Saviors and Hellion Smiles

Прошли долгие недели, и даже с Джокером, который до сих пор лежал на больничной койке в этом грязном, заброшенном крыле, заголовки газет Готэма продолжали пестреть о смертях. Сначала говорили о Смитлэнде, затем об офицере Бруклине Лион, о том самом, что наблюдал за Джокером несколько минут, пока меня не было. Я должна была догадаться, что он будет следующим… и это лишь частично из-за того, что у меня была женская интуиция. Теперь настала очередь комиссара Лоуба и судьи Соррило стать частью увеличивающегося списка тел, а Гордон был назначен на замену погибшей фигуры авторитета. Джокер убрал этот лист, который служил для того, чтобы начать новую игру разума. Я вошла, чтобы позаботиться о нём, что было обычным для меня, и я нервничала и боялась просто при виде этой развратной, знакомой, самодовольной улыбки и чрезмерно тёмных, сверкающих глаз. Я была уверена, что иногда он замышлял убить меня, чтобы выпотрошить, как рыбу, и хотел сделать это сразу же, как узнает, где я живу. Глядя на то, как он нагло смотрел на меня, я обнаружила жестокий, язвительный посыл в этих огненных ямах, которые уставились в длинный, пустой путь забвения в их тенистой ауре. Но опять же, это, конечно, было просто пыткой… это была одна из его любимых игр, мучение неизвестностью. Он играл так часто, пробегал пальцами по лезвию, а я была слишком труслива, чтобы вырваться из его паучьих рук. Мне было больно наблюдать за ним, когда он делал такие вещи, наблюдая за его странным несчастьем, что этими руками, которые я так обожала, он наносил удары бесконечной боли по ослабленному городу. Я проигнорировала его пальцы, что пробегали вдоль заострённого края ножа, и это было очередным невежеством с моей стороны. Я не могла уже сказать себе правду. Было проще лгать, чтобы облегчить боль, зная, что он действительно убийца и человек, которого я хотела бы встретить, с этими потухшими свирепствующими огнями, что никогда вновь не оживут в этих мертвых, пустых глазах. Но это было тем последним утром, самым последним, которое было три дня назад. Я видела это над его койкой, явный знак, как его дерзкий оскал. Там было изображение обезглавленного льва, изящно нарисованного, конечно, с кровью, которая хлынула из открытой зияющей раны. Это прекрасно соответствовало его ало-красной улыбке. Он хихикал, когда я выбежала из комнаты, убегая от демона, который преследовал меня каждую минуту и в каждом моём сне. Три недели, пока я разбиралась с его игрой, его бесконечными мучениями… мне нужно несколько дней, чтобы просто выпустить пар и вспомнить то, каким образом я могу оставаться совершенно невозмутимой перед ним. Я слишком эмоционально отреагировала, по глупости позволила ему увидеть свои слёзы на глазах каждый раз, когда я наклонялась у его постели, чтобы вколоть ему обезболивающее в капельницу, и он хотел видеть то, как я буду брать его смертные руки в свои, вливая эту жидкость в его вены. Я слишком привязалась к нему, и он не принял это как должное, как надеялась я. Когда настал мой отпуск, который должен был продлиться ровно три дня и который я с нетерпением, естественно, ждала, мне пришлось временно передать свои обязанности Агнес, которая, когда услышала об этом, сразу же побледнела, но всё же неохотно согласилась. Она знала, что я находилась на краю нервного срыва, и даже сама озвучила своё мнение, взяв мою руку и сжав её своими морщинистыми старыми пальцами. — Челси, я даже не знаю, как ты зашла так далеко. Это чудо, что тебя не перевели в Аркхем из-за того, как он тебя мучает. Не думай, что я этого не вижу… я стою прямо за дверью, пока это происходит. Мне очень жаль, что я ничего не смогу с этим сделать… Я слишком боюсь его, чтобы находиться в этой комнате дольше, чем на пять минут, не говоря уж о том, чтобы говорить с этим животным. Ты очень храбрая девушка, моя дорогая. Я надеюсь, что твоё мужество может помочь нам победить этого демона. Её слова встряхнули меня, и я почувствовала, как тяжёлое бремя, которое лежало на моих плечах, поднялось и рассеялось. Но это было только до поры до времени… оно вернётся, как только я ступлю за порог