Saviors and Hellion Smiles

Я ворвалась в больницу, из-за чего несколько человек удивлённо посмотрели на меня, которые знали о моём трёхдневном отпуске. Но большинство из них, насколько я заметила, только покачали головами, когда я неуклюже прошла мимо; они думали, что я всегда рано возвращаюсь в последние четыре недели. Они знали, что я была влюблена в него, влюблена в безрассудного Джокера, и большинство из них думали, что меня уже давно надо было отправить в Аркхем. Даже Агнес была немного разочарована мной и покачала головой, когда я прошла мимо. Она прекрасно знала, что я направляюсь к психопату… она просто не осмелилась бы высказать что-то против моего решения. Но такого больше не случится со мной. Я не хотела участвовать в его играх, я сдавала свой жетон мужества и обменивала его на трусость, только так я могла спасти свой рассудок, пока не стало слишком поздно. Он не мог просто манипулировать мною так, чтобы я плясала под его дудку только из-за того, что я любила мужчину, которым он был, когда спал. Я отвлеклась от своих мыслей. Свет начал тускнеть, мерцающее освещение на мрачной ничейной территории, как он когда-то сатирически назвал это. Я чувствовала, что в любой момент кто-то мог выскочить из тёмных палат и расстрелять меня за то, что я посмела пройти через эту пустошь. Но у меня есть миссия, которую нужно выполнить, которая будет стоить мне моего глупого сердца, но сохранит для меня мою драгоценную прозорливость. Я даже и не пыталась обдумать то, с каким успехом смогу противостоять ему. Вместо этого я резко открыла эту дверь, хоть смиренно потупила глаза. Но как только дверь захлопнулась за моей спиной, хлопок отразился эхом в глубине моего сознания. Он был там. Он стоял сейчас передо мной, как если бы терпеливо ждал меня всё это время, словно знал, что я приду. Но это не был факт того, что он не лежал в своей кровати, чинно одетый в своё пальто, готовясь к отъезду. Что-то ещё привлекло моё внимание и заставляло смотреть прямо на его лицо. Оно было чистым. На его лице не осталось и следа той маски, которая служила для него защитой, вместо неё я обнаружила красивое, молодое лицо, черты его были изящны, от формы скул до бессмертных глаз. Сейчас я могла различить цвет его кожи, этакий интересный оттенок яркого коричного, блестящего, словно он был сильно освещён светом небес, даже практически в полумраке. Но там, в пропасти его глаз, находился злобный взгляд, который я научилась определять, пока смотрела в эти мучительно прекрасные радужные оболочки. Даже когда я буквально тряслась от страха при виде этой хитрой улыбки, я почти вырвала своё сердце из груди и отдавала его ему для того, чтобы посмотреть на его лицо без этого грима. И затем я увидела шрамы, чудовищные рваные увечья, которые проходили неровными линиями по его щекам, пятная оливковую кожу и превращая призрачные шрамы в редкую тень жемчужно-розового цвета, гладкую, как поверхность полированного камня под ярким светом солнца. Сначала они вызвали у меня отвращение, и мне хотелось отвернуться, чтобы не видеть подобных уродств, которые совершенно не украшали его лицо, независимо от того, насколько жестоко они выглядели, когда он дерзко ухмылялся. Однако это прошло, а такой недостаток просто указывал на то, что он всё ещё был человеком. Его также легко ранили, как и всех нас, облачив в человеческую кожу. — Почему, док… ты выглядишь опре-де-лённо покрасневшей! Ты действительно так рада видеть меня? Ты озорная маленькая начинающая соблазнительница. Я не думаю, что ты должна бросать свою работу, сладкоежка, если ты хочешь перехитрить Джокера, пока он здесь, — он говорил высокомерно, его язык метался между открытыми полными