Слезь со стола, ты не стриптизёрша

      Я как дура лыбилась с сигаретой в зубах и чувствовала себя идиоткой. След математика простыл ещё час назад, а его глубокий взгляд застрял прямо в сердце. Этот человек не стеснялся ничего- самый натуральный нахал. Это заводило, заставляло жить и стремиться к чему-то. Но к чему — понять мне было не суждено. Азарт горел синим пламенем. И я наконец-то ощущала себя свободной.       «Званый ужин» матери так и не состоялся, и я была несказанно рада. В закоулках мозгов, как червь, засела мысль, что мне ищут потенциального мужа. Резко стало до тошноты противно. Как по закону подлости этим человеком окажется наглый богатый сынок, который обязательно будет требовать половых утех. И я, как белый день, понимала, что обязательно сяду за убийство. В состоянии аффекта.       Родителей не будет месяц — улетели в Вашингтон по своим серьёзным делишкам, даже не удосужившись предупредить собственную дочь. И внутри даже ничем не отозвалось. Твари, начали убивать во мне человека.       — Порой я жалею, что научил тебя курить.       Сигаретный дым буквально застрял в лёгких, и я разразилась в кашле. Рука, на которую упиралась, съехала с подоконника, заставляя тело, словно мешок с костями, свалиться на пол. Всё же идея с замком казалась не такой уж и плохой.       — Ну что ты так, — жалобно застонал Ник, сажая меня к себе на колени.       — …В следующий раз, когда решишь неожиданно появиться, подумай сто раз, что я чем-то могу быть занята. И обязательно нужно в таких случаях стучаться.       — То есть, я должен стучаться, чтобы прервать твою мастурбацию?       Его лицо исказило наигранное удивление, когда как моё вспыхнуло от возмущения и смущения. Брат ржал как конь над моей реакцией, попутно отбиваясь от слабых женских ударов. И шутки нихрена его не изменились. Выбесил, гад.       — Ну все, малышка, я же пошутил, — его рука нежно погладила мою щеку. И неожиданно появилось чувство защиты. Чувство тепла и любви. Ник без остатка готов был дарить её. Такую хрупкую и беззащитную перед напором родителей. Она грела нас, будто пища для жизни.       — Ну и шутки у тебя, Ковалёв.       Стало тепло, с трепетом билось сердце, а глаза автоматом закрывались. Это был долгий день, насыщенный эмоциями и переживаниями. Я перестала замечать, как в несколько дней менялась до неузнаваемости. Казалось, что готова дать отпор родителям. А что? Деньги есть, уйти к кому есть. Уж не пропаду. Но для меня это казалось предательством, совесть играла долго и мучительно. Начиналось внутреннее противостояние.       Глаза брата были такого же цвета. И менялись от настроения: то темнее, то светлее. Но когда он смотрел на меня, они почему-то темнели, становились жутко проникновенными. Я забрала глаза у отца: голубые, словно небо. Цвет, казалось бы, невинности, которой, как таковой, у меня не было. Я понимала, что моя душа где-то пропадает, становится неуправляемой, а в последнее время может испытывать только любовь к брату и раздражение вперемешку с ненормальным интересом к учителю.       Этот человек что-то напоминал. Наверное, меня, да. Поведение, больное представление о жизни и мире. Хотя, откуда мне знать о его мировоззрении? Мы даже по душам никогда не разговаривали. Да и не хотелось бы. Своих проблем до кучи. Евгений Сергеевич являлся прототипом самых любимых женщинами мужчин: его внешность, глубокий ум и начитанность, чувство «как за каменной стеной». Каждый раз я с дрожью об этом думала и вспоминала, как всё это время он прикрывал и защищал. Это казалось ненормальным, и всплывал себе такой логический вопрос: на кой-ему это сдалось?       — Не пропадай, сестрёнка.       Я машинально дёрнулась и подняла взгляд на хмурого Ника. Он прижимал меня к себе, будто боялся упустить из виду, как маленького ребёнка. Эта привычка тянулась глубоко с детства. Нас пытались воспитывать отдельно, что заставляло два родных сердца тянуться друг к другу. Дикий нрав Ника начал проявляться как раз тогда, когда на невинную девчушку, как я, можно ещё было воздействовать. Нам буквально не разрешали находиться наедине. После обеда по разным комнатам, чтобы ничего лишнего не произошло в разговорах. Я украдкой слышала, как все они ругались. А потом глубокой ночью, когда начинали мучить кошмары, я прибегала к большому братику-защитнику в кроватку. Сонному, уставшему и растрёпанному. С гортанным выдохом он пускал меня к себе под одеяло. Его тело всегда было горячим, а моё — холодным. Вечная проблема, от которой мучаюсь до сих пор, — излишнее чувство холода. Ник был словно телогрейка, постоянно спал в одних только штанах и отдавал своё лишнее тепло замёрзшей сестре.       — Греюсь.       — Странно, я думал, ты влюбилась. Так витаешь в облаках, что порой ничего не замечаешь. Даже меня, — он горько ухмыльнулся, перебирая мои волосы. Знал, куда давить.       — Однажды, когда ты найдёшь свою возлюбленную, то забудешь про сестру.       — Только после тебя, малышка, — висок резко закололо, табун мурашек пробежался по спине. — Мар, ты чего?       — Шрам болит. Наверное, вспомнили, циники проклятые.       