Saviors and Hellion Smiles

Было холодно. Он был вокруг меня, холод медленно поднимался и опускался посреди холодного воздуха, впечатывая свои мелкие кончики пальцев в мою кожу. Маленькие мурашки на ней проявлялись даже под одеялом, дрожа, несмотря на многие слои и толщину покрывала. Это неважно… холод находился внутри меня, не давая тонкому теплу проникать в моё тело, чтобы оно расцветало там, словно цветок. Вместо этого бутон упорно оставался закрытым в ожидании восхода солнца даже при свете переливчатой луны. Это была простая мысль о нём, сидевшем в тюремной камере или находящимся за решёткой в Аркхеме, которая выгоняла температуру из моего тела и оставляла меня холодной как камень, словно горгулью, брошенную гнить в одиночестве на крышах трущоб Готэма. Я не могла чувствовать ничего, кроме холодного, гниющего чувства, что я поступила неправильно, отстав его там, где день изо дня он будет пялиться в пустой потолок и слушать бесконечные стоны пациентов вокруг себя. Но с Джокером в Аркхеме, Готэм казался безопасней сейчас. Это было лучше для Готэма, и, хотя я была освобождена, зная, что так или иначе принимала участие в спасении моего заветного дома от полного разрушения, я не могла ничего сделать, кроме как чувствовать слабую боль глубоко за какой-то областью моего тёмного, самого тайного сердца, зная, что он находился там, за ржавой решёткой, а я была здесь, оцепеневшая, с проникающим холодом сквозь трещину в разбитом окне. Я пыталась свернуться и сохранить тепло тела, мои зубы стучали от холода. Не было никакой возможности избежать чувство пустоты, словно из меня выкачали все чувства или что-то другое, чем я желала его так страстно, что моё сердце болело, моя душа трепетала, желая его присутствия. Он пугал меня, ох, как он пугал меня той грозной властью, которая излучалась от его лица, как страшная чума, что ходит за ним. Он порезал меня, врезался глубоко внутри, больше чем просто под тонкую кожу, чтобы запечатлеть память о нём даже в самую мою кровь, которая пульсировала в моих венах. Как загрязнение в льющейся реке, он отравил мою жизненную энергию токсином, который не брал ни иммунитет, ни антидот; он будет преследовать меня вечно, призрак с озорной улыбкой, преследующий по следам его пострадавшего спасителя. Я не забуду его в тот день, когда умру, и даже когда пройду к мирам между Раем и Адом, мой разум будет держать даже самый блёклый сборник воспоминаний об этой богоподобной фигуре, которая во сне была такой же смертной, как и мой последний оставшийся вздох. Если было нечто, что являлось более жалким существованием, чем-то, которое приняла я, когда он вошёл в мою жизнь, за что должен получить престижную премию за его усилия. Но Джокер не вошёл, он обрушился на меня с грубой силой, даже сами титаны не смогли бы такого достичь. Словно паук, с такой же скрытой и исключительной грацией, он прополз через охраняемые залы, которые защищали меня от подчинения, и сломал все подобия самообороны, что были у меня, пока я являлась всего лишь рабом его воли, кланяющейся ему в ноги в мольбе о пощаде, чтобы положить конец его мучительным играм разума. Я уткнулась своим лицом в бесформенную подушку; сон вновь не приходил, а я мало что могла сделать, но позволила мыслям бродить в моей голове. После такого травмирующего события и почти потеряв наставника и друга, это было вполне естественно для моего разума — найти комфорт в нечто полностью ужасающем и аберрантном. Я не могла этого понять, это было довольно странным, я решила противостоять проблеме. Джокер, конечно, не стоил того, чтобы с помощью него найти утешение; он являлся исчадием ада, монстром, облачённый в величие недостойной фиолетовой ткани и в грим, который должен быть нанесён на лицо насмешливого шута. Но до сих пор я питалась памятью о нём, словно жертва голода, сердце жаждало любви так долго, что забыло ласку любовного жеста. Джокер никогда не полюбит меня, я знала это и не могла найти истинную причину плакать от неизменного факта, но я могла любить его в любом случае, даже если мои чувства не были взаимными. Его поцелуй никогда не будет нежным и любящим, он всегда останется опустошающим и резким. Его объятие никогда не будет мягким и тёплым, всегда на кончике сверкающего лезвия. И самое главное, даже если Земля начнёт трястись, раскалываться и перевернёт его мир вверх дном, я никогда не услышу слов, срывающихся с окрашенных, покрытых шрамами губ. Я люблю тебя. Он никогда даже не мечтал о таком человеческом недостатке, как любовь и доверие. Это будет уязвимостью в его совершенно стоическом притворстве, трещинами, что уничтожат могущественность камней. Всё, что способен чувствовать Джокер, была боль, и всё, что заботило его, были садистские и мазохистские удовольствия… но особенно он любил хаос. Он хотел