губами, словно змея. Он неодобрительно покачал мне пальцем, щёлкнув своим языком, чтобы соответствовать дерзкому жесту. — Думала, что можешь, эм, держаться подальше, да? Думала, что могла убежать от меня, как только почувствовала вкус безумия? Что ж, назад пути нет, когда ты сдаёшься Джокеру. Я поймал тебя, малышка; я получил это никчёмное сердце и теперь могу сдавливать его так, что оно не сможет качать твою кровь. Это всего лишь вопрос времени, когда я получу власть над тобой пол-нос-тью. Он заставил меня снова медленно вернуться к двери, этот звериный взгляд отталкивал меня от него, и я чувствовала, что находилась перед ходячей чумой. — Нет… — пробормотала я, мои глаза начали расширяться, а озорное мерцание стало ещё отчётливее проявляться в его неизменном взгляде. — Нет, я пришла сказать, что ухожу. Что ты чувствуешь себя достаточно хорошо без меня. Он запрокинул голову и захохотал в ответ на эти слова, его лицо содрогалось в наивысшем наслаждении, но его губы снова растянулись в кровожадном оскале. — О, какую забавную игрушку я поднял из скучного мусора! Ты никогда не бываешь скучной, док, но я должен признать… Ты слишком предсказуема на мой тонкий вкус. Почему бы не быть немного спонтанной, малыш? Выпусти этого внутреннего ребёнка, который просто умирает, выйти и поиграть… Его язык замелькал между его губ и украсил слюной очертания его навечно выгравированной улыбки: — Возможно, я смогу полностью освободить твоего внутреннего, хм-м-м, подростка и моего, а? Теперь моя спина встретилась с жёстким препятствием в виде закрытой двери, которая не давала мне сбежать. Он теперь был ближе, я могла чувствовать его дыхание рядом с собой, горячее и подавляющее, как нарастающее напряжение, что захватило комнату. Моё сердце начало бешено биться, и я едва могла дышать, ощущая неведомо откуда взявшуюся тяжесть, навалившуюся на мою грудь. Его дыхание прошлось по уязвимой плоти моей шеи, а голова опустилась к сгибу моей челюсти, и едва касаясь кожи жёлтыми, стиснутыми зубами. Мурашки прошлись по моей коже, когда его губы автоматически прошлись по одному из изгибов моего тела, и, немного потеряв самоконтроль, я откинула голову назад, мои руки потянулись вверх к рукаву его фиолетового пальто, обнаруживая прядь жирных волос, в которые я зарылась пальцами. Я могла чувствовать его мускулы под своими пальцами, которые становились всё более напряжёнными, даже под несколькими слоями одежды. Он совершенно не наслаждался этим; это была всего лишь часть другой игры, жертва, что подтолкнула меня за грань. Но я, конечно, наслаждалась этим, с неохотой признавая это. Без предупреждения он прижал меня сильнее к двери, подняв мои ноги по обе стороны его торса и открывая своим ртом мой, словно бешеный пёс, разрывающий свою беспомощную жертву. Прикусив зубами мою нижнюю губу, и животный, гортанный звук вырвался из его рта, когда я слабо вскрикнула от боли, кровь начала сочиться вниз по моему подбородку. Он поднял меня снова, на этот раз ведя к своей койке, где он безжалостно бросил меня на матрац и сразу залез на меня, взяв за ключицы, когда его руки в перчатках сбрасывали слои одежды с моего тела и легко скользнули под последнюю футболку, что была на мне, проходя по тазовой кости и почти доходя до талии. Но одна его рука вдруг отстранилась; я была слишком занята тем, что пыталась отвечать ему, пока его губы вновь жадно терзали мои, но они уже не так сильно впивались в них. Это был ещё один украденный для меня момент, который останется в моей памяти до самого конца моей жизни. Я бы хотела, чтобы он не был столь жестоким, столь болезненным в моменты, что он целовал меня. Я пыталась сделать вид, что он нежно