за этого. Но это не ваша вина… Вы не могли предвидеть, как и остальные из нас. Вы всего лишь человек, знаете… Вы не можете делать всё сразу. Вы должны знать свои пределы. Пожалуйста, не вините себя в убийстве Смитлэнда. Я знаю, это тяжело, потому он здесь был всеми любим, но нет ничего, что вы могли бы предпринять прямо сейчас. Всё, что вы можете сделать, это сказать, что пытались. Так и есть, Гордон. Вы пытались изо всех сил, чтобы держать нас в безопасности… Я поняла, что это был первый раз, когда я обращалась к нему так неофициально, и я опустила руку. Он устало моргнул, и недолгая, добрая ухмылка задела его уголки рта. — Спасибо, Челси, — тихо, вполголоса произнёс он, в его голосе всё ещё отчётливо слышалась скорбь. — Позаботьтесь о себе. Я не хочу вашей крови на своих руках. — Думаю, я буду в полном порядке, лейтенант. Я большая девочка, могу позаботиться о себе, — заверила я его, непоколебимая в своём решении. Затем он улыбнулся, мимолётный взгляд, что мог принадлежать только действительно доброму человеку. Но тогда его внимание привлёк один из офицеров, и он повернулся к ней, слушая новый статус отчёта. Я воспользовалась возможностью и выскользнула из комнаты, напряжение, царящее в которой, можно было бы ножом резать, и направилась в пустынное и тихое, заброшенное больничное крыло. Я просто хотела покончить с этим… я бы сделала для него всё, что требовалось, чтобы этого хватило хотя бы на день или два, чтобы не возвращаться обратно так быстро. На мой взгляд, там просто было слишком опасно для меня, чтобы рисковать и находиться под влиянием этих отравленных, ядовитых щупальцев, которыми он влезал в мой разум. Часть меня хотела пойти туда, но другая половина, безумная половина, хотела обнаружить его спящим, чтобы я могла насладиться тем фактом, что человек, которого я никогда не знала, индивидуальный индивидуум, который умер задолго до того, как Джокер даже начал угнетать это место своей грозной аурой, находясь там, так же, как он появился в моём надуманном сне… Теперь я всегда хотела видеть его спящим. Просто чтобы увидеть ту часть его, которая, как знала я, никогда не произнесёт очередные здравомыслящие слова вновь. Возможно, я просто слишком влюблена в человека, которого использовал он, чтобы не упускать главного, обращая внимание на мелочи. Шторы, что давали пациентам уединение, были зашторены, когда я прошла мимо привычно незакрытого окна. Я ничего не могла сделать, кроме как думать, что никогда не трогала эти шторы раньше… я решила, что Агнес сделала это, или даже я закрыла их, когда не думала, скорее всего, когда меня терзали тяжёлые и непонятные мысли. В моём хрупком состоянии, пока я ещё не отошла от той травматичной ситуации, что я пережила накануне, я не думала, что смогу выдержать ещё больше его надменности. Я молила Бога, который обладал бесконечной и доброй, любящей мудростью, чтобы демон спал в глубоком и приторном сне, так, чтобы я смогла спокойно пройти через это минное поле и не взорвалась на разгневанных бомбах, которые в настоящее время тикали в этой ужасно нестабильной комнате, просто горя желанием взорваться при первых признаках чужого присутствия здесь. Сначала я не могла сделать это… я просто стояла там, вцепившись в ручку двери, слушая кричащий голос разума, словно безудержная сирена воздушной атаки, вдруг появившаяся в моей голове, которая говорила мне просто бежать… Бежать прочь и никогда не оглядываться назад, пока не стало слишком поздно, чтобы отказаться. Но я не могла; у меня была работа, которую нужно было выполнить, и он зависел от меня, если он и я хотели или нет признавать этого. Тем не менее, мне казалось, что меня поймали в этой бесконечной спирали. Если я сейчас повернула бы назад, у меня появился бы шанс спастись. Но если я развернусь, Готэму придётся отвечать за мою ошибку. И как бы я ни ненавидела это признавать, я не могла