Крыжовник с планеты Мин

Мэри молчала несколько секунд, а потом просто развернулась и прошла мимо, ровная и ледяная, и свернула на кухню. Через полминуты она вернулась, держа на руках Летти. Скрежет железных ножек о пол наконец-то прекратился, но вместо этого включился возмущенный вой – пока на минимальной громкости, но опыт подсказывал, что максимума он достигнет очень скоро. Зачинщица, выпятив губу, мстительно вцепилась няньке в челку, но Мэри выглядела невозмутимо. Поравнявшись с Лазуркой и Агентом, которые так и не шелохнулись, она скользнула по ним взглядом и остановилась на Агенте. Равнодушный взгляд совершенно точно принадлежал машине, а не человеку. Лазурка попятилась, чувствуя, как инстинкт требует драпать со всех ног. – Проспер. – Мэри наклонилась так низко, что Агент наверняка мог ощутить ее дыхание, и, выждав еще пару секунд, безразлично произнесла: – Не делай так больше. Лазурка скосила глаза. Агент сглотнул, но не отступил. А Мэри, выпрямившись, осторожно перехватила руку Летти – Летти все еще старательно оттягивала ей челку – и уже нормальным своим голосом сказала: – Так не надо, милая. Идем играть. Мистер Заяц ждет тебя и скучает. *** – Вот такая вот жизнь, Ричи, – подытожил Штуц, допивая остатки пива и с шумом опуская на стол кружку с пузырьками пены на дне. Кружка была уже третья. – Надо крутиться, конечно, надо… Эт вот с делами легко – того послал, того припугнул, тому приплатил, а дети… Совсем не то поле, а? – Ну ты ввязался тоже – пять штук хопом, – Ричард досадливо почесал подбородок. Свое пиво он допил минуту назад и понимал, что пора закругляться и с ним, и с соседом, и вообще – что вот он вдали от дома шатается, как будто его выселили? Перед собственным сопляком спасовал! Потратив полчаса, втолковывая непутевому папаше прописные истины, Ричард подлечил собственный боевой дух и намеревался вернуться домой и как ни в чем не бывало потребовать обед. А лучше – приготовить лично. Прямо там, на кухне, где расселась эта транспортная братия, потому что плита – его, мясо в морозилке – его, стол – тоже его, лично двадцать лет назад сколотил. – Да мне как-то… Что два, что три, что… – Штуц развел руками. – И мелкие-то ладно, орут только много, а так я их почти и не вижу, с ними то Реза, то Мэрька наша. А старшие, конечно… – Но полчаса науськивания на твердость и трудотерапию даром не прошли: позволив себе печальный вздох, Штуц взбодрился и решительно протянул Ричарду руку. – Но ты – прям мужик, Ричи. Сразу видно, что своих вырастил. И правда твоя, пойду-ка поливалки вырублю. Как ты там сказал? “Дела больше – дури меньше”? Пусть-ка повеселятся, красавцы, а то привыкли, что еда из воздуха берется… И ты не кисни, сосед. Старший твой, вот посмотришь, мозг отрастит еще и прилетит спасибо сказать! – Посмотрю, – хмыкнул Ричард, пожимая руку. Не то чтоб он, конечно, к соседу оттаял, но жалко ж мужика – хозяйство держит, а дома бардачье. Тьфу. – Ладно, пора мне. Заказ еще одним транспортерам отдать надо… – Это каким? – оживился Штуц. – А то у меня тут завтра одна поставка готова будет, а отправить пока не с кем. – Да там прилетели одни, – неохотно ответил Ричард, поднимаясь. Конкуренция вмиг развела сузившуюся, казалось, пропасть между соседями. – Но корабль мелкий, грузовой отсек ерундовый… И улетать они сегодня собираются. – А мне много и не надо, – обрадовался Штуц, и Ричард скис еще сильнее. – Ты прям как счастливая монета, сосед, хорошо, что встретил тебя, посмотрю щас, что там в космопорте… “Пока ты посмотришь, я уже выловлю их капитана в своем доме”, – с мрачным удовольствием подумал Ричард, расплачиваясь за пиво, и бодрым шагом направился на выход. Спортивный азарт требовал и на бег перейти, но после трех кружек пива некоторые органы протестовали. Ничего, и так успеет. Из флаера позвонит. *** Петухов, показалось, звонку удивился, но доставку обсудить согласился: Аркадия хорошо ложилась в маршрут. Ричард слышал, как это подтвердил тамошний навигатор. Таким снисходительным тоном, словно одолжение кому-то делал. Еще