Памятные Квинквартии

      Тяжелые воды Стикса давили на веки, не позволяя открыть глаза. Мысли путались. Тело горело, голову саднило тупой неотступающей болью.       Приглушенный, мрачный шепот десятком разъяренных змей шипел в ушах.       Эмма не могла зацепиться ни за одно слово — кто-то говорил по-гречески. И этот кто-то был недоволен.       Чем она разгневала богов? Или это души усопших ее порицают?       Эмма не раз клялась трезубцем Плутона, но и подумать не могла, что здесь, в царстве мертвых, её наказанием будет не видеть, что лишь темнота и ставшие слишком резкими звуки будут отныне ее вечными спутниками.       Эмма лежала неподвижно, скованная болью и бессильной яростью. Она не знала, сколько времени прошло со дня ее смерти, со дня ее боя с Круэллой. Возможно, несколько часов или дней. Возможно, уже майские календы. Быть может, флейтщицы уже готовятся к малым июньским Квинквартиям?       — Эмилия? Эмилия? — тревожный мужской голос звал ее откуда-то издалека. Эмма внутренне подобралась, стараясь вспомнить, кому этот голос принадлежит, но это знание упорно ускользало.       А затем исчезла и боль, и голоса, и неразличимый шепот — всё растворилось во мраке.Время для Эммы вновь исчезло. Лишь нескончаемые воспоминания о последнем бое мелькали в голове. Они заполняли собой каждый уголок памяти, вытесняя те немногие светлые моменты, что были в жизни Эммы.       Эмма была вынуждена вновь и вновь проживать эти минуты, и лишь после сотого, наверное, повторения она поняла причину — она не могла обрести покой, поскольку разум отчаянно пытался найти ошибочный ход в той смертоносной игре, которую они вели с Круэллой.       Солнце безжалостно палило. Замерев в зените, оно плавило кожу, металл и хрустящую под ногами изумрудную крошку. Весенний воздух был непривычно жарким, словно март взял взаймы у июля день ошпаривающего зноя. Зрители на трибунах, скинув плащи, оживленно гудели: впервые они наблюдали бой между женщинами гладиаторами, и, судя по причмокиванию, ободряющим окликам и вульгарным шуткам, новое зрелище пришлось разномастной толпе по душе.       Смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, Эмма ускорила темп бега, попутно отмечая, что их с Круэллой тактика изматывающей погони по периметру арены скоро надоест публике. А этого Эмма допустить не могла. Она желала, чтобы зрители упивались ее победой, чтобы разделили с ней полноту мести, чтобы они обрекли Круэллу на смерть, чтобы они посчитали ее противницу недостойной воительницей — отбросом, позорящим честь Рима, его женщин и его войска.       Резко остановившись, Эмма развернулась. Не ожидавшая этого маневра Круэлла едва не повалилась наземь, но покачнувшись, всё же устояла на ногах. Эмма воспользовалась этим моментом, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние и выбить щит Круэллы. Блеснув на солнце, металлический предмет упал в десяти шагах от Эммы.       Приземлившись после прыжка, Эмма предприняла еще одну атаку — ее меч полоснул предплечье Круэллы. Та простонала и выкрикнула невнятное проклятие в адрес Минервы.        Зрители стали аплодировать. Со всех сторон посыпались оскорбления в адрес Круэллы. Ее цвет волос — вернее манера их окрашивать — давно был предметом насмешек среди горожан. Вероятно, эта кошмарная женщина надеялась ввести новую моду, но вместо этого римские красавицы прозвали ее облезлой собакой.       Что ж, Эмма намеревалась сделать из нее мертвую собаку.       Эмма на миг раньше положенного позволила себе стать победительницей. Она подняла глаза на трибуну, на пустовавшее ложе императора, на ряд разодетых патрициев, пока, наконец, не встретила взгляд Киллиана. В его глазах плескалось предвкушение победы. Её, Эммы, победы.       