ласкал меня этими дефектными губами, что его стискивающее моё тело объятие не душило меня под своей подавляющей массой и что мои губы не начали кровоточить снова от этих настойчивых зубов, жующих меня, как сырой кусок мяса. Его исчезнувшая рука вернулась на мою талию, но теперь он гладил мой живот чем-то странным. Я была слишком занята, чтобы хотя бы попытаться понять, что это был за инородный предмет, едва сохраняя способность дышать. К тому времени, как я начала понимать, что инородный предмет, коим он гладил мой живот, был ножом, отчего он получал большую часть эмоций, и что отдалённая форма секса, к которой он пытался меня склонить, была лишь развлечением, но было поздно. Острая, скручивающая живот, мучительная боль пронзила меня, словно разряд электричества. Я закричала от боли, душераздирающий крик о милости, когда он начал поворачивать и нажимать кончиком ножа глубже. Казалось, он хрюкал в удовлетворении, его тело содрогалось от удовольствия, пока он питался звуком моей мучительной боли и фактом того, что моё собственное тело начало дрожать, в то время как шок от столь сильной боли разрывал меня. Холодный пот выступил на бледной коже на моём лбу; я могла только лежать под ним, пока он оставлял дразнящие поцелуи на моей ключице. Он знал всё, чего я хотела, и теперь, когда я была обездвижена и ранена, он использовал это в качестве колкого способа дразнить мои собственные желания. Он наклонился так, чтобы его дёргающиеся губы оказались рядом с моим ухом, хмуря брови, а его глаза закатились вверх в философском жесте: — Теперь я бы хотел продолжить эту небольшую мелодраму там, где я притворялся заинтересованным в траханье тебя как животное, и где ты будешь стонать, пока твоё ним-фомати-ческое сердце удовлетвориться, но ты немного… хм-м-м-м… не-дееспо-собна на данный момент, и у меня, эм, есть дела поважнее. Он решил ещё немного помучить меня пустыми обещаниями, ловко скользя своими губами по моей челюсти, нежно прижимая губы к моим, действуя нежно и мягко, наполняя мою голову его пьянящим запахом и хватая своими губами мою кровоточащую нижнюю губу. Но даже в бреду я могла чувствовать это, я смаковала вкус, хотя он был полон моей собственной крови… и я знала, что это была просто жестокая шутка. Он отстранился, выглядя слегка довольным своей работой. Затем он облизал свой рот, наслаждаясь вкусом моей крови на его языке. Это была его собственная форма сексуального удовлетворения: кровь, боль и эмоциональная пытка — его афродизиаки. — Не волнуйся, моя фарфоровая куколка, я вернусь, чтобы они все поняли, что ты — моя любимая игрушка, потому что я усвоил урок, что нельзя отпускать прекрасно хороший метод достижения своей цели впустую. Но знаешь, дорогая, я так давно что-нибудь не взрывал и не смотрел, как оно горит, так что я нервничаю от того, что здесь предстоит… — Он облизал губы, и чмокающий звук плевка на мою кожу дошёл до моего уха. — Хаос — это как героин, док. Как только у тебя появляются предпочтения, ты не сможешь никогда их забыть, правда? Он прокомментировал это, не обращая внимания на то, что мои глаза начали тяжело закрываться. Но он увидел это достаточно скоро и яростно ударил меня тыльной стороной ладони. — Ах-ха, малышка. Тебе стоит быть внимательной, потому что теперь ты должна знать, что Джокер — печально известная, эм, вниманиеблядь. Прямо как ты, дорогуша… ты слишком изголодалась по любви, не так ли? Что ж, я дал это тебе, и теперь здесь ты, эм… засыпаешь на мне! Ты не-е-еблагодарная малышка… и думала, что я собирался дать то, чего хотела ты. Никакого больше мистера Хорошего парня, дорогуша… ты имеешь дело теперь с очень, эм, раздражённым Джокером. И он хочет, чтобы