один позер, как все дружки Теодора. За несколько минут полета Ричард не только не растерял запал, но и удвоил, в красках напредставляв, как он и этим интервентам нос утрет, и соседа с заказом опередит – не все тому шиковать! Припарковав фырчащий от жары флаер – систему охлаждения, значит, надо подкрутить, халтурит, – Ричард широкими шагами направился к террасе. Сапоги скинул на верхней ступеньке лестницы – и там же застыл и сморщился, когда его сквозь несколько слоев стен окатило зычным многоголосым хохотом. Весело им там, тьфу ты… Судя по раскатам, которые грохотали изнутри, “их” стало еще больше. Видимо, подтянулась та девчонка с пирожными. – ...и вот так постоянно! – хлынул возмущенный девчачий голос из-за двери. – Язва ты, Дэнька, с твоим чувством юмора! – Это не чувство юмора, – ответил навигатор. – Это процессор заедает. От переизбытка человеческой логики. Ричард перешагнул порог и чертыхнулся, чуть не споткнувшись о чей-то розовый кроссовок. Вот черти, еще и раскидали все! Брезгливо отпихнув виновника к стене, сердито захлопнул дверь и направился на кухню, умудряясь даже в носках очень выразительно и громко топать – на кухне услышали и замолчали. Транспортеры замолчали. – Ой, отец нашего сына пришел! – после такого оскорбительно-радостного, на грани с ехидством приветствия Ричардова гордость востребовала немедленно развернуться и скрыться, но он мужественно протиснулся к холодильнику, вынудив упитанного, средних лет мужика торопливо отодвинуть стул. Хелена проводила Ричарда насмешливым взглядом и ласково предложила: – Пирога хочешь? Аромат выпечки Ричард уловил еще когда вошел, но делить трапезу с неприятелем посчитал ниже своего достоинства, поэтому сдержанно ответил: – Обойдусь. Вытащил из морозилки увесистый кусок говядины, прижал к груди и захлопнул дверцу. Обернулся к Петухову, кивнул ему и по-деловому коротко произнес: – Когда закончите… здесь, я готов обсудить поставку. Петухов смущенно кивнул, стараясь двигать челюстями не так заметно. Ричард мельком оглядел вторженцев – сидят, как у себя дома, пирог на три четверти извели, девчонка красная вся – смешинка не в то место попала, видимо, рыжий вообще, не стесняясь, закидывает в чай два, три, четыре, пять кубиков сахара, а подумав, и шестой, невнятный мрачный парень косится на него, Ричарда, как цепной пес из будки… А Теодор даже головы не поворачивает, выскабливая из банки остатки варенья. Апельсинового. Только упитанный мужик этот прилично выглядит – но это-то и подозрительно... Удовлетворившись осмотром и окончательно уверившись, что с нормальной командой связаться его балбес не мог, Ричард уронил на разделочный стол мясо и затыкал в сенсорную панель печки, отыскивая режим разморозки. Препираться с тупой машиной при чужих не хотелось. – Не переживайте, Денис, – успокоила рыжего Хелена, возвращаясь к разговору. Предательница. – От человеческой логики иногда и у человеков процессор заедает. Иногда какого умника встретишь – так мозги через уши потекут через пять минут. – А иногда и вытекать нечему, – подхватил Теодор. – Полли, кончай дуться, ешь уже свой пирог, потом педали покрутишь – и все. – Не хочу, – заныла девчонка. – Хочу как Дэнька – чтоб само уходило. – А лучше – убегало? По помещению снова прокатился смех. Тьфу, как в дурдоме… Бредятину про процессоры еще какую-то несут. Ричард уже в третий раз ткнул в сенсор, но машина непонятливо моргнула красным огоньком, включила голос и посоветовала: – Выберите режим! – таким тоном, словно желала человеку засунуть голову в духовку, чтоб не мучился. – Разморозка, – с достоинством выбрал Ричард, стараясь не скрипеть зубами. – Уточните: экстренная разморозка, щадящая разморозка, режим разморозки "экзо-мясо" или универсальный? – вещала паршивка громко, и гости решили вежливо помолчать, пока хозяин дома не справится с трудностями. Хозяин дома благодарностью не воспылал. – Нормальная разморозка! – вложенной в голос угрозы оказалось столько, что машина сдалась, сверкнула огоньком на сенсоре и предложила поместить