Черты твоего лица
11 марта 2017 г., 22:32
Лёгкий майский ветерок, деликатно колышущий тонкую занавеску, проникал сквозь прикрытое ею окно и приносил вместе с собой в комнату тонкий аромат весны и возрождающейся жизни.
Ведь весна — это всегда начало нового, обновление старого и продолжение лучшего. Верно?
Люди, нуждающиеся в ударной дозе позитива или просто находящиеся на высоком эмоциональном подъёме, как Мирон в данную минуту, думают примерно так.
Собирать вещи было отнюдь не любимым занятием Фёдорова, но сегодня он особенно прилежно собирал скудное наполнение дорожной сумки.
— Может, хотя бы со своими вещами поможешь? — Голубые глаза с ласковым недовольством скользят по мужчине, сидящем на диване.
Предложение Хинтера провести первые майские дни за чертой города Мирон принимает со сдавленным смешком, но не может не согласиться. Слишком хочется вдохнуть эту весну полностью, сменить обстановку душного города и почувствовать то самое «обновление».
Фёдоров на мгновение хмурит брови, припоминая, что он мог забыть и, не находя подобных вещей в памяти, застёгивает сумку, испытующе смотря на Диму, которому, кажется, доставляет удовольствие наблюдать за жидом.
Как там говорится? Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как сосредоточенно работает Мирон Фёдоров.
Первый вопрос Бамберг тактично послал к чёрту, попросту проигнорировав его, будучи полностью уверенным в том, что Мирон и так поймёт, что собраться ему справиться не составит большого труда, а по сему Хинтер лишь прищурил взгляд и скользнул взглядом по фёдоровской спине.
Весна отчётливо чувствовалась в воздухе, кружа и дурманя голову, и ненароком создавалось впечатление, что на Бамберга она действовала как на кота.
Своё такое поведение Дима мог объяснить тем, что всё чаще стал зажимать Мирона в углах квартиры да и не только квартиры. Невыносимо хотелось прикоснуться к точёному подбородку, скользнуть ладонью по бедру, огладить, несильно сжать тощую задницу, тем самым притянуть жида ближе и…
И из сладких мечтаний его выдёргивает негромкое покашливание, явный жест привлечения внимания, что заставил Бамберга поднять глаза на стоявшего рядом Мирона.
— Дорогааая, не злись, — Нарочно издевательски тянет Бамберг, поднимаясь с дивана и попутно хватая уже собранную сумку.
— Я снял дом в сорока километрах от черты города, так что мы наконец-то сможем отдохнуть… Тишина… Я так давно этого ждал, — Дима накидывает на плечи ветровку и выходит в открытую дверь.
Всё время, пока машина плавно выезжает на трассу и везёт мужчин к пункту назначения, Мирон умиротворённо смотрит в окно и слегка жмурится от яркого солнца, мелькающего сквозь ветви деревьев и бьющего прям в глаза.
Он изредка с детской счастливой улыбкой смотрит на Диму и, когда они покидают салон такси и поднимаются по крыльцу двухэтажного дома, вдыхает влажный свежий воздух, чувствуя отголоски цветочного аромата. И ему впервые за долгое время хочется дышать, чувствовать что-то большее, чем просто угнетающее существование и с наивным восхищением осматривать взглядом новое место.
Там, в саду, благоухает черёмуха, а её светлые цветки, будто непорочные дети белого яркого света, раскрываются на солнце и дарят миру свой сладкий аромат.
От дома пахнет деревом и таким домашним, мягким теплом, что не остаётся никаких сомнений, что это лучшее место для релаксации и восстановления, наслаждения тишиной.
— Черёмуха душистая, с весною расцвела…- Мечтательно тянет Мирон, заходя вглубь дома и оставляя вещи около одной из комнат.
— Был бы я поэтом, тебе бы пришлось терпеть моё лирическое настроение все выходные, — он мягко улыбается и утыкается подошедшему мужчине носом в висок. Руки скользят вверх, от бёдер, к талии, притягивая Фёдорова ближе.
— Знаешь, Миро, мне пришла в голову гениальная мысль, — Лукавая улыбка, хитрый прищур и тихое, обжигающее ушную раковину дыхание вызвавшее табун мурашек в теле Фёдорова, гласило,
— Хочу нарисовать тебя абсолютно голым… Как ты на это смотришь? — Бамберг прижался губами к мироновскому виску, чувствуя как пульсирует под кожей венка и невольно растягивает губы в улыбке.
Он отстраняется как-то поспешно, отходит в сторону и не сказав ни слова спускается на первый этаж, пропадая из виду.
Что-то внутри него щебетало точно так же как и птицы за окном. Впервые за долгий период времени им предоставилась возможность отдохнуть, от которой Дима не собирался отказываться.
Привезённые заранее вещи хранились в кладовой, включая все художественные принадлежности, что Бамберг трепетно хранил и лелеял.
Нервно сглатывая, Мирон настораживается и ловит лукавый настрой мужчины. Предложение звучало более чем странным, хотя, если вспомнить всё происходящее между ними за последнее время, гармонично вписывалось в этот водоворот, куда их затягивало. Причём затягивало вдвоём.
Не одного Фёдорова, который на пьяную голову начал строить непонятые теории, не Бамберга, который резво подхватил её и начал жестоко опровергать. А их двоих. Разом. Мирон садится на кровать по-турецки и хмурит брови, кидая немного строгий взгляд на вошедшего с художественными принадлежностями Диму.