Эмма оскалилась — то ли ему, то ли себе, то ли Круэлле. Но в следующее мгновение она оказалась поваленной на жесткую впивающуюся в оголенную кожу спины крошку. Эмма успела лишь поднять руку и поднести меч, когда ощутила у шеи леденящий металл.       Теперь в глазах Круэллы читалось ликование, словно сама Виктория водрузила ей на растрепавшиеся бело-черные пряди лавровый венок.Отбросив щит, Эмма освободившейся рукой схватила сжимающую оружие руку Круэллы. Та зарычала от злости — победа ускользала.       Зрители в амфитеатре притихли. Воспользовавшись непредвиденной паузой в оскорблениях и подбадриваниях, гуле толпы и аплодисментах, Эмма с силой ударила коленом по позвоночнику Круэллы и следующим движением подмяла противницу под себя.       Секунды текли, и Эмма позволяла им убегать. В странной тишине амфитеатра, казалось, остались лишь они с Круэллой, и она больше не хотела дожидаться, когда публика оживится и вынесет вердикт. Сейчас, когда единственным оружием Круэллы осталась ненависть– ведь рука с мечом была надежно взята в тиски левой руки Эммы — исход боя был ясен.       В этот миг глаза Круэллы в изумлении расширились, она оскалилась и с нечеловеческой силой оттолкнула Эмму, но в момент замаха, ее тело вдруг обмякло, лезвие чиркнуло по её руке, и противница рухнула на свой меч.       Пала жертвой собственного оружия. В прямом и переносном смысле.       Эмма уловила сумасшедший смех Киллиана, а затем всё вокруг стало терять очертания. Звуки стали тише. Толпа, оживившаяся после смерти Круэллы и приготовившаяся искупать победительницу в овациях, сливалась в оглушающую воронку.       Последней мыслью Эммы — как она тогда подумала, перед смертью — был вопрос, как на ее мече оказался яд?       В следующий раз, когда Эмма попыталась открыть глаза, ее попытка увенчалась успехом. Но она вовсе не ожидала увидеть роскошную залу и суетящихся вокруг ее ложа слуг и рабов. Это не был дом Августа. Это точно не был дом Аврелиев. Моргнув несколько раз, Эмма разглядела лицо одной из рабынь.       Акта.       Это имя непроизвольно выплыло в памяти.       Киллиан.       Она в доме Киллиана?       Почему?       Греческий язык на сей раз звучал отчетливее, и недовольство, которое Эмма раньше приняла за гнев богов, исходило от рабыни Акты.       Иронично.       Но чем же ей так не угодила Эмма, что служанка, лишенная даже права на мысль, позволила себе гнев?       Однако суета вокруг стала еще более оживленной, когда другие слуги заметили, что Эмма очнулась.       Все еще не чувствуя ничего, кроме боли, Эмма вперила взгляд в потолок. Кто подверг себя такому риску и отравил лезвие ее меча? Пугающая догадка вцепилась в мозг Эммы, заглушив собою прочую боль: внезапная тишина в амфитеатре во время поединка; отравленный меч; Венанций, настоявший на том, чтобы лично подготовить ее оружие к бою…       Эмма запретила себе думать о том, что кто-то из приближенных Круэллы узнал об этом.       Она запретила себе мысль, что публика, ошеломленная убийством ланисты, на несколько минут позабыла об их с Круэллой поединке.       Эмма запретила себе думать, что больше никогда не увидит Венанция.       Они не были любовниками, но ему, единственному другу, что был рядом с ней в год после смерти сестры, она обязана большей частью — если не всеми — своих успехов в сражениях…       — Эмилия!       Эмма сглотнула ком в горле, облизала пересохшие губы и, встретив полный заботы взгляд Киллиана, сипло поправила:       — Эмма. Эмилии больше нет.       Она вновь прикрыла глаза, не желая видеть залегшие под глазами Киллиана тени, не желая читать в них вину, не желая видеть всё то, чего в них не должно быть.       Ее самой здесь быть не должно.       Ни в этом доме, ни в этом мире.       Прохладные пальцы провели по щеке, а затем несколько капель воды скользнуло по губам. Эмма чуть приоткрыла рот, инстинктивно позволяя себе получить влагу. Чтобы выжить.       Хотя она не до конца понимала, зачем теперь ей жизнь.