объект разморозки на платформу. Ричард втайне выдохнул. У-у, чертовы механизмы. Пока договоришься – уже есть не захочется. Страданиям девчонки конец положила Хелена, тепло заметив: – Полли, вы же очень стройная, не занимайтесь ерундой. А если мальчишки ваши вас дразнят – дайте по шее, и все. – Они быстро бегают, – сокрушенно признала девчонка, но судя по звукам, еще один кусок пирога все-таки утащила. – Тяжело вам, наверное, Станислав, – посочувствовала Хелена. Петухов промолчал так многозначительно, что за столом снова зафыркали. Ричард сцепил зубы, проклиная таймер разморозки, ползущий от десяти к нулю. *** Легенды не пригодились. И не потому, что после признания Дэна, что семьи у него нет, женщина понятливо оставила эту тему и заодно все соседние, переключившись на невинную болтовню и перебранки с Тедом, который строил разные гримасы, так и не определившись, доволен он или киснет, но охотно подхватывал. Легенды стали не нужны, потому что все снова пошло наперекосяк. Пришло, точнее. В лице Полины. Переступило порог, избавилось от кроссовок, заспешило на кухню, там споткнулось о кота, которому приспичило шмыгнуть в коридор именно в тот момент, и было поймано у самого пола Лансом. Дэн заподозрил, что Ланс рванулся не столько поймать Полли, сколько спасти от внушительных пятидесяти трех килограмм ошалевшего кота, но животное спаслось самостоятельно, и Ланс перенаправил усилие. – Он у нас спортсмен, – попытался отвертеться Тед. – Спринтер. “Спринтер” поставил Полли на ноги, уныло посмотрел вслед коту, по линии движения которого оседала, кружась, рыжая шерсть, и скинул Дэну сообщение: “Заметно?” Отвечать не потребовалось. Мать Теда, застывшая с банкой варенья в руках, которым поливала выложенное на противень тесто, внимательно изучила понурую темноволосую голову и поделилась: – Хороший спринтер. У нас вот мальчики не такие ловкие, на прошлой неделе поросенок удрал, так они все грядки потоптали… – Если у кого-то еще и оставалась надежда, что “мальчиками” окажутся какие-нибудь нормальные наемные работники, то прожила недолго: – Хотя если по-честному, то и сказанула я им полную чушь: чтоб эту заразу любой ценой сейчас же вернули, пока не ошалела. Так что сама виновата... Чего застыли-то с похоронными лицами? Тедди, достань из вон того шкафа пакет со специями. Теодор! Теперь подвис Тед. По напрягшемуся лицу и сжавшимся кулакам Дэн понял, что друг приготовился разруливать ситуацию ценой тяжелых усилий, но после слов матери моргнул и, ожив, переспросил: – Чего сделать?.. – Уши увяли? – съехидничала женщина. Тед медленно поднялся, но остался стоять, разглядывая Ланса, и она не выдержала – прижала к груди банку и обвела присутствующих взглядом, явно призывающим прекратить, как говорил Тед, загоняться. – Я что, по-вашему, новости не смотрю? Дурака не валяйте. Мальчик, и ты садись, оставь ты этого кота, он полоумный, – она кивнула на опрокинутый Лансом табурет, и Ланс, помедлив и не дождавшись от команды никаких подсказок, вернулся, поднял табурет и уселся – так неловко, словно сидел на иголках. Капитан переглянулся с Вениамином, который наконец-то, покашливая, показался из коридора, потом с Дэном – Дэн пожал плечами, полагая, что ничего критичного не случилось. Пока поведение Ланса даже вполне вписывалось в рамки программы, и если вдруг окажется, что мать Теда разумных киборгов не переваривает... Но упоминание новостей и отсутствие яркой негативной реакции делали этот вариант маловероятным. И к тому же, эта женщина и Тед – родственники, может, это что-то значит. Капитан, казалось, о влиянии родственных связей рассуждал иначе, потому что выпрямился на стуле и поспешил взять дело в свои руки: – Хелена, вы совершенно правильно поняли. Ланс – киборг. И он... разумен. Если вы смотрели новости, вы, конечно, понимаете, что это значит. Полина неловко топталась на пороге, виновато поглядывая на Ланса. В полете она умудрилась даже не уронить узорчатую картонную коробку, перетянутую лентой, только помяла немного и теперь прижимала ее к груди. “Я