Крыжовник с планеты Мин

*** – Тедди, поди помоги отцу. – Ага. – Он у второго склада. – Ага. – И голову прикрой, там солнцепек! – Ага. – Ты меня вообще услышал? – Ага-а… Ай! Ну чего сразу бить! Эй, эй, отдай, там уровень на серед… Ну мам! Блин! Одной рукой Тедди потирает несправедливо ушибленную вихрастую макушку, а второй пытается уцепить изъятый планшет, но мир сегодня ужасно жесток: игрушка исчезает в кармане у матери, а мать указывает пальцем на дверь. Тедди с сердитым рычанием валится на спину, раскинув руки, и созерцает потолок целых секунд десять, прежде чем вскочить и в три шага допрыгать до двери. Из комнаты он выходит с таким независимым видом, словно все решил сам. В тот день, кажется, папаша с сыном продержались рядом минут сорок, прежде чем вспыхнула очередная искра и Тед уронил планшет с открытой накладной в ведро с только что разведенным, воняющим на милю вокруг удобрением. Чисто случайно, конечно. Акция протеста не удалась: от дел не отстранили, игрушку не вернули, планшет заставили отмывать, а удобрение – использовать по назначению. С возрастом Тедди стал умнее, но пошвырять что-то куда-то так и осталось любимой формой бунта. Как-никак, лет с двух практиковался. “Очень своенравный он у тебя”, – недовольно говорила мать Хелены, когда трехлетний Тедди с упрямым сопением срывал с надетого в честь праздника жилета мелкие металлические пуговицы. “Он же вырастет и совсем от рук отобьется!” – ужасалась мать Ричарда, когда пятилетний Тедди вместо того, чтобы “поцеловать скорее любимую бабушку”, морщил нос и непреклонно заявлял: “Где любимая? Не буду!”. “Немного гиперактивный”, – с сожалением заключала первая школьная учительница и предлагала воспользоваться медикаметозными методами. “Это одно шило здоровенное, а не сын”, – ворчал Ричард, когда десятилетний Тедди радостно уминал пирожки, сидя перед головизором и закинув на табурет перебинтованную ногу. Хелена всегда считала, что с ее сыном все нормально. Праздничную классическую одежку она в детстве сама терпеть не могла и родную мать разочаровывала порядочно, выдирая из волос тугие заколки и подрезая ножницами пышные платьица; традицию целования малознакомых родственников совершенно не ценила, да и здоровенным шилом ее тоже именовали в детские годы – что только она не ломала, ну кто виноват, что кости такие хрупкие, а вокруг так интересно. По-настоящему Хелену сумели взволновать только ненадежные личности на кобайках: хотят по астероиду паштетом размазаться – так пожалуйста, кто ж запретит, но Тедди там что забыл? И сыновьи заверения, что там скорость-то плевая и даже ремни автоматически пристегиваются, отнюдь не успокаивали. – ...ясно сказано – нет! – Мам, ну хватит, ты еще повыноси мозг, – бурчит Тед, натягивая со вчерашнего дня заляпанные грязью кроссовки, с которых теперь осыпаются серые хлопья. Выпрямившись, он чуть не врезается в мать и машинально пятится. Он давно выше ее на голову и мог бы при желании просто поднять и переставить чуть левее, освобождая проход к двери. – Ты вообще знаешь, сколько идиотов в год разбиваются на этих ваших тарахтелках? – взывает к явно прокисшему сыновьему разуму Хелена. – Знаю! – Если тебе неймется расшибить голову, иди и ляг под комбайн! – Да все нормально будет, что ты начинаешь! Это упрямое “нормально” подразумевало, что все жизненно важные части тела останутся целы, а вот не жизненно важные – как повезет, но от этого ж не умирают, так о чем спор. Синеющие скулы с радужными пятнами и сбитые кулаки, по искреннему убеждению Теда, настоящих мужиков вообще украшали. Разглядывая сине-желтого и ненормально счастливого отпрыска, Хелена усилием воли вспоминала свое знакомство с Ричардом, которого первую пару недель в кругу подружек называла не иначе как “Ричард-два-фингала”, усмиряла желание надавать сыну по ушам и запереть в подвале, пока мозги не отрастут, и вздыхала: иди лед приложи, мужик. От вялых попыток выдернуть сына из компании маргиналов-суицидников она не отказалась, правда, поэтому с Тедом они периодически переругивались, но единственным достижением Хелены стало только не очень-то утешительное “мам, ну обещаю, не больше трех синяков в этот раз!”