просто оставить его вот так. Я это знала, когда в первую же минуту мельком увидела его спящим в своей постели, в тот момент, когда я взяла его руку в свою и чувствовала это тепло, исходящее от его смертной кожи. Я не могла позволить ему умереть… такой же извращённой и садистской смертью, как и его душа, она всё ещё принадлежала Богу. Не мне было решать… что зависело от меня, так это то, что я должна сделать всё, что в моих силах, чтобы сохранить ему жизнь. Итак, после беспощадного пятиминутного спора в моей голове, я сжала ручку и медленно повернула её, дверь заскрипела в знак протеста, когда она повернулась на петлях, и я шагнула сквозь проём достаточно, чтобы просто просунуть голову внутрь и изучить помещение. Не было заметно ни никакого движения, ни каких-либо буйных звуков восторга от того, что его новая игрушка прибыла для очередных пыток. Всё было тихо, оглушительный белый шум, который заполнил каждый уголок комнаты. Он спал. Я закрыла глаза в очередной непонятной вспышке облегчения. Намного лучше, когда он спит, это было довольно печальной истиной, заключаясь в том, что он снова просто человек и теперь не был больше, чем внушающий страх воплощением Ареса, которому я боялась быть преданной против собственной воли. И затем я сделала свой первый шаг в палату. Первое, что заметила я, был кусок бумаги, прикреплённый к стене над его спинкой кровати при помощи карманного ножа. Я мысленно сделала заметку проверить его одежду после седативного, видя, что, вероятно, у него было больше этих надоедливых маленьких безделушек, спрятанных где-то в штанах или даже в носках, если на то пошло. Но это был не просто нож, что держал бумагу и привлёк моё внимание. То, что ошеломило меня, была бумага и её содержание, и я взяла её, чтобы в полной мере изучить лист. Это был кроссворд с названием, которое объясняло предмет, как «Покахонтас». Он почти был завершён; фактически, казалось, что он даже не начат, пока вы не дойдёте до самой середины разбросанного беспорядка слов. Там, посреди хаотического бардака слов, было имя «Джон Смит», написанное над словами чёрной краской в двух кругах, которые напоминали широкие, знакомые глаза. Под именем находилась печально известная улыбка «Глазго», и вокруг неё рваные следы от чересчур острого ножа, чтобы подчеркнуть важность этого имени. Либо Джокер ненавидел Джона Смита из Покахонтаса, или он пытался намекнуть на что-то… на что-то, что он намеревался сделать. Или же уже сделал. Я внезапно прислонилась к стене, когда прозрение ударило меня и бросило в стену с непреклонной силой. Он не мог… он был по-прежнему прикован к постели! Эти наручники были нетронуты, оставляя красные пятна на его оливковой коже. Но он сделал это крайне очевидным, дразня меня доказательствами, хищный жест, просто желая заманить его добычу из-за одного её неосмотрительного шага. Теперь игры разума стали изощрённей… я бы подвергалась пыткам день за днём. Потому что он знал, что я не в состоянии остановить его. Откуда он знал и причину, по которой я не могла выбежать прочь из этой адской двери и издать страшный, душераздирающий крик осознания, сделав сумасшедший рывок до Гордона, поставившего меня в тупик… Я сама не знала ответа. Я только сидела там, с трудом дыша, хватаясь за грудь. Единственная мысль, которая вертелась у меня в голове, была та, которая раз за разом повторяла то, что он спал… и всё, чего хотела я, так это подойти туда и прикоснуться к его неподвижной руке. Моя спина скользнула вниз по стене, и я погрузилась в кучу нерешимости, как безмолвная тряпичная кукла, просто лежащая на холодном, твёрдом полу, пытаясь понять смысл своих утверждений. Как он мог это сделать? Конечно, он никак не мог выбраться из этих наручников, если только каким-то образом не вскрыл замок… Затем я вспомнила про возможности ножа. Конечно, было очевидно, что он использовал нож… он был