Тот май
19 марта 2017 г., 07:35
— Ещё немного, и я вообще ничего помнить об этом отпуске не буду, — тянет Мирон, перегибаясь через край кровати и соприкасая только что опустошённый стакан с полом.
Он всё ещё сидит, закутавшись в простыни, и о чём-то разговаривает с Бамбергом, то и дело теряя суть их беседы и отвлекаясь на его голос. Низкий, хрипловатый от сигарет, но каждый раз светящийся добром и лаской во время обращения к Мирону.
Это почти незаметно, лишь вкрадчиво мелькает между строк, но привлекает внимание Фёдорова, которому нравится такое трепетное отношение Димы к себе. Кажется, они оба уже достаточно выпили для того, чтобы отметить начало этого чудесного мая, вызывавшего в душе Мирона настолько расслабленное настроение, что он отвлекается абсолютно от всего. Из последних сил безупречно данные ими концерты, кипящая жизнь после них, в которой не было времени на отдых, выдвижение и зачатки опровержения изречённой теории — всё это отходило на второй план, освобождая место для наслаждения опьяняющим ощущением свободы. Правда, насчёт теории ещё можно было поспорить.
Фёдоров улыбается в ответ на брошенную Димой шутку и закусывает губу, смотря в глаза мужчины слишком решительным взглядом, подкреплённым спиртным.
Весь этот отпуск, желание Хинтера запечатлеть его нагим на картине и тот самый электрический ток между ними дразнят Фёдорова, знающего, что в душе Бамберга сейчас колышутся не менее волнительные и фривольные чувства.
Мирон тянется к уже ставшим до неприличия знакомыми губам и всё ещё считает, что это «не пидорство».
Даже чувствуя начавший затягиваться поцелуй и перебираясь к Диме на колени, он продолжает думать о том, что это нормально, и отвечать на ласку.
«Не пидорство» вновь мелькает в туманном сознании Мирона, когда он чувствует, как простынь скользит вниз, а сильные руки блуждают по оголившейся пояснице и спускаются ниже.
«Не пидорство» машет Фёдорову рукой и подтверждает, что его теория — хуйня, но он лишь откровеннее прогибается от сжимающей его ягодицу ладони и вновь целует, думая, что всё-таки это ещё «не пидорство».
Мокрые поцелуи в район шеи, ключицы. Медленно скользящие руки вдоль бедер, плавно переходящие на поясницу и сжимающие ягодицы. Прерывистое и сбитое дыхание Фёдорова лишь распаляли необъяснимую тягу к этому худощавому телу, к телу его Миро, к телу, что податливо отзывалось на каждое прикосновение и каждый поцелуй, телу, что стремилось приблизиться максимально близко, телу, что буквально просило, чтобы его взяли.
Опрокинув жида на кровать, Дима нависает сверху, чувствуя как в воздухе смешивается запах весны и секса, он незамедлительно прижимается своими губами к губам лежащего под ним, плавно скользя рукой вниз и проходясь тыльной стороной ладони по внутренней части бедра и одними губами просит Фёдорова закинуть ногу на собственное плечо. Тот послушно выполняет просьбу, вызывая у Бамберга непонятный и необузданный прилив нежных чувств.
Алкоголь в крови играл злую шутку, заставляя делать всё то, о чём они думали в тайне от себя, заставляя прикоснуться и перейти за грань дозволенного.
Запретный плод сладок и Дима понял это как только впервые поцеловал Мирона во время его непонятной и взбалмошной теории, которая уже давным-давно полетела к черту, к слову туда полетела и одежда Бамберга, теперь между ними было лишь расстояние в пару сантиметров, горячее дыхание и рваные поцелуи, кружащие голову по круче всякого алкоголя.
Под пьянящей сознание пеленой всё происходящее казалось игрой, но даже в таком состоянии невозможно было не ощутить её нешуточный размах.
Фёдоров прижимался к оголённому телу Бамберга и мазал губами по его губам, не давая тому вовлечь его в более глубокий поцелуй. Ему всё ещё нравилось дразнить Диму редкими прикосновениями языка и с хитрой улыбкой тянуть зубами чужую-родную губу, получая в ответ тихое шипение и новую порцию электрического тока глаза в глаза.
Только вот непокорность Мирона с каждым новым прикосновением Хинтера плавилась, как и он сам, в слабых попытках вывернуться из его рук. Хотелось большего, хотелось окунуться в этот омут с головой и не думать о последствиях, чувствуя лишь пылкие поцелуи на своих ключицах и упирающийся в бедро Димин стояк. Хотя Фёдоров бедром ограничиваться не хотел, так как скручивающаяся внизу живота приятная боль томила его и заставляла прижимать мужчину ближе к себе, тихим шёпотом прося о большем и закрепляя сказанное ещё более жарким поцелуем.
Всё, что происходило сейчас, не поддавалось никакому конструктивному объяснению, кроме того что в сознании братьев по разуму вновь плескался один и тот же коктейль чувств и желания, которое уже не представлялось возможным скрыть. Да и скрывать его не очень то и хотелось.
— Дим, глубже…прошу, — с сипящим поскуливанием проговорил Мирон и с подрагиванием ресниц прикрыл глаза, утопая в объятиях простыни и чувствуя прохладные прикосновения шершавых пальцев к нежной коже.
