Крыжовник с планеты Мин

*** Бабуля звонила по воскресеньям – как и договаривались. "Здравствуй, мое золотце! – радовалась она с экрана, пристально вглядываясь в лицо внука, проверяя, нет ли там царапин, синяков или, упаси боже, татуировок. – Как здорово, что уже воскресенье, я так соскучилась!" Точнее, это у нее выходило “по воскресеньям”, а на самом деле получались и пятницы, и среды, и четверги – реальный календарь с бабулиным личным совпадал раз через три. По нормальным воскресеньям она спрашивала про новую семью, оценки и хорошо ли он там кушает. Проспер научился рапортовать о полном, достойном слез умиления благополучии и умещать разговор в три-четыре минуты. Рекордом были две с половиной. Звонки посреди недели были нелепыми. Если старуха путала дни, то перемешивалось и все остальное. Время скатывалось в комок, “вчера” заворачивалось под “два года назад”, и шизофрения расцветала во всей красе. Эти звонки из межвременья Проспер ненавидел, потому что бабка сама не знала, кому звонила: своему десятилетнему внуку, мелкорослому первокласснику или нормальному Просперу, которому оставалось два года до конца школы. То она спрашивала, есть ли у него девочка, а то волновалась, помирился ли он с Берто – а Берто переехал после второго класса, когда девочки еще казались чучелами из дальнего космоса. Решил ли он, кем станет, ведь скоро выпуск; не жаловалась ли на него Анна Арсеньевна, физручка из начальных классов; когда это у него волосы успели так отрасти, только ведь на той неделе стриглись; не забыл ли он поставить сушиться свои любимые желтые кроссовки – желтые кроссовки давно сожрал утилизатор. Первые два месяца он, морщась, полз к вирт-экрану в ответ на каждый звонок и терпеливо скрипел зубами, в сотый раз рассказывая, что ему четырнадцать, а не девять и не восемь, и что у него все хорошо, еда тут вкусная, опекуны нормальные, а кроссовки у него теперь есть зеленые, крепкие и с суперпружинящей подошвой. Потом перестал, сначала пропустив пару внеплановых звонков случайно, а после решив, что хватит и реальных воскресных – в конце концов, уговор же был такой! Бабуля Альба была седой, кажется, всегда. Даже в самых ранних воспоминаниях, где взрослые передвигались крупными смутными силуэтами без лиц, она была такая – посыпанная сверху мукой. Забывчивость ее тоже мучила с самого начала – ну, с тех пор, как они с Проспером стали жить вдвоем, – точно. Бабуля талантливо теряла в пространстве шестнадцати квадратных метров что угодно: любимую розовую грави-сумку, неудачно спрятанную под полами одежды в коридоре, каракатицу-пылесос, который сама же переставила час назад в другое место, двухметровую пальму в горшке, вынесенную на балкон “подышать”... Находила, правда, быстро. Обегала квартиру, как гончая, взявшая след, и, обнаружив пропажу, выдыхала и хихикала: “Старость не радость, дружок!” А пляски с поиском то ключей, то тапочек, то перчаток повторялись и вовсе ежедневно. В школу Проспер пошел в семь. И там в первые же месяцы совершил несколько открытий, отличных от включенных в стандартную программу. В первом помог тот самый подлец Берто, спросив как-то утром: “А тебя из школы бабушка забирает? А сколько ей тыщ лет?” Проспер ответил, что шестьдесят два, а никакие не тыщи, недавно торт делали на день рождения, вот там такие свечки синие были с цифрами, на торт еще капали невкусно. “А-а, – распахнул глаза Берто, – а когда она у тебя умрет?” Проспер задумался и вынужден был признать, что о таких бабулиных планах ничего не знает. А бабуля дома не призналась и вообще уверяла, что никуда умирать не собирается, а приличные дети, между прочим, таких вопросов не задают. Проспер понял и не задавал – но где-то в подкорке анализ продолжался, и скоро, к зимним каникулам, он отчетливо понял, что его будущее как-то ненадежно. Вот у Берто мама молодая и папа. А умрут – бабка есть. И сестра старшая, вот школу закончит и сможет уже за Берто присмотреть. На всякий случай тогда Проспер задумался, не собирается ли он сам случайно умереть: постоял у зеркала в ванной, пощупал свои щеки, живот – вроде цел, потыкал в колени пальцами, пошевелил большим пальцем на