неумолимого хаоса и столкнусь с Богом Войны ещё раз. Это был явно тоскливый день, даже с учётом прихода осени, которая поразила город и оставила его под заклятьем притворной зимы. Это был просто приход мрачного рассвета, когда всё превращается в пепел и теряется под одеялом белого снега. Но всё же этого ещё не было там, но тротуары уже блестели от скользящих туманов. Был поздний вечер, и густой туман низко висел над городом, покрывая всё, от самого высокого небоскрёба до какого-нибудь мрачного переулка, мерцающей росой. Я села на скамейку в парке, тепло укутавшись в свою одежду, чтобы не замёрзнуть от беспощадного холода и чтобы замёрзшие уши согрелись под шапкой. Я пила чашку яблочного сидра из кофейного магазина Броуди, который отзывался теплом в моём животе. Я не могла ничего сделать, кроме как думать о том, как приятно было оказаться вдали от извращённых намерений Джокера, но также сюрреалистично было наблюдать за миром, оставшись в ловушке собственной глупой наивности. Я не могла ничего делать, кроме как думать, смотря на молодую пару напротив меня, обменивающихся нежными взглядами и периодически — мягкими поцелуями, прижимаясь друг к другу, чтобы противостоять морозному воздуху. Это заставило меня чувствовать себя ещё холоднее, чем было, и я стыдливо обняла себя, стараясь игнорировать пару. Моя мать всегда хотела, чтобы я вышла замуж молодой, что было вполне объяснимо, учитывая, что она влюбилась в моего отца и вышла замуж молодой. Но, поскольку я продолжила уделять больше внимания медицине, чем своей личной жизни, она стала всё меньше надеяться на меня, что я когда-нибудь найду кого-нибудь, чтобы заполнить пустые места в моей жизни. Она всегда говорила мне, что жизнь без любви была бесплодна, что я могу обладать любым талантом в мире и преуспеть в своей работе. Чёрт, я даже могу спасти Готэм от его медленного разрушения, и она сказала, что всё это будет лишь пустым исполнением, если мне не с кем будет разделить свой успех и свои невзгоды. Если бы только она могла сейчас видеть меня, в кого в итоге я влюбилась… он даже больше не является живым существом, просто тень трагического прошлого, которое вложено в живое, дышащее тело безжалостного, злобного убийцы, помешанного на том, чтобы причинить как можно больше хаоса. Ещё одна резкая боль раскаяния пронзила меня, пока я сидела там, думая, кого именно я любила… Пробуждённого безумца, который мучил меня, или дремлющий силуэт разумной фигуры, каким он был раньше. Моя мать перевернулась бы в гробу, если бы узнала, с какой судьбой столкнулась я. В моём случае, какой бы я ни выбрала путь, он будет только выглядеть как человек, которым и является; никто не видел его, когда он был поглощён собственными соблазнительными снами. Никто не чувствовал грубые мозоли на его руках, никто не упивался теплом его тела, и никто не видел, как его грудь поднималась и опускалась в ритме его грёз. Я даже оказалась достаточно безрассудной, чтобы накачивать его успокоительными иногда, когда он меньше всего этого ожидал, просто чтобы смотреть, как он спит. Однажды, когда подобные мои наклонности стали слишком сильны, я залезала к нему в кровать, свернувшись на боку и положив голову под изгиб его свежевыбритого подбородка, пока его размеренное дыхание убаюкивало меня ложным чувством безопасности. Его сердцебиение отдавалось в моих ушах, удивляя меня тем, что у него есть сердце, и те человеческие руки неподвижно покоились на боку. Слёзы стояли в моих глазах, когда я подняла эту грубую руку и сплела свои пальцы с его, а они стекали по моей щеке в безнадёжной тоске, хотя мои глаза закрыты, и я сглотнула рыдания. Это забрало всё, что находилось внутри меня, когда я начинала плакать, лежа рядом с ним и взяв его за руку и положив её себе на талию, дабы подавить свои нежеланные слёзы и обрести ощущение комфорта. Это было лишь начало моих унижений, где бред потряс меня и подтолкнул к краю. Я была на глубине слишком долго; у меня никогда не будет человека, с которым я смогла бы пережить всё это, и могла только наблюдать за ним в эти украденные моменты, только когда его голова была наполнена яркими