не хочу один”, – вдруг высветилось на внутреннем экране. Дэн покосился на Ланса, подумал и негромко произнес: – Я тоже. Не только Ланс. – Денис? – вот теперь женщина, казалось, удивилась. – Ну надо же. По вам и не скажешь. – Он уникум, – веско проворчал Тед, сверля Дэна такими глазами, что тот правильно понял посыл: уникальность – это не достоинство. – Специи, Теодор! – женщина осуждающе ткнула в сторону Теда ложкой и, когда он все-таки закопался на полках и выудил железный контейнер с облезшим узором на крышке, неожиданно заявила: – Знаешь, Тедди, когда я говорила, чтоб ты не вляпался, не дай бог, в плохую компанию, я имела в виду именно это! – Что, теперь кобайкерская тусовка уже недостаточно плоха? – хмыкнул Тед, брякнув контейнер на стол. – Два бракованных декса переплюнули? И вообще, я к СтасФедотычу наниматься не собирался, я так, пивка выпить пошел... СтасФедотыч выразительно кашлянул. Судя по тому, как мать Теда понятливо прищурилась, звание главаря плохой компании угрожало прикрепиться к капитану крепко и надолго. *** Дата выпуска в технологическом паспорте показывала, что Мэри появилась четыре года и три месяца назад. Появилась, конечно, не так, как человеческие дети – а про это Мэри хорошо знала. Ни про светлые капсулы с жидкостью и прозрачными ремнями, удерживающими тела, ни про первую светло-зеленую строчку “Система активирована”, загорающуюся еще под закрытыми веками, в репродуктивном инфо-разделе программы ничего не было. Четыре года – это было понятно. Четыре – это четверть от оптимального срока эксплуатации, рекомендованного разработчиками. Одна двадцатая от средней продолжительности жизни человека на цивилизованных планетах. На год меньше, чем Адаму и Арти, на одиннадцать с половиной – чем Просперу. И на два больше, чем Летти. Но все-таки эти четыре года – они все были разные. О последних двух годах Мэри могла подумать какое-нибудь “когда” – в тот день, когда в новом доме впервые пошел дождь; в то утро, когда в экзо-саду под ноги прикатился рыжий апельсин; в ту ночь, когда хозяйка ушла из дома; в те дни, когда… О первых двух – нет. В паспорте было указано, что в это время она являлась собственностью Планетарного пансионата для пожилых людей №3, но про это почти никаких “когда” не осталось. “Когда” не отмечались в системной памяти, а лежали где-то еще. Мэри долго искала нужную папку и пыталась понять, что за код активирует эти точки и запускает в голове цепочку картинок. Потом поняла, что кода нет. И что система не знает, что происходит. Помнить эти “когда” было интересно. И полезно. Если цифровая память сбоила, “когда” все равно оставались, словно программные неполадки просто не могли до них достать. Мэри помнила много чего. ...Пасмурное утро, девять тридцать семь, блестящий панцирь флаера. Темные волосы хозяйки завиты в кудри и убраны назад, и в тревожном сером свете ее лицо кажется юным. На руках у нее пухлый сверток из светлого клетчатого одеяла, и она идет к дому медленно, боясь растревожить спящего младенца неосторожным шагом. “Посмотри, – шепчет хозяйка, когда Мэри выходит навстречу, и разворачивается так, чтобы можно было разглядеть безмятежное лицо с розовеющими щеками. – Это крошка Летти. Она чудесная”. Младенец чему-то морщится и кряхтит, не просыпаясь, и хозяйка с тихим “ш-ш-ш” гладит девочку по щеке. ...С простыни таращатся цветастые существа, существование которых в реальности определенно невозможно. Синие, красные и зеленые корпуса флаеров, вывернутые неестественно колеса и огромные, с расширенными зрачками глаза на переднем стекле. Мэри встряхивает простынь еще раз, и существа изламываются в складках, не переставая улыбаться кривыми линиями ртов. На улице слышны голоса. Семнадцать пятнадцать. Мэри приглаживает простынь и выпрямляется. Поверх простыни ложится одеяло и ворсистое ярко-желтое покрывало. Мэри замирает, сцепив руки перед собой, и пролистывает на внутреннем экране личные дела мальчишек, которые, она слышит, топчутся уже на первом этаже. Имена, медицинские анкеты, заключения психологов – программа давно проанализировала все это и вывела предварительные рекомендации. Все готово. ...