правой ноге и решил, что он пока, наверное, в порядке. А вот бабуля осмотр не прошла: на требование попрыгать и присесть двадцать раз честно подпрыгнула, разок присела, охнула, схватилась за спину и отослала Проспера в аптечке мазь поискать. Дело было плохо. Зиму они кое-как прожили. Проспер, пытаясь все-таки заставить бабулю научиться приседать и быть ну хоть немножко помоложе, пускал в ход и аргументы, и слезы, и крик, и успокоился только когда бабуля сходила с ним покататься на лыжах – за три больших круга по парку Проспер устал даже больше, чем она. Стало немножко спокойнее, но к лету он понял, что его все-таки обманули: когда бабуле стало плохо и приезжали врачи. Ей тогда сделали какой-то укол, и она потом смеялась, что это у нее сердце слишком резвое, но Проспер не поддался: это ж если ее сердце не слушается, то как так жить? Еще одно открытие ждало попозже, но оказалось не менее неприятным. Оказалось, что количество единиц на счете у взрослых, к которым ты прикреплен на долгие годы, решает очень много. Например, поедешь ты отдыхать к местному морю, мелкому и почерневшему от грязи, или полетишь на инопланетный курорт с дикими опасными цветами, которые могут – круто же?! – тебя сожрать и переварить за три минуты. Или – появится у тебя какая-то важная дорогая вещь или нет, и будешь ты, как дурак, таскаться со старьем, или тебя в компанию возьмут как своего. А еще – сможешь ли ты выучиться в крутом университете и зарабатывать много денег, улететь куда угодно, стать крутым бизнесменом, или там свой корабль купить и стать пиратом, или еще что... Короче говоря, напрашивался прискорбный вывод, что единицы дают что-то важное, что не только определяет степень кривизны наглой морды у некоторых, но и позволяет делать то, что хочется. Просперу многие говорили, что он сообразительный. И он прекрасно все посчитал: когда он закончит школу, бабуле будет уже семьдесят три. Почти семьдесят четыре. И ее непослушному сердцу – тоже, и это, вообще-то, очень плохо. Бабуля тоже была сообразительной, несмотря на дурную память: это она первая как-то вздохнула, что надо бы сделать так, чтоб о Проспере, если что, кто-то мог позаботиться. Правда, тут же об этом забыла. А он вот запомнил. *** Дэн вышел на террасу, прислушался и, спустившись по лестнице, повернул направо. Метров через двадцать начиналась низкая плетеная изгородь, увитая кое-где мелкими цветами и темно-фиолетовым пушистым растением, похожим на укроп. Над изгородью поднимались плодовые деревья – крупные, почти лиловые вишни Дэн разглядел еще издалека. Через изгородь, не обнаружив поблизости никакого проема, Дэн попросту перемахнул. И по размазанной траве с той стороны понял, что не он один не стал заморачиваться. – Нахера вот вообще мы сюда пошли, Дэнька? Тед устроился в странного вида кресле с плетеным сидением и дугообразными деревяшками внизу. Ноги он закинул на криво растущее рядом дерево, уместив ровно между двумя расходящимися крупными ветвями. Дэн, подумав, уселся на траву, привалившись к стволу спиной, и честно ответил: – Ты позвал нас выпить чаю. – Ну спасибо, что напомнил... – Тед завозился в кресле, устраиваясь поудобнее. Кресло плавно закачалось вперед-назад. – Извини. – Да хрен с ним. Тед помолчал, уставившись вверх, где сплетались темно-зеленые остроугольные листья. Сквозь швы листовой мозаики красиво просачивалось солнце – наверное, тому, кто поставил тут это кресло, тоже нравилось. Дэн, прищурившись от света, огляделся. Разномастные растения заполняли пространство так густо, что сад напоминал шебские джунгли. Сочная мясистая зелень, густые разноуровневые заросли – не многометровые плотоядные виды высокого класса опасности, правда, но вот тонкие пульсирующие лианы, похожие на дальних видовых родственников шебских, кое-где свисали. На лианах, правда, сходство заканчивалось, и при рассмотрении “джунгли” оказывались сочетанием плодовых культур, высокорослых трав и цветов. То и дело в памяти всплывали названия – и Дэн с неприятным чувством понимал, что появляются они из того времени, когда он летал на “Черной звезде”. В капитанском парнике там росли не только вишни. – Совсем