За гранью видимости

      Дрим нервно перебирал в руках золотистую диадему и смотрел на остатки когда-то огромного священного дерева. Всего лишь большой пень, но столько с ним связано. Он подошёл поближе, к своей половине, присел и погладил кору мёртвого дерева, грустно улыбаясь. А после встал и не спеша обошёл пень, присев уже там.       Дримтейл был более-менее оправлен после того злополучного инцидента: люди и монстры, что помногу раз когда-то приходили к Священному дереву отведать вкуснейшие золотые яблоки и заблагоухать от даруемого счастья, сейчас будто бы забыли эти времена. Будто бы забыли Маму. Забыли Дрима. Забыли Его.       Солнечный скелет прижал колени к себе, вспоминая своего хмурого, никем не любимого братца, и невольно всхлипнул. Так больно вспоминать, воспринимать свою, и не только, неправоту по отношению к нему. Сейчас, когда всё самое ужасное случилось, он начинает понимать, вернее сказать, понял, откуда были увечья у Найтмера, почему тот ни с кем не играл, почему любил больше общество книг.       Он закрывает глаза, сжимает зубы и, наверное, злится впервые за всю свою жизнь, пытаясь перебороть всю свою ненужную эмоциональность.       Дрим резко кусает себя за руку и, на удивление, это помогает ему успокоиться.       Он смахивает горячие слёзы с лица, и берёт в две руки диадему. Фалангой большого пальца хранитель снов протирает изображение луны на ней. Он нежно прижимает вещь к себе и еле выдавливает из себя в пустоту:       — Я обязательно верну тебя, Найти.

***

      — Божечки, я совсем забыл! — Инк носился по всему дому, словно бестия, попутно громко приговаривая себе под нос «где-где-где». Он собирал канцелярию, спотыкаясь или просто запутываясь в своём же длинном шарфе, который метался за своим непутёвым хозяином. Эррор лишь безмолвно сидел на подоконнике, свесив ноги и слушая грохот, схожий с разрушением АУ. Он прекрасно знал о забывчивости творца, и оттого было смешно.       — Ну и что же ты забыл, забывака номер 1? — он спросил это чисто для стёба, со свойственной ему хрипотцой и глюками, ухмыльнувшись своей же задумке. Ответ последовал незамедлительно, громко и самым трагичным голосом из всех:       — Я обещал сегодня Голубике уроки рисования, и как всегда забыл.       Эррор облизнулся и кротко улыбнулся.       — Пф, ну не расстраивайся, короче твоей памяти всё равно может быть только твой рост.       — Я не маленький! — Инк яростно глянул на вовсю злобно улыбающегося Эррора и сразу же отвернулся. Он положил в карман ластик и встал с пола, быстро поправляя свой заляпанный красками комбинезон. Творец взял свой Брум и быстро выбежал из дома, даже не закрыв за собой дверь. Эррор вновь остался один на один с безмолвной тишиной. Даже «тик-так», издаваемый часами всего-то в паре метров от него, поглощала эта тишь. Он не боялся тишины. Нет, никогда, не после анти-пустоты, места, где провел огромную часть своей жизни. Где слушал мертвую тишину почти что всегда.       Но спустя месяц общества с громким скелетом Инком, эта тишина была довольно муторной. Скучной. Давящее на сознание и бывалое одиночество чувство покинутости.       Но это всего лишь глупые эмоции.       Он бы ни за что в жизни не сказал, что они хотя бы чуть-чуть сдружились, но с рвением бы доказал, конечно же, не вслух, как ему до раздражения приятно хоть иногда болтать с ним.       Вернее будет сказать, как тот болтает с Эррором. Рассказывает какую-то невообразимую чушь, пытается развеселить смешными историями из его жизни и жизни его друзей или просто знакомых, (что у Инка никогда не получается, ведь, чаще всего, Эррор просто-напросто отмахивался от этого, как от назойливой мухи, или матерился на оного, чтобы тот «завалился нахуй») каламбурит, хоть и по-своему, но заставляя бывшего разрушителя АУ изредка улыбаться. Наверное, он бы сошел с ума без него. Или, скорее всего, умер от обезвоживания или голода, а может и от того, и от того. Кто знает? Тем не менее, легкую, безмятежную радость он всегда скрывал в лике безэмоциональности и отрешённости от окружающей его жестокой и всё же такой красивой реальности.       