. Ричард иногда закипал, Хелена говорила: перерастет, ничего, не до тридцати же ему синяки ловить, и не до двадцати даже, школа закончится – волей-неволей, а задумается. Вышло иначе. В последние месяцы перед выпуском дома стало тихо: Тед возвращался из школы, запирался в комнате, врубал на полную звуки взлетающего истребителя – назвать эту музыку иначе язык не поворачивался, – и мариновался там до ночи, изредка вылезая на запахи еды. Ричард пару раз пытался завестись: опять он там бездельничает! – но заглянув как-то в комнату к сыну и увидев того сидящим в окружении вирт-окон с безумными графиками и формулами, впечатлился и затих. “На агрохимика точно поступит”, – заявлял с гордостью, словно сын уже занял первую строчку в списках поступивших. Экзамены Тед сдал. Даже с отличием. И, дождавшись получения паспортной карточки, улетел. Точнее, просто пропал – и Хелену с Ричардом могли ждать два-три прекрасных дня, полных страха и поисков, если бы они не обнаружили в саду горько рыдающую партизанку. – Он уше-ел! – отнекиваться Лика перестает быстро, после второго отцовского окрика, и теперь только вытирает глаза кулаками, а потом этими же кулаками сердито бьет по земле. – Взял и улете-е-ел-ы-ы! – Куда улетел?! – Ричард болезненно бледнеет, нависая над дочерью, как грозящая рухнуть скала. – Куда?! – В а… а… ак-кадемию! – Лика всхлипывает и хмурится, выдирает клок травы и швыряет под ближайший куст. – П-поступа-ать! – Поступать, – повторяет Ричард. – Поступать, значит. Оглядывается на Хелену: глаза у нее сухие и пустые. Она поджимает губы: ну вот так, значит. Вот так вышло, папаша. Молодцы мы с тобой. – Он б-будет пил… пилотом! – Таких в пилоты не берут. А ты чего ревешь? – Ричард садится на корточки рядом с дочерью, неловко треплет ее по коленке. Лика поднимает заплаканное лицо и выдает: – А я без него тут не х-хочу-у! А через пару месяцев счастливая Лика прибежала к матери и, обхватив ее руками за пояс, заявила, что папа ошибался и таких, как Тед, в пилоты очень даже берут, и вообще вступительные он сдал на отлично, и уже скоро сядет за штурвал, и диплом получит, и тогда в гости прилетит, потому что раньше его оттуда никак не отпустят: нельзя! Хелена кивнула: ага, опять весь в протестах – ну и слава богу, значит, жив-здоров. Отучится год – прилетит, никуда не денется. Прилетел не через год, а через восемь. И не упрямцем Тедди, а взрослым, раздавшимся в плечах пилотом транспортного судна Теодором, которого с удравшим из дома мальчишкой роднила, казалось, только манера носить бандану и лихая ухмылка. Но скоро всплыло еще кое-что: привычка вскипать, чуть погладь против шерсти – а лучше всего это получалось, как и раньше, у Ричарда. И сказка про двух баранов на узком мостике повторилась снова. *** – Котенок сбежал от дяди Михалыча? – проворковала полупрозрачная девушка, зависшая над серым переливающимся диском. Лазурка не стала отвечать: толку-то говорить с искином? – и неторопливо подошла к розовому коротконогому диванчику. На спинке деловито вылизывалась кошка, вгрызаясь то и дело в подушечки лап и выкусывая что-то из-под когтей. Протянутую руку она засекла моментально – и когти многозначительно мелькнули в миллиметре от кожи. Лазурка отдернула руку. Фу. Не зря вот ей кошки никогда не нравились. Оглянувшись и проверив, не возвращаются ли еще с “экскурсии”, которую выторговал Агент красивыми глазами и этими своими масляными улыбочками, Лазурка осторожно подошла к большому темному креслу. Высокое – она даже стоя упирается носом в спинку – точнее, в клетчатую рубашку, на спинку накинутую. За креслом выпячивался разными кнопками и сенсорными панелями пульт, на котором стояла пустая чашка с нарисованным черепом. Картина в точности повторялась рядом: левее высилось еще одно кресло, немного пониже и темно-зеленое, только висела на нем толстовка, а вместо чашки на пульте стояла ополовиненная консервная банка. Лазурка никогда раньше не видела ни пилотские, ни навигаторские пульты, да и вообще в корабельных рубках не бывала. В пассажирских кораблях все не так – там ты просто заходишь и отправляешься сразу в каюты по единственному открытому коридору и там сидишь до открытого космоса или первого прыжка. Да и во время полета пассажиров дальше зоны отдыха не пускают, а зайцем только пару коридоров проскочить можно… Может, и не везде так, но вот она когда летала год