паршиво было, да? Дэн, отвлекаясь от воспоминаний, перевел взгляд на Теда. Что именно "паршиво", он не уточнил, но конкретизировать и не требовалось. На взгляд Дэна, так или иначе паршивым сегодняшнее знакомство вышло процентов так на семьдесят – исключая пирог и Хелену. И сад, пожалуй. – Я, знаешь, забыл, как это раньше бывало, – мрачно поделился Тед. – Помнил, что папаша на всю голову того и как зацепится за что, так с зубами вместе не оторвешь, но что это так бесит – забыл. И ждал еще, как дебил… Тед замялся, сердито оттолкнулся ногой от дерева, запуская кресло яростно качаться, почти доставая спинкой до земли, и так же резко затормозил, шарахнув тяжелым ботинком по стволу. Чего он ждал, он так и не сказал, и Дэн, посомневавшись пару секунд, уточнил: – Что ты ждал? – Да ничего, – соврал Тед. – Чего тут ждать-то… – И внезапно переключился, криво усмехнувшись: – Ну, ты хоть убедился, что на сатаниста не тянешь? – Да. На киборга тяну. Тед уставился на друга возмущенно: издеваешься? – А кто тебя-то за язык тянул? Ладно Ланс спалился, сам виноват, вот и сидел бы, притворялся машиной, кошкоманьяк недоделанный! А тебя чего на откровения потянуло? – Ланс попросил, – просто ответил Дэн и в ответ на наметившуюся Тедову ухмылку невозмутимо пояснил: – Если бы твоя мама отреагировала негативно, количество киборгов стало бы несущественно. – Да-а, Дэнька, вляпался ты в участь старшего брата капитально… – протянул Тед, закладывая руки за голову и потягиваясь. – Ланс там как, сильно загнался? Спрашивал Тед явно не о том, переживает ли Ланс за свою выходку со спасением кота, но Дэну вдруг на короткое мгновение захотелось притвориться, что он не понял, хотя игра “некорректные вопросы и тупые ответы” не затевалась уже давно. Разве что в шутку. Поэтому Дэн сделал усилие и ответил нормально: – Не понял, почему реакция неверная. – Не понял он, блин... Вот объясни ему, если сам не додумался, спасатель. – Сам объясни, – ровно, но твердо отрезал Дэн. – Он не на меня обиделся. *** Михалыч от похода в гости отмахался просто: подошел к Теду, хлопнул по плечу, оставив на одежде пилота скромный масляный след, и спросил: “Тжнбдшьс, йслйнпйд?”. Тед потер плечо, вздохнул с досадой – ну вот, чистую футболку теперь ищи снова, – и этим же плечом пожал: да кого ж тут неволят. Остальные невольники завистливо повздыхали, но для успокоения их чувства справедливости Михалыч поднапрягся и накидал список неотложных дел, которыми ему срочно надо заняться в их отсуствие, вентиляцию вот продуть или смазать-протереть загадочное “зднртрбн”. “Зднртрбн” звучало внушительно, поэтому Михалычу даже сумели посочувствовать – пока они там чаи будут распивать, с человека тут семь потов сойдет! Удалялась команда в два захода: сначала ушли капитан с парнями, и только через полчаса наконец-то скрылись в шлюзе доктор с медсестрой. Едва за ними закрылись створки шлюза, Машкин голос проворковал в гулком машинном: "Мы с тобой одни, мой хороший". Но Михалыч от поганки отмахнулся: и так понятно, что одни, что он, не почувствовал, что ли? Без экипажа корабль наконец-то оживал и становился нормальным. Молчаливым, гулким, тихо потрескивающим то здесь, то там, не угрожая развалиться, а заявляя, что он есть. Эти звуки Михалыч ни с чем не спутал бы – это как стук дождя по крыше палатки, – но прислушаться к ним здесь удавалось нечастно. По ночам приходилось спать, а днем капитанские дети копошились везде, от шлюза до машинного, перед входом в которое, на счастье механика, проходила невидимая красная черта, за которую шалопаи понятливо не совались. Корабль превращался в игровую площадку и засыпал – до нового момента, когда они с Михалычем останутся наедине. Как сегодня. Наслаждаясь одиночеством, Михалыч выбрался из машинного и неторопливо прошелся по коридору, прислушиваясь к тихим скрипам, постукиваниям и гулам, которые не слышал никто из экипажа, даже парни с процессорами. Ну и неудивительно, для этого ж не киборгом быть надо, а механиком, нормальным, с душой! Уделив внимание каждому закутку, кроме личных кают, Михалыч, удовлетворенно вздохнув, вернулся в машинное. Про дела он не соврал – на