картинками из его самых смелых снов. Даже просто когда я думала о том, что прошло только несколько недель, прежде чем слёзы хлынули из моих глаз, обжигая щёки. Я закрыла глаза руками, защищая себя от унижения, защищая ту часть меня, которую я не хотела показывать миру. Я уверена, что из-за этого ещё больше людей обратили на меня внимание, девушка, которая скрывает своё лицо в парке, будучи только с чашкой охлаждённого сидра, который служит для утешения. Я была разбита, но не хотела, чтобы весь Готэм знал об этом. К тому времени я опустила руки и смахнула слёзы; пара, что сидела на скамейке напротив меня, ушла. От них не осталось ни следа, за исключением наследия их любви. Мои мысли продолжали вертеться вокруг того, что моя мать будет очень разочарована во мне, выбор, который я сделала, чтобы схватиться за свою карьеру и остаться с мужчиной, который был практически воображаемым. Я могла видеть её сейчас, качающую головой, пока её глаза смотрят на меня. Я почти могла услышать сейчас её голос, который звучал в моей голове и говорил о чём-то философском. — Когда ты смотришь в зеркало, Челси, что ты видишь? Ты стала той, кем всегда хотела? Давала ли ты обещания, а затем держала их, как и клялась? Нашла ли ты всё то, что думала найти в конце пути, что выбрала? Или твоя жизнь просто пустая оболочка… работа и достижения не могут заполнить пустую жизнь, милая. Это то, чем ты заполняешь любовью, надеждой и счастьем, оправдывая тем самым свои поступки и действия. Я так скучаю по ней, особенно теперь, когда я нуждалась в её поддержке больше всего. Не было никакого нового пути, который я могла бы выбрать с дорогой, избранной по прихоти моей воли, и мне было страшно, я боялась, что не смогу повернуть обратно, но, как только чувства вернулись ко мне, я начала хотеть те вещи, которые хотела от меня и она. Путь, по которому я следовала, был тёмным и коварным, и не было слов мудрости, которые могли вернуть меня к свету, пока я шла дальше в сумерки. Я встала с жёсткой скамейки и направилась в сторону улицы, чтобы поймать такси. После того, как я остановила водителя и заплатила ему деньги, я сказала адрес цветочного бутика в нескольких кварталах отсюда. Он взял деньги и молча согласился… поездка была короткой, но по ощущениям прошло как минимум несколько часов, пока я смотрела на пролетающие мимо здания в этом мрачном мире чёрного и серого. — Спасибо, — поблагодарила я его, покинув салон машины. Я едва закрыла за собой дверь, прежде чем он поехал дальше, даже не соизволив дать нормальный любезный ответ на моё выражение благодарности. Я решила, что он просто хотел выкинуть жалкую, ничтожную девушку из своей машины, прежде чем я могла нарушить что-либо в его жизнерадостной жизни. Пожилая женщина, которая была хозяйкой цветочного магазина, держала дистанцию, уделяя внимание более общительным клиентам, поняв то, что я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Конечно, она не подумала, что я пыталась хамить… я только хотела разобраться в своих мыслях, пройдя мимо рядов цветов в поиске любимых маминых роз. Когда я их нашла, в магазине уже было тихо и спокойно. Я заплатила за цветы, чьи бутоны украшал нежный оттенок розового цвета, и покинула помещение без лишних слов. Это была короткая прогулка к кладбищу, но я шла медленно, едва переставляя ноги, из-за чего я шла дольше, чем обычно. Но достаточно скоро высокие чёрные кованные железные ворота начали появляться вдали, и я сразу же вспомнила небольшие зелёные участки земли с серыми могильными плитами. Я никогда не любила кладбище… оно только напоминало мне, как по-настоящему хрупка человеческая жизнь, какой мимолётной она казалась по сравнению с бесконечностью времени. Мы были просто пятном в истории, ни больше ни меньше. Мне удалось быстро найти её могилу, когда я, после стольких месяцев, сидя там, среди неземной тишины, отчаянно пытаясь почувствовать её присутствие, если даже ради этого мне придётся смотреть на бесстрастный камень. Всё, что происходило сейчас, просто сбивало меня с ног, и большая часть моего свободного дневного времени, которое я проводила здесь, где я могла быть