Слезь со стола, ты не стриптизёрша

      Евгений остановился около меня, криво ухмыльнувшись, и мне оставалось только догадываться, отчего по спине прошёлся табун мурашек. Он буравил меня взглядом, попутно изучая изгибы тела, и это, готова поспорить, скоро могло вывести из себя. Но мысли о предстоящем педсовете не давали мне покоя, вызывая тревогу в груди. Я была мрачная, как чёрт, и расстроенная. Накатывающее чувство депрессии вызывало острое желание засунуть пачку сигарет в рот и выкурить их разом, чтобы задохнуться и не думать больше ни о чём, кроме едкого дыма.       — Не спи, — Евгений Сергеевич как-то странно посмотрел на меня, заставив разом очнуться. Я с вызовом облизала пересохшие губы, на которые как-то пошловато уставился математик.       — Вы сейчас со мной играетесь, ага? — бесстрастно заявила я и отправилась в кабинет, не дожидаясь преподавателя, который за спиной ругал меня всякими неприличными словами. Это всё твоё мнение обо мне? Я разочарована.       Всё-таки на душе было как-то гадко. Даже очень. Я никак не могла отделаться от мысли о том человеке, который уже не первый раз сдаёт меня. Я пришла к выводу, что это мог быть кто-то близкий. Даже если уже не брать в учёт этих мыслей, то меня пугала реакция Наташи. Её взгляд — в особенности. Манера поведения. Я совершенно ничего не понимаю. До этого мы могли поругаться, никто не спорит, но никогда подруга не стала бы так кардинально меняться. Или… показывать то, что давно скрывала? Как же я устала.       — Всё, все на месте, — поспешно влетел Анатолий Петрович. Я исподлобья взглянула на него, находясь уже в кабинете и стоя у положенного места — торец длинного стола, где любой провинившийся как на ладони. Так легче задавить, видя все движения, мимику, эмоции. Мне не приходилось оказываться здесь вообще, поэтому дёготь, пятном лежавший на душе, растекался, словно масло на сковородке и готов был кипеть, заставляя меня разрываться от ярости. Только сейчас я поняла, насколько противен наш «директоршка»: невысокий, округленький, словно сваренный пельмешек, со здоровым розоватым цветом кожи; иногда хотелось назвать его «маменькин сыночек», потому что вся его манера поведения, тон голоса говорили о том, что он, будучи уже в солидном возрасте, вполне мог слушаться мамочку и капризничать о том, что он уже взрослый дяденька. Как же я всю свою жизнь в школе ненавидела этого человека, и сейчас он казался ещё отвратительнее обычного.       И началось: как рьяно он перечислял мои косяки. Как он хвалил того человека, кто донёс на меня всю эту хрень, сколько он приукрашивал. Я сжимала челюсти от злости и широким, яростным и безумным взглядом смотрела ему прямо в глаза, понимая, что не способна руками разорвать его, но в кармане пышной юбки всегда лежит канцелярский нож, на случай чего. Только бы достать его и воткнуть в это жирное круглое рыло.       — Знаете, Анатолий Петрович, я тоже устала. Нужно принимать меры, ведь это уже не первый случай, — меня будто окатило холодной водой. Наша завуч, с которой я была, пускай и не в лучших, но вполне себе хороших отношениях, которая ругала меня за мои поступки, но при том смеялась вместе с нами. Это же… ещё одно предательство. Ведь как так? Всегда прикрывать меня, а потом так гнусно отказаться от всего, что мы переживали вместе с остальными. Нам всем… было весело.       Я уставилась потерянным взглядом в стол, чувствуя, как щиплет в носу, как в горле застревает ком, заставляя слезиться глаза. От такого количества негативных событий у меня начинало колоть сердце.       — Посмотрите мне в глаза, Марина, — строго пропел Анатолий Петрович, но я не смогла выдавить из себя даже слова, не то что поднять голову, потому что из тела высосали всё. Вот как оно действует? — Вы же у нас такая смелая, посмотрите на меня! — он начал повышать голос, который был похож разве что на визг зажравшейся свиньи, и… сама не ожидая от себя, я затряслась. Словно маленький затравленный ребёнок я затряслась, еле сдерживая слёзы. Мне… было грустно. Обидно. Определённо — разочарование, заставляющее опустить руки, однако на другой стороне души, где намного чернее, зарождалась ярость. Оно смешивалось, и я не понимала, как мне реагировать. На эмоциях невозможно думать совершенно. — Марина! Как вы смеете?! Я был всегда о Вас лучшего мнения, как вы можете так ломать надежды?! Безхарактерная девчонка, которая возомнила о себе невесть что! Думала, что всё можно?! Я заставлю тебя поучиться хорошим манерам, и заставлю Ваших же родителей вас перевоспитать, чтоб как мышка была!       После этих слов всё было как в тумане. Я всегда была чувствительна на слова, в особенности, когда трогали мою душу, моё что-то сокровенное, хотя и не догадывались об этом. Но по мне это било, как сейчас. Я лишь помню, как в порыве гнева заорала на всё помещение, спугнув всех преподавателей, и с силой пнула стул, отлетевший в стену и оставивший небольшую вмятину. Выбежала тогда из кабинета, чтобы из класса забрать свои вещи и уйти отсюда. Чтобы не видеть никого и ничего. Мне нужно всё обдумать, решить, что делать, но самое главное — успокоиться и привести себя в порядок. Помню лишь, как в слезах шла по коридору, где слонялись зеваки из среднего звена и класса брата, где на глаза мне попался математик, попытавшийся остановить неуравновешенную ученицу.       — Ковалёва, у нас ещё не было звонка с урока, — он встал прямо передо мной, но я лишь стиснула зубы, обойдя его и со злостью кинув:       — Отвали, придурок. ***       Было у нас такое место в школе, где курили старшие классы. Оно выглядело вполне прелестно — небольшая «зелёная» территория, где под конец весны, всё лето и первые два месяца осени росли деревья с пышной и густой кроной, между которых можно было неплохо прятаться с сигаретами. В это время здесь никого нет, но после школы собираются время от времени небольшие компании, чтобы подымить, парочки, чтобы уединиться и такие, как я, чтобы привести мысли в порядок. Здесь всегда спокойно и даже как-то по-родному, на душе и сердце становится время от времени теплее, а в некоторые моменты даже тоскливо.       Я устало выдохнула, давясь собственными слезами и проклиная свою слабость. А ещё меня раздражал другой факт — у меня не было сигарет, отчего я взвыла и съехала по стволу дерева на землю, сжимая челюсти. ***       — Сейчас же верните её сюда, я ещё не закончил! — орал покрасневший директор, и я поморщился. Будь уравновешеннее, старикашка. Довёл невинного ребёнка. Почти невинного, стоило мне подчеркнуть. И ведь нельзя было сказать про неё ничего такого. Она была закрытой для всех, и где сейчас может быть Марина, оставалось только догадываться в силу её характера.       — Анатолий Петрович, — я выдохнул, почесав затылок, поочерёдно посмотрел на каждого преподавателя, которые в шоке не понимали, что происходит. Как заноза в заднице. — У меня есть к Вам предложение. Вы же хотите, чтобы Марина была дисциплинированнее?       — У Вас есть какие-то идеи, Евгений Сергеевич? — надменно протянул он и расслабил немного галстук, тяжело выдохнув. Я задушу тебя прямо здесь, — Потому что если Вы не предложите ничего действенного, я буду обращаться к её родителям.       — Предлагаю заняться её воспитанием самому. Пусть я ещё зелёный, как бы Вы выразились, однако у меня была строгая семья, поэтому о манерах и дисциплине знаю много. К тому же её мама попросила о дополнительных занятиях. Мне легче всё это совместить. Обещаю, выйдет примерная и тихая ученица.       Как же хотелось выколоть этому идиоту глаза. Кто его вообще поставил директором? Я не удивлюсь, если это обыкновенные связи. Его взгляд выражал только одно: «Что ты вообще несёшь?». Однако я готов был настаивать на своём. Негоже давить на подростка.       — У Вас есть… Месяц, не больше, — директор поморщился так, будто почуял запах чего-то тухлого. Он говорит о манерах и дисциплине, когда сам ведёт себя некультурно. Да ты кто вообще такой, чтобы учить кого-то другого и вести себя при этом самым неуважительным образом?       — Благодарю, — голос снизился на тон от злости, но директор этого даже не заметил. — Педсовет окончен? У меня урок, так что я откланяюсь.       Я тяжёлым шагом вышел из помещения, направляясь в свой кабинет, немного сжимая горло, которое сдавило внезапной судорогой. Как же я устал от всего этого, будет хотя бы день покоя? Кажется, что нет, ибо передо мной появилась Ковалёва, ещё и с вещами, и ничего не оставалось, кроме как преградить ей путь к отступлению.       — Ковалёва, у нас ещё не было звонка с урока, — отчеканил я, хмурясь ещё больше. Она не поднимала на меня взгляда, и я понимал, что ещё секунда, и девочка взорвётся как бомба замедленного действия. Она резко обошла меня и кинула одну фразу, от которой мои брови взлетели наверх:       — Отвали, придурок.       И скрылась на лестнице. Если она уйдёт на весь день, придётся ставить прогулы, а это станет для директора поводом звонить родителям. Нужно каким-то образом достучаться до неё, но сперва — найти. Мне на глаза попалось трое учеников из параллели Марины. А в голову пришла интересная и занимательная идея.       — Так-так, ребята, здравствуйте. — Я притормозил школьников, которые от моего ехидного тона съежились словно от холода. — У меня к вам есть вопрос. Ответите, не сдам вас училке.       — Ну давай, — сомнительно ответил один из них, пряча в руках сигареты. В школах об этом докладывают, при чем неплохо.       — Где ученики покурить собираются?       — А-а, — тот, что был поразговорчивее, немного расслабился. — У нас за школой, через пятьдесят метров около забора на стыке с какой-то пристройкой, если небольшая зазеленённая местность. Там деревья да трава, но собираются на переменах там.       — М-м, — протянул я, — спасибо. Дерзайте, пока вас резко не хватились.       — Не сдадите? — снова с сомнением поинтересовались они.       — Не в моей компетенции. ***       — Нехорошо преследовать учениц, Евгений Сергеевич, — я наблюдала как учитель вылазит из-за двух толстых деревьев, отряхиваясь от листьев и шелухи коры.       — Нехорошо курить, Ковалёва, — едко ответил он мне, доставая сигарету. Готова поспорить, что моя бровь красовалась где-то уже наверху, не догоняя смысл сказанного. — Есть ещё? — тоскливо сказала я. Раз уж споткнулись, нечего скрываться. Он без претензий, без лишних разговоров протянул мне заветную сигарету. — Ты послала меня, назвала придурком, а я спасаю твою задницу. Где благодарность? — хмыкнул он.       ЧТО?       — В каком смысле Вы спасаете мою задницу? — я скривила лицо в непонимании и недоумении. На душе становилось всё тревожнее и… Сердце заходилось в быстром ритме, но я до сих пор не понимала, от чего. Но стоило вспомнить, как моя тушка в истерике вылетела из кабинета, то всё встало на свои места. — Поподробнее.       — Я договорился с этим выродком, чтобы он не звонил твоим предкам, — учитель выдохнул мне в лицо сигаретный дым, и я сглотнула от того, насколько он был вкусным, потому что в этом дыме смешался парфюм Евгения. Мой любимый парфюм, чёрт его возьми. Ещё немного положительных вещей, и этот человек сможет крутить мной, как захочет.       — Прелестно, — снова затянувшись, я довольная облокотилась о дерево.       — Это не бесплатно, — он хмыкнул, облизываясь как мартовский кот и в который раз изучая моё тело.       — Сколько Вы хотите? — я поморщилась, понимая, насколько банален этот человек. Но в следующую секунду он заставил меня насторожиться.       — Мне не нужны деньги, мне нужна ты, — и ушёл.       Нужна я? Что?