ты слушала, поэтому продолжай эти блядские, милые гляделки, или я вырву твои глазные яблоки моим, хм-м-м, моим дружком. Он продолжил смотреть мне прямо в глаза, и я попыталась лежать совершенно неподвижно, несмотря на то, что с каждой минутой теряла всё больше крови и из-за этого теряла сознание. Если бы я только могла находиться в сознании достаточно долго, чтобы услышать его монолог, я была бы в порядке… Агнес, несомненно, заметит моё долгое отсутствие и пойдёт на мои поиски. Просто немного дольше, только немного дольше… — Эм, послушай, малыш. Я знаю, что ты привязана ко мне, но вот постыдность. Я не обидчивый парень. Я предпочёл бы иметь целую кучу бакте-е-ерий, охваченных пиявками, вцепившихся в меня, чем такую, как ты, интересующуюся насчёт моей холостяцкой персоны? Особенно в такой кричащей одежде. Он хихикнул и яростно дёрнул за воротник своего показного фиолетового костюма, а нервный язык прошёлся между не накрашенных губ. — В любом случае, я отвлёкся, моя милая. Суть в том, что ты была абсолютно любвеобильной задницей, которую тянуло к справедливости, чтобы изменить меня для моего же блага, спасти меня от самого себя и всё такое. Но знаешь, я как деревенский придурок, мне нравится беспорядок и смерть, и ножи, кровь, убийства… всё это прекрасные, красивые вещи. И, видишь ли, куколка, ты передаёшь меня этому скучному комиссару, который просто бросит меня в гниющий Аркхем до конца моей естественной жизни, и как я тогда буду мучить тебя и старину Яйцемышинного, хм-м-м? И довольно трудно командовать жалкими головорезами, когда ты застрял в сумасшедшем доме, не говоря уже о медленно приближающейся смерти и мучительной боли, и хреновой еде. Итак, до-ро-гая, я бы хотел указать тебе на некоторые проблемы… Сейчас, конечно. Поцелуй?! Почему, ты, остойчивая мигера, как ты смеешь меня просить о такой милой мелочи! Особенно когда ты на грани потери сознания, малыш! Но ладно, дорогуша, ты, хм-м-м, ты убедила меня. Вытяни губки, куколка. Он мимолётно легко поцеловал меня в губы в последний раз, и я услышала его визгливый гогот, пронизывающий комнату, словно он бился в этой невыносимой истерике. Он ногой распахнул двери, и по мере того, как моё сознание медленно покидало меня, я могла слышать звук отдалённого выстрела. Затем я погрузилась в забвение. Я не могла сказать, как долго спала, только то, что это был беспокойный мир снов, в который я была погружена с головой и не могла сбежать. Я увидела его лицо с неизменным гримом, в его плотоядном взгляде больше не было ни намёка на то, что он смягчился, после того как выставил недавний предлог на всеобщее обозрение. Это было чистое и настоящее злорадное намерение в тех глазах. Иногда внутри моей головы что-то глухо звенело со звуком этого инстинктивного, уже бесчеловечного стона удовольствия, что он получил от моей огромной боли. Когда я проснулась, то поняла, что нахожусь в очень знакомой обстановке используемой больничной палаты и лежу на койке, чувствуя онемение и лёгкое ошеломление, когда мир вокруг меня начал кружится и внезапно остановился. В комнате никого не было, просто тени, которые вторгались в успокаивающую ауру палаты, где был выключен свет, и вокруг царила туманная тьма. — Как вы себя чувствуете? Послышался агрессивный, резкий голос из тёмного угла, и я попыталась сфокусировать взгляд на чёрной фигуре, когда он вышел из тени, никогда не ослабляя его строгую осанку. — Эм, наркотики? — невнятно произнесла я, сузив глаза, когда попыталась определить его местоположение. Всё вокруг ещё немного покачивалось, и моё зрение было неравномерным. Я ничего не могла сделать, кроме как заметить, что говорила я так, словно пьяница с переизбытком текилы в организме. Он даже не улыбнулся на мои несчастные попытки юмора: — Вам повезло, что он ранил вас именно здесь… органы не пострадали; им нужно было просто обработать рану, чтобы остановить кровотечение до того, как вы умрёте. — Кто, эм… — Я подняла руку, в которую не воткнули капельницу, и пыталась остановить головокружение. — Кто нашёл меня? — Я.  