рядом с ней даже после её смерти. Мои мучения медленно уменшились, и остался лишь осадок ошеломляющей боли, которая находилась там раньше, поселившись в моём подсознании. Это было её воскрешение во время тяжёлых времён, которого не было последние пять лет. Было тихо, кроме меня, стоящей среди моря надгробий с просеявшем зелёным лугом, здесь никого не было. Я села там, неприятно всхлипывая, пощипывая траву, пытаясь отвлечь себя от комка в горле и колющей боли в груди. — Послушай, мам, я знаю… — Я сделала паузу, чтобы проглотить твёрдый комок, застрявший в горле, чувствуя, как глаза снова начинают слезиться. — Я знаю, что никогда не выйду замуж и никогда не влюблюсь по-настоящему. Я имею в виду, у меня уже есть некая влюблённость и прочее, и ты знаешь это, потому что я всегда говорила тебе, и ты всегда закатывала глаза, слыша это, хотя ты была довольна, что я всегда думала насчёт всего этого… но мне есть кое-что тебе сказать, кое-что, что, если бы ты была сейчас жива и услышала бы это, то была бы очень разочарована во мне… Мои щёки были в красных пятнах от перенапряжения, пока я пыталась сдерживать непрошеные слёзы и робко рвала травинки пальцами. — Итак, если ты была бы сейчас жива, ты наверняка бы знала о Джокере. Он сумасшедший, мама, скажу тебе… Готэм сейчас умирает ещё быстрее из-за него, падает в бездну всё быстрее из-за сокрушительной анархии, которую он распространил повсюду. В любом случае, около месяца назад он стал моим пациентом… Думаю, что я могла бы находиться в безопасности, если бы он не продолжал разрывать свои швы, но я считаю, что это всё было частью его плана, чтобы он мог дольше являться моим пациентом и чтобы мог подольше помучить меня. Поэтому, естественно, я часто находилась рядом с ним, и после того, как я впервые увидела его спящим, я была очарована этой другой его стороной, этой частью его, которую никто не видел, потому что он всегда просыпался в их присутствии. Но я увидела… я увидела того, кем он был, когда он находился во сне, и я увидела, что там было нечто кроме этого демонического взгляда, что означало что-то большее, чем просто колоссальные силы внутри него, понимаешь? Я увидела человека за богом войны… Травинки были сорваны под корень, они выскользнули из моих пальцев, и я потянулась за другими, облизывая свои губы, чтобы попытаться облегчить собственную исповедь. — Итак, мам, я влюбилась в него… я знаю, даже сейчас ты отвернулась от меня из-за стыда на небесах; ты видела, что он сделал с нами, и стала свидетелем его деяний. Но я не знаю, как ещё объяснить это, мама. Мне так стыдно за себя, за то, что позволила себе стать жертвой этого воображаемого человека, который даже больше не существует. И мне жаль… мне так жаль, что я подвела тебя. Ты заслуживаешь лучшего, мам, правда… ты заслуживаешь того, чтобы прийти на мою свадьбу ещё до своей смерти; ты заслуживаешь того, чтобы подержать своего внука или внучку, прежде чем уйдёшь. Но я подвела тебя, и теперь не проходит и дня, чтобы я не думала о том, что должна была сделать, когда ты была жива. Я не могу просто повернуться назад и сказать тебе, что мне плевать на него, даже если он — самое отвратительное чудовище, которое мир когда-либо видел. Я начала рыдать, пока сидела там, из-за слёз моя одежда немного намокла. Туман вокруг меня кружился быстрее, чем нужно, но, думаю, это было только потому, что моя голова кружилась, кружилась из-за раскаяния и страха. Я знала теперь, что мне нужно сделать, что я должна сказать ему, чтобы разбить чары, которые он наложил на меня, и сбежать от его пыток, боли осознания того, что никогда не получу от него того, чего хотела. Я вскочила, нерешительно и с трудом шагая по пустынной земле, и направилась к кованным железным воротам. Мгла двигалась вокруг меня и распустила свои сырые пальцы, оседая на земле прямо тогда, когда я прошла через ворота, направляясь в сторону больницы… это — последнее место на Земле, где я хотела бы быть. Но я должна… Я признала тот факт, что я уступлю, что позволю ему выиграть в этих мучительных играх, в которые играл он. Но я не могла больше… мне нужно бежать. Мне нужно попрощаться.