Инк был наивным придурком, который в упор не видел эту его маску умелого актера, а так же был упрямым бараном, который продолжал повторять одно и то же изо дня в день.       Возможно, именно по этой черте характера Эррор его ненавидел и так желанно, с трепетом в душе, с каким-то неведомым ему желанием слушал его молча, только иногда вставляя какие-нибудь резкие слова или словосочетания, которые — о, Великий Создатель, конечно же, ни в коем образе — не означали о симпатизировании чёрного скелета к мелкому радужному идиоту.       Что же, Инк больше всего доставал Эррора своими рисунками. Точнее сказать, его созданными АУ. Тема Альтернативных Вселенных никогда не поднималась между ними. Творец умело обходил её стороной, а Эррор просто не желал подтверждать свои догадки, хотя, скорее, очевидные факты. Он прекрасно понимал, что даже косвенно, может даже и сам того не подозревая, но Инк пользуется нынешним его положением. Он не может уничтожать, а он — как раз плюнуть, созидает, или попросту помогает создать какому-нибудь Автору Вселенную, всё больше и больше с каждым днём. Это его действительно раздражало, до ужаса бесило, заставляя бессильно скрипеть зубами в беззвучной злобе, чуть ли не воя от некой обиды, наверно, на себя за свою беспомощность. За то, что вовремя не выполнил своё предназначение. Но всякий раз он откидывал эту пробирающуюся в самые дебри мысль куда-то на задворки, стараясь как можно меньше об этом думать. Это так глупо, что Эррору хочется от этого всякий раз истерически смеяться, в неспособности плакать, высвобождая всю накопившуюся за всё время душевную боль, но он и вправду мог только безмолвно молчать и сидеть на подоконнике, вслушиваясь в тишину. Уже совсем скоро черному скелету это надоело и он, спрыгнув с подоконника, высунул из-под пазухи палку, выставив её вперёд. На минуту он задумался:       — «Куда?» — на кухню и на диван он уже очень хорошо знает дорогу, потому туда совсем не хотелось. Было уже до омерзения противно, и, поразмыслив еще немножко, он решился подняться на второй этаж. Терять было нечего, только несметную скуку, которую монстру совсем не жалко.       Лестница, ведущая на второй этаж, находилась от Эррора слева, у стены, как в доме у Классических скеле-братьев. Для Уничтожителя это почему-то казалось забавным. Он хмыкнул и по памяти преодолел путь от подоконника до лестницы довольно быстро, без опаски, что он обо что-то споткнётся (удивительно, но в доме теперь всегда порядок). Палка спикировала в другую руку, а освободившаяся быстро нашла опору в виде высоких, деревянных перил, наверняка имеющих какой-то замысловатый красивый узор. Эррор тяжело вдохнул и также выдохнул. Он так не хотел ступать по этим пятнадцати ступенькам, но вот с другой стороны он уже обо все углы первого этажа побился, наверное, пополнив словарный запас просто пробегающего мимо художника. И всё-таки ровно пятнадцать ступенек, которые он запомнил ровно столько раз, сколько здесь ходил, он постарался пройти спешным шагом. И, безусловно, он прошёл удачно.       Взобравшись, уничтожитель сразу же наткнулся на ванную, что он благополучно проигнорировал, свернув сразу же направо. Насколько он понимал, строение дома брало свою изначальную архитектуру с Классической Вселенной, и потому ему не составило труда примерно прикинуть в голове планировку второго этажа. Дальше ванной он никогда не ходил. Эррор упёрся рукой в стену и поплёлся вдоль неё, попутно от нечего делать он крутил в пальцах другой руки палку.       