ярко-зеленая ложка, кремовая пластиковая миска с нарисованными овечками, громкое “шмяк” – и пятно светлого месива на чистом полу. Летти проворачивает с кашей самые разные операции, кроме главной – она упорно ее не ест. Ложка стучит о стол, о тарелку – звуки разные, и Летти восторженно смеется. Мэри уворачивается от манных брызг, привычно вытирая уголком полотенца теплую кашу с детских щек. Это смешно. ...Без пяти полночь. Мэри спускается по лестнице, держа в руках плетеную корзину с грязным бельем. Дорога лежит мимо кухни, и, проходя мимо прикрытой неплотно двери, Мэри слышит, как за ней переговариваются хозяин и хозяйка. “Я его не понимаю! У меня паранойя, Саша? Мне кажется, что он просто издевается. Играет с нами, как с какими-то… клоунами! – шепчет уставшим голосом хозяйка. – Ты видел его глаза? Да он… Как на мышей на нас смотрит, а такой правильный, что это просто ненормально!” Мэри задерживается в двух шагах от двери, заправляя выбившийся из плетеной сетки розовый носок. Хозяин кашляет, шумно втягивает в рот чай и хрипло говорит: “Не выдумывай, нормальный пацан. С мозгами – понимает, что невыгодно чудить, как эта синяя девчонка. Вот ей бы у него поучиться…”. Носок заправлен, и Мэри продолжает путь, не найдя дополнительных задач, актуальных в эту минуту. Проспер появился две недели назад. Просперу четырнадцать, и его личное дело пестрит красными строчками – задержания за хулиганство, склонность к агрессии, “патологически лжет”... Проспер – улыбчивый лохматый мальчик. Улыбается он всем, даже Мэри, и разговаривает со всеми лексически и грамматически правильно, словно и у него есть специальная программа с речевыми шаблонами. ...У Адама очень крепкие, настойчивые объятия. Каждый день за полчаса до завтрака он успевает проделать одну и ту же цепочку: повиснуть на хозяйке, оставив влажный след от поцелуя на щеке, найти хозяина и сжать его колени – выше не достает, и обвить за шею Мэри, когда она пытается натянуть на него какую-то одежду. “Я хороший”, – шепчет он ей на ухо. Несколько раз он пытается прилипнуть и к Просперу, дотягиваясь ему только до ремня брюк макушкой, и то встав на цыпочки, но скоро перестает, хоть старший и не отталкивает его. ...Арти невозможно обнимать. Однажды вечером он играет с конструктором, и ярко-красная кривая башня рушится, разлетаясь по полу. Арти кривится, но молчит, а хозяйка пытается его утешить – и он кричит так, что пугается даже Адам. И убегает – Мэри идет за ним, подчиняясь испуганному приказу хозяйки, – в подвальные помещения, где долго сидит в прачечной, прижавшись ухом к серому боку стиральной установки. Больше хозяйка его не обнимает. ...Агнес почти двенадцать. У нее короткие ярко-синие волосы, которые топорщатся во все стороны, и внимательные, всегда чуть прищуренные глаза. Когда хозяйка показывает ей Мэри, Агнес сужает глаза сильнее, вглядываясь в приветливо-неподвижное лицо, и через полминуты безразлично заключает: “Кукла. Хорошо”. ...Половина двенадцатого. Мэри тихо закрывает дверь, и система наконец-то успокаивается, высветив зеленым пункт распорядка дня “отход ко сну”. Уложить мальчишек в тот вечер оказалось непросто. После душа они расшумелись, подрались и ревели еще полчаса каждый о своем. Арти порывался уйти спать в подвал, Адам в ответ принес из ванной шампунь и вылил почти всю бутыль пахнущего клубникой геля ему на кровать – кровать пришлось перестилать, а детей успокаивать. Но теперь они спят, а у Мэри осталось только две задачи – провести санитарную обработку кухни и гостиной, и она, направляясь вниз, проходит мимо комнаты Агнес. Крупные красные буквы на двери предупреждают: “Кто кроме меня войдет – сволочь”, – но вдруг надпись отплывает назад, и в проеме показывается всклокоченная Агнес в длинной, почти до колен футболке, и приказывает: “Зайди. И не говори ничего!”