назад, срезалась на втором коридоре “только для членов экипажа”. На деле пульты оказались простыми полусенсорными панелями – как в тех же флаерах или на домашних терминалах. Внезапно очень захотелось усесться в кресло и положить руки на пульт – как это, интересно? – и Лазурка застыла, сомневаясь. Оглянулась еще раз, покосилась мельком на искина (синеволосая большеглазая девушка хитро подмигнула) и неловко скользнула вперед, разворачивая кресло, и уселась на краешек, упираясь носками в пол. Искин хихикнула, но никакую воющую сигнализацию не включила, бородатого мужика звать не стала, и Лазурка, выдохнув, продвинулась вглубь кресла. Откинулась на спинку, но поняла, что так точно до пульта не дотянется, и села прямо. Пульт от прикосновения не ожил, только клавиатура, покрытая желейной пленкой, слегка затрепетала. В детстве Лазурка считала, что вырастет и точно станет пилотом. Сядет в корабль, большой и разноцветный, как воздушные шары в мультиках, и взлетит, и в иллюминаторах засветятся звезды, и она полетит далеко, через много червоточин. И там будут планеты, необитаемые и здоровские, с водопадами, светлыми лесами, зелеными солнцами на желтом небе – и главное, что и мама, и все вредные девчонки с улицы, и драчливый беззубый Джон из соседнего дома, они все останутся дома. А она полетит одна. Или, если захочет, возьмет к зеленым солнцам тех, кто не дерется и не ходит с носом к потолку. А может и не захотеть – вот как здорово быть пилотом. Потом она выросла и узнала, что пилотам нужно учиться целых пять лет, а перед этим написать кучу экзаменов на отличные баллы и еще всякие нормативы сдать. И если побегать и поотжиматься она еще сможет, то с экзаменами точно провалится: у нее и тройки-то случались по большим праздникам, а мать говорила, что она с ее мозгами только вместе с амебоидами полы в космопорте драить сможет, и то с трудом. А еще на их планете пилотов не учили, значит, придется далеко лететь, а далеко лететь – это много-много денег. А зеленых солнц вообще не бывает. – Ого, хорошо уже тут устроилась! – кресло качнулось вперед, когда Агент навалился на спинку всем телом, обхватив ее руками, и с широкой улыбкой скомандовал: – Врубай двигатели, угоняем эту жестянку! – Нагулялся? – Лазурка встала, чувствуя, что краснеет: не должны ее были тут увидеть! – Ага, – самодовольно ответил Агент. – Теперь только остальных дождаться – и миссия выполнена. Остальных... Тех, значит, кто путешествует на этом корабле. И оставляет чашки и сгущенку на пультах. И кого кошка не пытается поцарапать. Лазурка пожала плечами: да жди ты кого хочешь, мне-то что. Подумаешь, какие-то космолетчики. И подумаешь, что про них какие-то уголовники пишут, тоже мне, достижение! *** “Уходим!” – высветилось на внутреннем экране. Дэн отправил Лансу подтверждение, мысленно отметив, что раньше тот использовал разве что знаки вопроса и точки, и то через раз, а здесь не поскупился. Потянувшись, Дэн легко поднялся на ноги. Тед понятливо вздохнул, смиряясь с окончанием передышки, и слез с гамака. – Надеюсь, папаша провожать нас не собрался. Надежды Теда оправдались лишь отчасти. Проводить гостей Ричард все-таки вышел, но ограничился тем, что пожал руку капитану, пожелав удачного перелета (Тед скрипнул зубами: “А то со мной мы не долетим, ха!”), и скрылся в доме. Сына он взглядом так и не удостоил, зато звенящее напряжение моментально упало если не до нуля, то до какого-то терпимого значения. Протягивая руку Хелене, капитан вполне искренне произнес: – Благодарим за гостеприимство! Приятно было с вами познакомиться. Мать Теда попрощалась по очереди со всеми: ответила на рукопожатия капитана и Вениамина Игнатьевича, добродушно чмокнула в щеку Полину, заключила в объятия Дэна и Ланса (тот, получив по внутренней связи предупреждающее “все нормально, просто не шевелись, скоро кончится”, послушно не шелохнулся), оставив напоследок Теда. Он, скрестив руки на груди, подпирал спиной перила, всем видом показывая, что эта сцена к нему отношения не имеет. – Мы, наверное, пока пойдем в сторону флаера, – Вениамин Игнатьевич еще раз кивнул Хелене и выразительно оглядел команду. Команда согласно покивала: желание под благовидным предлогом поскорее удалиться ощущали все. Тед отлип от перил, шагнул со ступеньки на