Брат рвано выдохнул, снова прижимая меня к себе. Потому что знал, что этот шрам был пропитан болью и ненавистью Ненавистью к собственным родителям. — Какая же ты неблагодарная дрянь! — послышался хлёсткий удар по лицу, который звоном отразился у меня в ушах. Брат молчал, бездумным взглядом уставившись в пол. Ему было больно чувствовать то, как с ним обращалась мать, но более — смотреть на мои слёзы. — Мама, пожалуйста, не надо! — её руки с силой схватили мои волосы, и я в панике вскрикнула, с мольбой смотря на самого родного человека на свете. Слёзы потекли градом, глаза в страхе зажмурились, когда пришло осознание того, что сама могу получить тяжёлый удар по голове, но лишь почувствовала, как чьи-то руки тянут меня назад, крепко прижимая к себе. — Чёрт возьми, отпусти её, она не виновата здесь, — голос Никиты был похож на рык зверя, и паника внутри сердца подскочила до предела. — Не поступай с ней так, как поступила со мной. Ты можешь сколько угодно бить и кричать на меня, но Марину не тронь. — Ты смеешь мне перечить?! — сейчас я не узнавала собственную мать, которая превратилась в… Ребёнка, слово которого пресекли. Она была в истеричной ярости, привыкшая, что каждый здесь, в этом доме и на работе, бесприкословно подчиняются ей, но мы с братом оказались не теми, кем можно управлять. Я лишь почувствовала, как Никита не смог меня удержать, а мать рванула меня за волосы и кинула прямиком в стеллаж, об который я сильно ударилась виском. И дрожащие руки брата, что сейчас сжимали меня в объятиях и гладили по спине, пытались успокоить собственную истерику. Я кричала, рыдала и спрашивала: почему? Что мы такого сделали тому, кто породил нас?       — Это давно в прошлом, забудь, — Ник помотал головой, снова вздохнув.       С того момента прошло всего три года, но боль и воспоминания всё ещё яркие. И резали мысли словно расстроенное пианино, стучали, пугали, заставляли хрупкое тело дрожать от страха. От того, что скоро приедет отец и всё окажется ещё хуже. В голове снова застучало, потому что там всё снова превратились в кавардак, стоило лишь только вспомнить. Я всё ещё слышу тот остервенелый крик, красные глаза, рот, искривившийся в злобе. Мы были такими чужими, и единственное, что нас всех здесь объединяло — кровь. Одно ДНК. И ещё больший страх сидел издавна — я боялась проявления родительских генов.       — Ну кто там ещё, — брат зарычал, отпуская меня с кровати. Вибрация была такой громкой, что, казалось, треснет голова. И номер ещё незнакомый…       — Слушаю.       — Я думал, ты спишь.       Чёрт бы тебя побрал.       — Так нехрен мне звонить, если вас посетила такая мысль.       — Прости, Мари, было слишком поздно.       Сукин сын, ты ещё и пьян.       — М, я тут случайно оказался около твоего дома. Прогуливаюсь, ненадолго от друга сбежал. Туса слишком громкая, вот захотелось немного освежиться.       — Я-то тут причём?       — Пошли, погуляем.       — Вы сейчас серьёзно?       — Почему нет?       Самый, сука, натуральный нахал. Я украдкой глянула на разозлённого брата и раздражённо выдохнула. Ноги сами поднесли тело к окну, а глаза вперились в темноту, чтобы понять, что это не розыгрыш. Но вот он, качаясь, машет мне рукой. Твою мать, лучше бы ты пошутил.       — Вижу тебя, Мари. Так что… Давай, что ты как маленькая. Не съем же я тебя.       — С трудом верится. Ждите.       Палец машинально нажал на кнопку сброса, и только потом, совсем чуть-чуть, я засомневалась и спрашивала себя: вот зачем? В глазах Ника стоял тот же вопрос. Интерес к этому преподавателишке у меня и вправду больной.       — И куда ты?       — Я не на долго. Сможешь подождать?       Он выдохнул, и захихикал. Как-то ревностно, что немного пугало. Я немного отшатнулась и потянулась к пальто. Тому самому, что было пропитано духами Евгения Сергеевича. И брат это подметил.       — Я же сказал, что влюбилась.       — Да ты дурак, что ли? Это мой препод. Мамка отвалила ему бабок, чтобы со мной матешей занимался.       — И этот человек, что занимается с тобой матешей, припёрся к тебе ночью? Сама понимаешь, что говоришь?       — Я вроде пока из ума не выжила. Да ладно тебе, всё нормально. Мне как раз нужно было с ним переговорить.       — О матеше?       — Почти.       Брат, ничего не ответив, обиженно покинул мою комнату. Такое бывало, да. Но сейчас его вполне себе можно было понять: он просто волнуется. Такое со мной случалось впервые, никто до этого ещё не приходил ночью, не звонил, чтобы позвать погулять. Я же домашняя, общаюсь только в пределах школы. И просаждаю свою молодость, сидя в учебниках.       На улице чертовски холодало. Контраст между днём и ночью был высоким, отчего тело чуточку ломало. Перепады погоды сказывались на мне, как на старушке. Это даже забавляло. Математик стоял, оперевшись спиной на ворота и жевал зубочистку, с такой довольной мордой, будто осуществил мечту всей своей жизни.       — Откуда у вас мой номер?       — Я думал, ты умнее, — тут же оскалился Евгений, разворачиваясь ко мне всем телом. Он всё также ухмылялся и думал, как подерзить мне всё в той же своей манере. И находил для этого весьма забавные для себя способы, чтобы повеселиться. — Покурим?       Мне ничего не нашлось ответить ему. Сейчас, пьяный, учитель был больше похож на пацана-малолетку, который в первый раз нажрался и готов был идти на безрассудные вещи. Но почему-то совсем не был весел. Будто что-то изо дня в день его угнетало, и даже алкоголь не способен вывести эту дрянь. В который раз, я с охотой затягивалась, не решаясь нарушить так мною любимую тишину. Но разрушил её вовсе не Евгений.       — Твою мать, Жентос, какого хуя ты тут оказался?