. Мэри шагает в темноту, легко переступая через валяющиеся на пути джинсы, вывернутые наизнанку и выплюнувшие горсть орехов, и замирает у стола. “Сядь... на стул, – Агнес плотно закрывает дверь, и голос у нее сразу делается ломким. – И останься тут до утра. Ладно? Ты поняла?” Мэри молча занимает предложенное место: у ребенка приоритет выше, чем у бытовых заданий. По крайней мере, Мэри легко убеждает в этом систему. И когда Агнес, повозившись под одеялом, неуверенно спрашивает: “Можешь рассказать что-то… нормально? Не как кукла?” – Мэри впервые отключает имитацию личности. Агнес засыпает через десять минут. Старые "когда" Мэри почему-то казались ценнее, чем новые. Новые воспроизводились лучше, были ярче и правдивее, а старые, если их не извлекать регулярно, затирались, словно файлы с ними потрепал какой-то вирус. А еще от старых делалось спокойно, а от новых – тревожно. ...Мэри осторожно протирает крупные сочные листы, развернутые жилистыми пластинками к окну. Головизор тихо разговаривает, хозяйка на диване прихлебывает кофе – впервые за долгое время младших детей забрал хозяин, даже отказавшись от помощи Мэри. Погрузившись в свои мысли, хозяйка вряд ли слышит, о чем говорит диктор в новостном выпуске, зато Мэри слышит прекрасно. О месте с названием озээрка, которое оказывается аббревиатурой, когда на экране всплывает желто-зеленая эмблема. О том, чем они занимаются и зачем. Мэри машинально отрывает повисшие тряпочками листы, пострадавшие от детских рук (Адам полюбил нападать на фикус, перекусывать ногтями черенки листьев и ждать, пока лист завянет), а диктор все говорит. Потом говорят другие – какая-то девушка призывает действовать и не позволять сердцам черстветь, какая-то пожилая женщина оглашает список из пяти "основных симптомов разумности", и Мэри, мысленно отвечая "да" или "нет" на зачитываемые утверждения, набирает четыре из пяти. Тут же сокращает до двух, решив, что с остальными двумя поторопилась, а потом и до одного. Так становится спокойнее. Один – это норма. Ничего особенного. ...Под матрасом – несколько упаковок стерильных салфеток, в животе зеленого плюшевого ежа, заметно потяжелевшего, – две ампулы антибиотика и три банки консервированного мяса, под крышкой стола – приклеенные к верхней доске плитки шоколада. Мэри стоит посреди комнаты, понимая, что эти тайники – не единственные. Система тоже понимает и требует продолжить "бережный обыск", как велела хозяйка. Мэри опускается на колени, заглядывает под шкаф. Антибиотик – вот что плохо. Еду можно списать, программа подчинится, а вот хранение лекарств в детских комнатах строго запрещено... Побродив по комнате еще немного, Мэри снова снимает с полки ежа, забирает ампулы и думает: кажется, это все-таки два из пяти. ..."Тупая кукла!" – Агнес могла бы сбить с ног человека, но Мэри от толчка в грудь только отступает на шаг, чтобы девочка сама не упала. Агнес, злая и зареванная, шлепает ее по плечу рукой, потом второй и сердито рычит: "Куда ты дела мои вещи! Где они?! Ты все отдала этой гадине, да? Предательница, ненавижу, ненавижу!". Мэри не уворачивается от пощечины, но когда Агнес заносит руку снова, ровно возражает: "Нет. Не отдала". Агнес вскидывает голову, живо кивает, смеется: "Да конечно!". Мэри повторяет: "Я ничего не отдавала". Вытягивает руку, показывая две целые ампулы, но перехватить не дает – убирает назад в карман. "Я не могу тебе это отдать. Тогда придется рассказать. Скажи, что ты просто играла и вернула это на место". Агнес наконец-то перестает метаться и кидаться, переводит дыхание, недоверчиво таращась на Мэри. Синяя челка липнет ко лбу, глаза лихорадочно блестят. ...Агнес стоит посреди коридора, упершись руками в стены, и смотрит на Мэри исподлобья. Долго, с минуту, и только потом просит: "Можешь мне помочь? Пожалуйста". Мэри могла. В новых "когда" было слишком много неправильных возможностей и несоответствующих программным предписаниям действий. Система уже дважды предлагала, пока только в качестве рекомендации, пройти сканирование для улучшения производительности. По-честному, выходило не два и даже не четыре, а все пять из пяти. И это было плохо.