корабле всегда было чем заняться, а лучшей формой единения с любимым кораблем Михалыч искренне считал работу. “Зднртрбн” на деле оказалось деталью крупной и выпуклой, протирать такую – одно удовольствие, и Михалыч отвел душу, провозившись в машинном лишние полчаса. Потом под дверью машинного завыла кошка, и Михалыч, осознав себя единственным двуногим, имеющим доступ к кошачьему продовольствию, и устыдившись, отправился в кладовку. Там на “кошачьей” полке стояло пять разных видов сухого корма – “для молодых охотниц”, “для гладкой шерстки”, “рай твой кот пур-пур” – и Михалыч озадаченно почесал затылок. Открыл пару пакетов, принюхался, попробовал на зуб тот, что для охотниц, и загадочное “пур-пур”, но разницы не заметил и решил, что нормальная человеческая курица из холодильника тоже сойдет. Кошка его выбор явно одобрила и с урчанием вгрызлась в холодную куриную ногу. Засмотревшись на кошачью трапезу, Михалыч и сам утащил из холодильника куриное крыло и сгрыз. Запил молоком из пакета, вытер бороду рукой и довольно засопел. Оставалась вентиляция. *** На солнце верхушка мороженого, усыпанная орехами, поплыла. Проспер повертел в руках пластиковую ложечку и выкинул в уличный утилизатор, а от посаженного в рожок тающего шарика откусил прямо так. Поднял голову, прищурился – левее над космопортом зависла, рыча и поднимая ураган пыли, серая плоскодонная “Утка”. На животе у примитивного транспортника красовался желтый круг с какими-то буквами. Проспер присвистнул: ничего себе, это ж сколько тыщ лет назад эту древность создали? И каким пинком заставили взлететь! – Ты сволочь. О, ну вот опять. – Да? – безразлично отозвался Проспер. – Что ж ты тогда домой не улетела? Сестрица окинула его мрачным взглядом и засунула руки в карманы шорт. Игра “прикинусь-ка я невинной овечкой” развивалась по стандартному сценарию. Сначала девчонка куксилась весь полет, отвернувшись к окну и отказавшись пристегиваться, а когда система безопасности защелкнула ремни самостоятельно, устроила истерику. Потом гордо отказалась от мороженого, делая вид, что она-то ни за что не станет эксплуатировать кого-то, она-то нормальная! – а когда Проспер, подмигнув Билли, дал ему вольную и сказал, что они пока тут погуляют, закатила глаза так качественно, что хотелось поехидничать: так и останется. – Потому что дома ты уже все испортил! – и теперь она, конечно, сделала виноватым его. – Давай ты уже перестанешь ныть или хотя бы заткнешься, – вежливо попросил Проспер, не повышая голоса. – Не я тут удрать из дома хочу, вообще-то. Вот гуляй и осматривайся, пригодится. Стеклянные двери разъехались, пропуская их внутрь. Под потолком огромного помещения разливался механический голос, дублирующий информацию с инфо-стенда, ряд сканеров светился красным, а за ними по светлому полу лениво скользили роботы-уборщики. Охранник около сканера, сонно зевая, окинул подростков мутным взглядом, а на остаток рожка уставился так, что Проспер тут же понятливо засунул его в рот и активно задвигал челюстями. Рамка сканера мигнула зеленым – раз, два, – и Проспер, пропустив жужжащего уборщика, повернул налево, под медленно ползущую ленту эскалатора. Лазурка отстала, демонстративно замедлив шаг, но Проспер ограничился тем, что оглянулся через плечо: идет? Ну и отлично. Нагнала его Лазурка уже в ярко освещенном туннеле с низкими потолками, на первом же повороте пристроившись чуть позади. Туннель разветвлялся, как нервная сеть на картинке в материалах по анатомии, и каждые десять метров на стене появлялись указатели на интерлингве. – Заблудиться боишься? – понял Проспер. И, ничуть не испугавшись угрожающего взгляда из-под челки, подмигнул с усмешкой: – Вот и не отлипай, дутик. Проспера настроение сестрицы, вообще-то, волновало мало – на ее истерики он насмотрелся достаточно и привык, что ее иногда перемыкает, но в космопорте скрыться из вида слишком легко, и если она заистерит и куда-нибудь ломанется, придется искать. Нет, и так оставить можно, конечно – не дура, сама вернется, но Санек, если узнает, не поймет. На “ты-же-теперь-старший-брат” его иногда замыкало, и он становился таким же упертым, как