Монстр помнил, что в доме братьев-скелетов от комнаты Папируса примерно в двух, а может даже меньше, метрах висела на невысоком расстоянии от пола картина с изображённой на ней костью, хотя это была скорее рамка с дешёвой фотографией, что можно купить или сделать за каких-то несчастных 10 баксов — он никогда не присматривался к таким деталям. Он предполагал, что там будет висеть нечто подобное, только с единственным отличием: это будет не дешёвое фото большого формата, а самая настоящая картина, выполненная художником. Но потом он откинул эту мысль куда подальше, по двум простым причинам:       Во-первых, Инк никогда не светился своими творениями. Да, по-моему, его творчество никто, кроме него и Создателей, и не видел. Даже его полоумные дружки.       Во-вторых, здесь не было не то что рамки с фотографией, но и стены. Вместо неё стояла дверь, на ощупь всё такая же деревянная, покрытая специальным лаком. И Эррору становиться по-детски любопытно. Он находит рукой ручку и, не мешкая, отворяет дверь.       Послышался резкий треск чего-то внизу, а к ногам Эррора с громким шумом и хлопком об пол свалилось что-то увесистое, которое вот-вот бы и, наверное, отдавило пальцы скелету, (он ходил босым, т.к. это было в разы удобнее и комфортнее) если бы тот рефлекторно не отпрыгнул назад. Бывший разрушитель упёрся руками об перила позади себя и прищурился — чисто по привычке, будто бы возможно было увидеть ту самую хрень, чуть не упавшую на него — и увидел уже, можно сказать, родную темноту. Он пробубнил что-то нечленораздельное и оттолкнулся от перил, быстро вернувшись к дверному проёму. Скелет сразу же почувствовал под ногами какие-то бумаги, валяющиеся, куда не ступи — абсолютно везде. В общем-то, Эррор сразу сообразил о предназначении данного хлама в доме у Инка. Он даже внутрь комнаты не зашёл, а брезгливо фыркнул и пнул творческий мусор, твёрдо и с уверенной ухмылкой стоя на пороге. Послышался вторичный громкий шум, треск уже чего-то в дальнем углу комнатушки, клацанье и грохот от падения вещей, как понял уничтожитель, со стеллажей, а может с тех штуковин, на которые обычно художники ставят чистый холст. Честно, он не знал и не хотел знать названия, потому и продолжил слушать эту какофонию случайных звуков.       Меньше, чем через минуту грохот прекратился. Эррор довольно улыбнулся и отступил назад. Since I was young…       Скелет вскрикнул от неожиданности. По нему прошлись десятки помех, и он прижался к дверному косяку. Глазницы пронзила острая боль, и Эррор схватился за них, залезая кончиками пальцев внутрь и царапая изнутри. Бывший уничтожитель болезненно простонал и проскрежетал зубами.       Он съехал по косяку вниз. Разрушитель знал, что совсем скоро это пройдёт и посему лишний раз не дёргался. Лишь сжимал глазницы костяными пальцами и хрипел.       Постепенно помехи ушли, и он услышал то, что, чёрт его дери, так сильно напугало его: And in your dreams, you see me falling, falling. Breathe in the light, I’ll stay here in the shadows Waiting for a sign, as the tide grows Higher, and higher, and higher.       Это была музыка. Красивая и такая знакомая мелодия, будто он слышал её и не раз, и не два. Будто это была ежедневная песня, которую крутят каждый час на каком-то популярном радио-канале. Но Эррор знал, что радио здесь и в помине не было (откуда ему вообще можно было взяться в искусственной Вселенной Инка, где живёт только загруженный работой художник и ни на что уже не годный уничтожитель АУ?).       Нежный женский голос пропел следующую строчку «And when the nights are long», и Эррор наконец вспомнил, где её слышал.       Каждый день.       Каждый вечер.       Он думает о неизбежной обречённости.       А он незаметно для себя напевает под нос, всецело погружённый работой.       Слепец протягивает руки и берёт в них магнитофон.       Время близилось к восьми часам вечера, и нарисованное солнце, как и полагается настоящему светилу, зашло за горизонт, оставив за собой только блеклые лучики солнца и перелив розового с оранжевым на небе.       Из одинокого дома доносились последние строчки песни.