любить только хаос до самой своей смерти, вознамерился доказать, что мир был чёрным, как его холодное, неподвижное сердце, возможно, только потому, что они не могли принять его таким, каким был он. Я всё ещё люблю его. Из затемнённого полумрака внешнего мира и в мою тёмную комнату кто-то разбил моё и без того треснутое стекло, этот звук начал резонировать в моих ушах. Моё сердце пропустило несколько ударов; мои вены горели из-за движущегося в них адреналина. Звуки чьих-то шагов двинулись сквозь темноту и остановились, когда фигура встала у моей постели. Больше всего в мире я хотела вжаться в свой матрац и не покидать его до тех пор, пока злоумышленник не уйдёт и не заберёт то, чего хотел. Он мог взять что угодно, мне всё равно, до того момента, пока он не замечал холодную, дрожащую фигуру, лежащую под одеялом в своей постели. Я молча молила Бога, пока мои уши гудели, пока сюрреалистический вид бытия появился передо мной, что он предоставит мне эту молитву. Позволит им оставить меня в покое. Вместо этого, человек сделал прямо противоположное, и каждый мускул в моём теле напрягся и не двигался, как хвост скорпиона, готовый для своего первого удара. Они забрались под одеяло. Но после нескольких минут спокойной, пустой тишины я повернулась, чтобы обнаружить тело рядом со мной. В его локонах находились мелкие осколки стекла, переливающиеся в неярком, неземном свете луны, пока она сияла сквозь сломанное отверстие, где ранее находилось окно. На нём была застёгнутая рубашка, но в темноте было трудно разглядеть цвет и рисунок на материале. Однако мне не нужно было видеть материал, мне не нужно было видеть его лицо. Я узнала, кто это был, благодаря зелёным блестящим сальным светлым волосам. Он снова свернулся калачиком, таким же образом, как он находился в больнице; я почти хотела иметь возможность увидеть его руки, если те были обнажены, и вновь взять их в свои, просто чтобы насладиться человеческим теплом, мозолистой плотью, погрузиться в горькие остатки того, что осталось от его истощённой человечности. Но во сне он просто дремлет, словно спящий вулкан. Всё же это планировало свою месть в мире сна, но когда просыпалось, весь хаос возобновлялся. Будучи в таком положении, я прижалась ближе к его спине, что была напротив моего лица, захватывая эту пленительную теплоту. Моя кожа начала таять, казалось, под его пылающим жаром, и я сначала осторожно, долго не решаясь это сделать, прикоснулась одной смелой рукой к его спине. Даже не замечая подёргивание мышц, хотя я ожидала немного другую реакцию с участием его ножа. Он определённо спал. Теперь я была уверена, что он не будет двигаться, я сократила пространство между нашими телами и прижала голову к его спине. Было слышно постоянное, поверхностное дыхание, которое текло по его лёгким, и заглушало сердцебиение его сердца. Я пыталась не заснуть под этим глубоким качающимся заклинанием утешения, зная, что если он проснётся в такой ситуации, придётся жестоко пожалеть. Но я могла только украдкой красть такие моменты, когда он не мог ожидать этого или наброситься при первых признаках контакта с человеком. Мне пришлось действовать быстро, словно вору в ночи. Я стала для себя самой шарлатаном, и я жила ради шарлатанской игры, когда дело дошло до ставки, на кону которой лежали просто возможности выпить суть его человеческого тела и держать его в моих руках. Я отдала бы весь мой мир ради только одного шанса держать его близко к себе, где он никогда не будет доставать тот ужасный нож, но позволит мне заключить его в свои объятья и желание, даже тайное, никогда не отпускать его. Но этого никогда не случится… это было причудливым сновидением, которое использовало картинки, дабы напасть на мой спокойный разум. Он никогда не согласился бы на такое, и он бы убил меня, если я даже попыталась причинить ему подобную нежность. Вместо этого мне пришлось удовлетворять себя тем, что я смогла удержать его теперь, даже если его разум не был зажжён мыслями и планами, даже если эти тёмные переливающиеся глаза не видели его анархический мир. Возможно, это было неправильным, моё желание любить и лелеять сумасшедшего. Я знала, что буду сожалеть об этом позже; я буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь, зная, что повела свою последнюю молодую дикую мечту по тёмной дороге, после пронзительного, дразнящего хихиканья мужчины, который поставил целый город на колени. Но я всё-таки рискнула и продолжала стараться… Я никогда не сдамся. Я любила его, но была вынуждена признать своё поражение. Но я… любила его всем своим сердцем и душой, что у меня были. Я знала, что это будет самая большая ошибка, которую я могла совершить в своей жизни, худшее решение, которое я могла вообще выбрать. Но я любила его. И, по крайней мере, сейчас я могла спать.