Тереза. Поэтому, убедившись, что "отлипать" Лазурка не стремится, Проспер заметно расслабился. По туннелю шли минут пятнадцать, прежде чем Проспер указал на надпись “ЗСТК-1” и торжествующе улыбнулся. Зона стоянки транспортных кораблей №1. Согласно сводкам космопорта, именно там приземлился известный всему космосу “Космический мозгоед”. *** Систему вентиляции полагалось дополнительно мыть изнутри, но обходились традиционно продувом через шлюзовой отсек. Вся дрянь по воздуховодам сгонялась к одному открытому выходу и благополучно рассеивалась в воздухе снаружи: как ковер вытряхнули. Проворачивать такое в пассажирских посадочных зонах запрещалось, а на транспортники закрывали глаза. Шлюзовой отсек потом приходилось отмывать, но это было значительно проще, чем мыть всю вентиляцию. Продувалась система автоматически: искин запускал процесс, все вентиляционные выходы перекрывались специальными заслонками, кроме шлюзового, и включался режим продува. Шлюзовой выход Михалыч проверил сам, забравшись на притащенный с кухни стул и засунув в отверстие нос – в носу тут же нещадно засвербело. – Я сама могу все сделать, – томно возмутилась Маша, и Михалыч, утащив табуретку назад, скомандовал открыть шлюз и включить продув. Передняя дверь шлюза отъехала, внутренняя, защищая корабль от пылевой атаки, закрылась, и вентиляция завыла. Тяжело и яростно, словно из недр корабля пыталось вырваться древнее чудище. А потом – Михалыч, наслаждаясь звуками, как раз наливал кипяток в чашку – чудище завизжало – глухо, несчастно и почему-то из шлюза. Кипяток выплеснулся мимо. Кто там?! – Мшк, чтзхрн?! – Котятки, – промурлыкала Маша. – Поскреблись к нам в дверку. – Ккйкттк?! Михалыч, с перепугу в красках вообразив, как по трапу прокатывается волна разношерстных котов, оставил наполовину полную кружку на столе и тяжело протопал к шлюзу. Прислушался, приложившись ухом к холодной стенке, и взволнованно приказал Маше открыть дверь. В лицо хлынули клубы пыли. Там, внутри пылевого облака, что-то кашляло и всхлипывало. Яростно помахав рукой и разогнав светло-серое облако, Михалыч уставился на визитеров и, в последний момент перестроив изначальное “кквхрннд?”, грозно буркнул: – Этктвссдпстл? Вентиляция взревела и отрыгнула еще порцию воздуха. – Мшк, вклч нфг! – запоздало скомандовал Михалыч, и рев тут же смолк. Пыль медленно оседала, сверкая в потоке солнечного света из открытого шлюза, и перед Михалычем всё отчетливее проступали запорошенные по самые макушки девочка и мальчик. Девочка пыталась вытереть лицо и давилась кашлем, а мальчик широко улыбался. – Здравствуйте! – выпалил он. Михалыч недоверчиво прищурился: слишком много он в детских лагерях таких улыбчивых повидал. Точно что-то задумал мальчишка, иначе чего так старательно кривится? – Здрст, – поздоровался Михалыч. – Вшт, птрлсь штль? – А… Что? – мальчишка немного скис. – Мшк, пгвр, – сдался Михалыч и досадливо кхекнул: вот молодежь пошла, вот в его отрядах малышня попонятливее была! – Котятки, дядя Михалыч спрашивает, не потерялись ли вы и не нужно ли вас отвести по домам, – Машка вдруг заговорила совершенно нормальным, без всяких придыханий, голосом. – Мы не потерялись, – бодро доложил мальчишка, – мы вас сами нашли. Мы… много знаем про ваши приключения, о вас столько говорят, вы просто не представляете! – Обмн? – польщенно почесал бороду Михалыч. Пыль окончательно осела – и казалось, что преимущественно на детские лица. Давно заснувшие за ненадобностью инстинкты всколыхнулись, активируя полуразрушенные нейронные связи, и через пару секунд в голове механика замигала вечно актуальная истина: пыльные дети – плохо, умытые – хорошо. Михалыч призывно махнул рукой: – Умцндвм. – Нужно смыть всю эту нехорошую пыль с ваших милых мордашек, – перевела Маша. Через каждые два шага оглядываясь и проверяя, не растерялся ли его “отряд”, Михалыч довел пришельцев до санитарного отсека. Проходя по пультогостиной, он нервно взглянул на голоплатформу, готовясь приказать Машке-развратнице скрыться, но искин приветливо помахала рукой, визуализированная в приличную и, главное, полностью одетую рыжую девицу с торчащими во все стороны косичками.