землю; проводил взглядом уходящих – капитан с доктором о чем-то переговаривались, Полли пыталась дотянуться и потрепать Ланса по волосам, Дэн шел, запрокинув голову и щурясь на солнце; и наконец-то посмотрел на мать. Злиться он уже перестал – да и злился, наверное, не на нее, а на то, что все целиком как-то хреново складывалось. – Ну это… пока, – неловко произнес он. Подумал и раскинул руки – все равно без объятий не отпустят, если даже дексам перепало… Мать не двинулась с места, задрала брови и ласково уточнила: – До встречи через восемь лет? Руки Тед опустил. До него внезапно дошло, что не для милого семейного прощания они тут остались, а для запоздавшей на эти самые восемь лет моральной головомойки. Черт. Ну никак без этого, что ли? – Не знаю, когда увидимся. Как трасса ляжет, – он передернул плечами, понимая, что мать таким ответом останется недовольна, но что еще сказать, он не придумал. Нет, он не зарекся прилетать на Мин, он даже не против, наверное, как-нибудь еще зайти… Мать его, оказывается, ждала и в крыше и семье не отказывала, а он-то думал… Нет, ну зайти – это, конечно, только если трасса так ляжет, как он и сказал. А тут за год только раз так повезло, на Мин нечасто заказы встречаются. Поэтому, наверное, еще увидятся. Через год там. Или раньше, если… Тед тряхнул головой: мысли повторялись по кругу, тупые и ни о чем, а мать успела подойти ближе и теперь смотрела хмуро и очень пристально снизу вверх. Вспомнилось: так она смотрела, когда он появлялся дома в очередных пустяковых синяках, только теперь над переносицей залегли крупные морщины и глаза были какие-то не такие – вроде все еще негодовали и втык сулили, но верилось уже меньше. И спросила мать внезапно что-то совсем непонятное: – Долго ты еще дуться будешь, ну вот скажи? – и как-то мирно. Или устало. – В смысле? – Не вырос еще, значит, – досадливо заключила мать. – Или нарочно делаешь вид, что не понимаешь? О простых вещах говорю, Теодор, ну не делай ты удивленное лицо. Нельзя вечно собачиться. Придется помириться. Люди пока вечно жить не научились, только заново руки-ноги отращивать и новых людей в пробирках делать, а старые живут как живут. – Э-э… Ты чего? – опешил Тед, распахнув глаза. Нет, надо вот было соглашаться на промывку мозгов, а то свернули вообще в какие-то дебри… Мать на его замешательство почему-то рассмеялась и отступила: – Ничего. Думаю, как вас, ослов упрямых, на одну тропинку поставить. Вот пока молчите, такие оба славные, а как рот кто откроет – так все, выносите тела! – Не я первый начал, – неуверенно проворчал Тед матери в макушку, когда она все-таки – и наконец-то, фух! – обняла его. Разговор скатился в привычное русло: мать еще немного пожаловалась на невыносимое, в генах прописанное упрямство, потом осведомилась, когда Тед, собственно, собирается жениться и почему еще не, посмеялась над его перекосившимся лицом и напоследок взяла с сына обещание звонить хотя бы раз в месяц (Теда утешало только то, что Полина эту же повинность вынуждена осуществлять раз в неделю). Попрощались нормально – даже без слез. Но ощущение осталось почему-то гадостное, и весь полет до космопорта Тед молчал, невидяще уставившись в стекло. На подлете к космопорту, правда, пришлось ожить. – Чт-то это за чертовщина? – изумился капитан, глядя вниз. – Ух ты! – Полина прижалась к стеклу носом. Там, внизу, по темному покрытию космопорта мельтешили ярко-желтые человеческие силуэты. Некоторые из них, как муравьи, дружно тащили куда-то длинные полотна ткани. Тед, снизив скорость и опустив машину ближе к земле, ткнул в панель управления, и стекло отползло в специальные пазы, наполнив салон горячим воздухом и голосами. – ...раз-два-три, проверка! – надрывался чей-то бодрый голос, усиленный аппаратурой. – Внимание, группа "А", бросьте вы эти коробки! Кто вам сказал их тащить?! На платформу закиньте, мы так полдня это носить будем! Что? Громче!.. Ну так подождите, как освободится! Выгружаем пока остатки, там еще транспарантов куча, их надо не помять! – Опять активисты? – поморщился капитан. – Что, отсюда тоже нельзя что-то вывозить? – А что это у них на комбезах написано у всех? – Полина усердно щурилась, но разглядеть не могла. Помог Дэн, без выражения зачитавший: – "ОЗРК: вперед к гуманизму".