достаточно мал, чтобы его лезвие смогло втиснуться в этот микроскопический замок, и, конечно, являлся полезным, если он умел делать подобные вещи, которые, я не сомневаюсь, этот разум, столь злобный и дьявольский, являлись довольно извращёнными. Мне снова захотелось плакать, но я чувствовала себя слишком глупо, чтобы делать это прямо здесь. Я плакала слишком много за последние несколько дней, на мой взгляд, и гневно вытерла глаза, когда непрошеные слёзы всё равно появились на них. Смитлэнд и я никогда не были близки… но это не оправдывает тот факт, что Джокер, безусловно, жестоко убил его. Я думала о том, могли ли его швы вновь открыться после его ночной охоты, хотя он не решился уйти подальше от больницы, только к противоположной пустынной улице. Однако этого было достаточно, чтобы рана смогла открыться, и мне пришлось сдержать желчь, которая достаточно поднялась до горла; я медленно начала двигаться в сторону спящей фигуры, так и не успев оставить всё содержимое своего желудка на полу. Очевидно, мой желудок также принимает удар на себя в моей внутренней битве… этот факт довольно плохо переваривался. Мысли небрежно крутились в моей голове о возможности того, что Бог поразит меня насмерть за то, что я просто имею разногласия с самой собой из-за моей неизменной позиции по отношению к этому монстру. Если он так решит, то я надеялась, что он сделает это раньше, чем чудовище очнётся от сна. Я не хотела, чтобы он застукал меня на месте преступления, когда я бы не имела разрешение на нарушение его личного пространства, и оказаться в тот момент, когда непредвиденный нож был бы вытащен из его носка. Однако Джокер казался слишком увлечённым своим сном. Его рот двигался, и насмешка, расползшаяся по его губам, сообщала, что он сейчас живёт в своём воображении, и, если я буду молчать, если я буду полностью бесшумна и осторожна, я смогла бы выполнить свои обязанности, не боясь, что нож вновь будет прижат к моей шее. Я раскрыла его не застёгнутый зелёный жилет и расстегнула пуговицы на другой его рубашке с шестигранными фигурами. Моё дыхание стало прерывистым, мне катастрофически не хватало воздуха, пока я смотрела с широкими, выжидающими глазами на его спящее лицо. Моё сердце замирало каждый раз, когда я видела его таким спокойным… но когда он немного пошевелился и вывел меня из оцепенения, я вспомнила о своём задании. Дышать было трудно, я заглянула под марлю достаточно, чтобы проверить швы. К счастью для меня, они по-прежнему были нетронутыми. Я внутренне вздохнула, радуясь тому, что мне не надо будет снова зашивать его рану. Я могла просто оставить еду и убежать… надеясь, что это был последний раз за день или два. Я не была уверена, что могу снова должным образом прийти в это чистилище, не боясь снова его придирок в сторону моих мыслей, которые я бы не хотела обсуждать с остальными. Они были таковыми не просто так… даже я не хотела обращаться к ним, изучать их, для моего же блага, разумеется. Но он увидел их прямо сквозь мою блокаду. Он снёс её и смело потоптался на обломках, чтобы вырвать правду из моего подсознания, которое упорно скрывало всё это. Он знал… и было тревожно, что это животное знало мои собственные секреты, даже те, что не знала я. Я позволила себе окунуться с головой в свои мысли, когда поставила достаточно еды и питья на столе, дабы он смог поесть, когда проснётся. И хотя я пыталась не обращать внимания на ту страницу кроссворда, которая была подвешена на стене, я не могла ничего сделать, кроме как убрать её с глаз долой… это только заставило меня быстрее покинуть комнату, и я быстро направилась по тёмному коридору, прежде чем это поняла. Я только надеялась, что днём короткий перерыв позволит мне вернуть ту силу, которую я потеряла, когда он обнаружил мою самую таинственную, самую тёмную загадку. И что этот перерыв откроет мне данный секрет, его законному хозяину.