Его серьёзность не смягчилась ни на грамм, и я поймала себя на мысли, что он сделал это из чувства долга, а не потому, что сам хотел этого. — Я, я, эм, спасибо, полагаю? — Не благодарите. — Он небрежно отмахнулся, хоть и остался стоять там же, даже не пошевелившись. — Где Джокер? Он сбежал? В данный момент я не могла мыслить ясно и трезво, по крайней мере, могла вырвать из потока мыслей хотя бы одну. Моё сердце сильнее забилось в груди… от страха к нему, а также из-за страха за него. Видимо, получить раны от этого животного недостаточно, чтобы сдержать мои чувства к нему… я была влюблена не в сумасшедшего человека, а в его выдуманный образ, который больше не существовал. — Джокер сбежал. Его местонахождение неизвестно, но Гордон уже в пути, пока мы говорим. Я говорил вам, что наступит время, когда вы станете ненужной в этом плане… — Вы сказали, что я буду ненужной тебе и комиссару Гордону… — жалобно заявила я. — Я никогда не говорил, кому вы будете бесполезны, мисс Грант. Вы просто решили, что я говорю о себе и Гордоне. Вот тогда я взялась за всё это вновь… не думая, что Джокер мог что-то сделать там. В моей голове он всё ещё был недееспособным, но в действительности он был там, вновь сея хаос в Готэме, вернувшись на его разрушенную территорию. — Постарайтесь себя не сильно утруждать мыслями. Мы посадим Джокера за решётку в кратчайшие сроки… От этой мысли моё сердце начало слабо щемить в груди. — Не причини ему вреда… — напомнила я тёмной фигуре в маске. Он выглядел слегка озадаченным моим домыслом, что я даже допустила мысль о том, что он не причинит вреда Джокеру после того, что он сделал со мной. — Я правда не хочу больше заботиться о нём снова, знаешь? — Я нервно сглотнула и внезапно почувствовала головокружение из-за всех этих разговоров. — Поспите, мисс Грант. — Его грубый, скрипучий голос, казалось, стал громче. — Вам нужно отдохнуть, если вы хотите быстро восстановить силы. Я собиралась ответить, но дверь в мою комнату открылась, и одна из медсестёр вошла с клипбордом и манжетом для измерения кровяного давления, который вяло висел в её руках, пока она почти безучастно смотрела на регистрационный лист. И в долю секунды, за которую я повернула голову, услышав скрип двери, он исчез. Только предположения, что он оставил за собой, когда покинул комнату, да это открытое окно, что осталось открыто настежь, через которое проникала горечь холодного ночного воздуха, проходя через развевающуюся шерстяную занавеску, заставляя её вертеться и танцевать в его ритмичном потоке, пока городские огни и звуки заполнили пустоту золотой музыкой. Девушка, однако, отреагировала на это совсем по-другому к открытому окну. — Какого чёрта? — Её звонкий, мелодичный голос внезапно сердито раздался в комнате, и она метнулась в сторону движущейся шторы, чтобы закрыть окно. — Я не открывала это чёртово окно… Она плотно закрыла его, затем вернулась ко мне без лишних слов, молча выполняя свои обязанности. Манжет для измерения артериального давления начал ослаблять мышцы на моей руке, но моё внимание было направлено не на медсестру, не на больницу… Даже через вынужденный наркотический ступор я всё ещё могла думать о нём; всё, что знала я, так это то, что он был там, где-то в разгаре мигающих огней и реве ночных пробок. И он, вероятно, даже и не думал обо мне.