Он чувствует, что между ними давно уже нечто большее, чем просто поцелуи и хозяйское блуждание рук Хинтера по худому телу Фёдорова. Это уже не выглядит так, будто друзья вечером просто решили проверить свою ориентацию, а на утро посмеялись и забыли. Точнее, посмеяться — посмеялись, а забыть — нет. Тут сложнее, нужно время и мастерство, которым они то ли не обладают, то ли не ищут возможности применить.
— Только давай обойдём клише о том, что все натурщицы спят со своими художниками, — Мирон хмыкает и тянет футболку вверх, оголяя торс и представляя Бамбергу худое тело с проступающими рёбрами и с тёмными рисунками немногочисленных татуировок.
Дима лишь усмехается на слова Фёдорова, ставя мольберт напротив большой кровати рядом с панорамным окном, в которое буквально вливалось тёплое майское солнце, а ветер в свою очередь тихо колыхал белую и тонкую ткань тюля.
— Ну если ты настаиваешь, — двусмысленно отзывается Бамберг, мельком бросая на жида взгляд и убедившись, что тот и вправду начал раздеваться с большим энтузиазмом принялся выкладывать тюбики с красками, коих было до ужаса много.
— Только постарайся смотреть мне прямо в глаза, я хочу запечатлеть их, — Странное желание исходило откуда-то изнутри и буквально подталкивало Бамберга сказать это.
Бежевые простыни ложатся поверх бледного тела, тем самым играя на контрастах, давая Дмитрию возможность найти наиболее удобный ракурс и незамедлительно приступить.
Свежий весенний воздух заставлял кровь в жилах кипеть и бурлить, подстрекая на что-то необдуманное и взбалмошное.
Плавные контуры и перекаты медленно, но верно превращались в то, что видел своими глазами сам Бамберг. Мирон был вселенной этой картины, тем, что невольно приковывало взгляд.
— Глаза в глаза, Миро, — Чуть тише повторил Хинтер, когда заметил как Фёдоров посмотрел куда-то в сторону.
— Как скажешь, — Он возвращает отвлёкшийся на происходящее за окном взгляд и, видя пронзительные глаза Бамберга, снова сглатывает.
В какой-то момент ему хочется остановить это, закутаться в простынь и, посмеявшись на пару с другом, оставить эту идею с картиной. Всё-таки не каждый день приходится раздеваться перед мужчиной, тем более для того, чтобы он тебя запечатлел на холсте подобным образом.
Воздух становится каким-то слишком электрическим для этой сладкой весны, будто вот-вот ясное небо заволокут тучи, которые разрежет всполох яркой молнии. Но метеорология никак не влияла на ток, возникший бегущей дорожкой от карих до голубых глаз и обратно.
Сейчас происходило тоже самое что тогда, в Питерской квартире, когда Дима первый раз попросил нарисовать Мирона, а тот снова был слишком любопытным натурщиком и хорошим другом, чтобы отказаться. Только в этот раз всё серьёзнее, в этот раз не только обстановка другая. Люди, их чувства — другие. Они изменились.
Фёдорову не хочется больше так сильно замыкаться в себе, хотя на данный момент его прошлой скромности бы не помешало, а Бамберга всё более чем устраивает, не то что раньше. С Мироном сейчас легче, Дима ищет к нему новые подходы и с каждым разом открывает его всё больше, а тот и не думает запирать только что отпертые двери. Ему всё ещё любопытно, но уже не так страшно. Хотя насчёт последнего ещё можно поспорить.
— Как я справился с задачей? — Чувствуя сухость в горле, спрашивает Мирон и немного расслабляется, когда видит, что мужчина кладёт кисть и оценивающе смотрит на полотно.
Дима тихо выдыхает, скользя взглядом по свежему полотну и по краске, что в некоторых местах ещё не высохла и была более насыщенной, нежели та, что была нанесена ранее. Лежащий в простынях Мирон смотрел на него с полотна, из-под полуприкрытых глаз так, будто знал то, что было недоступно Бамбергу. В его взгляде Хинтер улавливал что-то неуловимое, что-то, что вечно ускользало в самый последний момент, когда вот-вот он мог понять, что же скрывается за этими бездонными омутами.
Мягкие черты лица, орлиный нос, выпирающая ключица и оголённое бедро — всё это бросалось в глаза и въедалось в память.
Лишь спустя пару долгих секунд до его сознания доходит голос Мирона, что явно призывал его вернуться из мыслей на землю.
— Потрясающе справился, Миро… — Он улыбается однобоко, опуская взгляд на пол, под ноги и в какой-то момент понимает, что всё это выглядит слишком провокационно, подстрекая его думать совсем не в том направлении.
Вытерев руки об тряпку, Бамберг вновь кидает на картину короткий взгляд, сглатывает и поспешно отворачивается.
— Ну, думаю надо отметить хорошее начало нашего отпуска. Мы на долго его запомним…
Дима усмехается, устало потирает виски, скользит взглядом по пыльному шкафу и медленно тянет ручку дверцы на себя. Та, нещадно скрипит, разнося звук по всей квартире, что мгновенно отдался от стен обратно. Одинокая вешалка висела за дверцами, а в углу, стоял небольшой свёрток, что как позже выяснилось, оказался той самой картиной. На ней был изображён всё тот же Мирон, с его блядским призывающим взглядом.
В горле встал ком и Бамбергу понадобилось пара минут, дабы суметь здраво оценивать всю обстановку. Его Миро смотрел с трепетом и с той неизведанной глубиной в глазах, что будоражила сознание Хинтера, заставляя утопать в накатывающей грусти.