Тот тембр голоса, с которым Мирон просил взять его глубже, эхом отдавался в ушах, дурманя его рассудок и заставляя откинуть в сторону ошмётки никчёмных теперь уже сомнений. Ладонь ложиться на впалый живот, скользит к талии и притягивает жида ближе, входя до упора и вырывая из лежащего под ним тела сдавленный и блаженный выдох.
Казалось, что слаще быть не может. Тугой узел внизу живота приятно скручивался, а теснота Мироновской задницы заставляла его входить глубже, до упора, каждый раз ловя собственными губами тихие постанывания жида.
Накрыв собственной ладонью мироновский член, Дима провёл пару раз по всей длине, обводя большим пальцем сочащуюся смазкой головку и с упоением словил слухом судорожный выдох и точно такой же вздох.
От осознания того, чем они сейчас занимаются Бамберг готов был дать себе затрещину, но прекратить, а тем более уйти от просящего Мирона он просто не мог. Тому было достаточно попросить и Дима бы пошёл за ним по пятам.
Прижимаясь губами к разгорячённому телу, Бамберг с неким азартом оставлял на бледной коже отметины, что хаотично раскидал по плечам и ключице.
Шлепки плоти о плоть, тяжёлое дыхание и непрекращающееся поток нахлынувшего возбуждения.
Хрипловатое, — Посмотри на меня… — прилетело куда-то в фёдоровский висок, когда Дима неожиданно резко нагнулся и вошёл под другим углом.
Чувствуя как чужие руки скользнули по плечам, а затем притянули за шею, Дима не мог подавить необъяснимое желание видеть эти глаза и наблюдать за тем, как жид смущённо отводит взгляд, кусая уже искусанные в кровь губы.
Всё происходило слишком непривычно, слишком маняще, слишком страстно.
Для Фёдорова сейчас всё было «слишком», в котором ему хотелось увязнуть едва ли не насовсем.
Резкие толчки внутри отдавались ноющей и приятной болью одновременно, смешивая всхлипы с рваными стонами, то и дело срывавшимися с искусанных губ. На лице Мирона отражалось сразу несколько чувств, несколько фаз удовольствия и напряжения, которые выражались в судорожно сводимых бровях, лёгком трепыхании ресниц и раскрасневшихся щеках.
Он немного испуганно посмотрел в глаза Хинтера, всё ещё до конца не смирившись с происходящим, и тот немного замедлился, видя застывшие в глазах Мирона слёзы, смущение и пробивающиеся искорки похоти.
Фёдорову было больно, не могло не быть, и они оба это понимали, а необузданное желание и температура разгорячённых тел отодвигали всё остальное на задний план. И уже в следующую секунду Мирон снова выстанывал Диме в губы просьбы о продолжении, нетерпеливо толкаясь во вновь сжавшую его плоть руку и чувствуя её до исступления крепкую хватку, от которой хотелось выть, извиваться и, как следствие, ощущать ещё более резкое проникновение до самых чувствительных точек.
Сиплое «Дима» в губы мужчины ласкало его слух, а сам Фёдоров не переставал прогибаться от особенно сильных толчков и приближать крепкое тело к себе, проводя руками по мышцам спины и шеи, но в какой-то момент отпустил их, сжимая простынь в кулаках.
— Дим, пожалуйста…- дрожаще прохныкал Мирон, извиваясь под сильным телом и чувствуя, как руки Хинтера пытаются его сдерживать, и умоляюще посмотрел на него, откидывая голову на подушку и поскуливая от томления изнывающей плоти.
Открывшийся вид заставил Бамберга едва ли подавить утробный рык. Слишком пошло, слишком горячо, слишком… всё было слишком и Мирон предстающий перед ним в этой просящей позе был эпицентром всего это «слишком».
Дима выполняет просьбу Фёдорова, обхватывая его изнывающий, стоящий колом член и принимаясь надрачивать в такт своих толчков.
Рваное дыхание жида, стоны и эти глаза, что смотрели на него сквозь полуприкрытые веки, сквозь ряд пышных ресниц, всё это в купе подталкивало Диму увеличивать резкость своих толчков. И когда хриплый, но громкий стон слетел с Фёдоровских губ, Бамберг ощутил как сфинктер плотным кольцом сжал его собственный член, а в следующее мгновение Мирон кончил, пачкая белёсой спермой собственный живот. Диме понадобилось ещё несколько глубоких толчков дабы последовать за жидом и кончить не выходя из обмякшего и податливого тела.
Руки от чего-то пробивала мелкая дрожь, а на душе вновь стало паршиво. Пыльная квартира хранила в себе слишком много болезненных воспоминаний, что резали не хуже ножа, заставляя вновь переживать каждый фрагмент их бытия. Каждая частичка колола острой иголкой прямо в сердце, заставляя стискивать зубы и отводить взгляд в сторону, в попытках убежать от себя. Но Дима прекрасно знал, что от себя не убежишь, а воспоминания, что значили для него слишком много — не забудешь даже при самом сильном желании.
Солнце за окном медленно двигалось за горизонт, скрываясь за стоящими в округе многоэтажками.
