Berserker's Island

Иккинг редко бывал на острове Берсерков даже в детстве, потому что умел прятаться и ни при каких условиях не вылезал из своего укрытия, пока «опасность» в виде рокочущего от ярости и рассыпающегося в угрозах отца не уплывала в дипломатический визит куда-то далеко от Олуха, на остров Берсерков. Парнишке хватало и тех раз, в которые сам Освальд навещал Стоика, неизменно прихватывая с собой полоумного сынишку. Должно быть, Стоику казалось, что это забавно, когда мальчики «играют», и отчасти Иккинг с ним соглашался — игры у викингов не отличались мягкостью — но ведь он никогда не славился мускулами или весом, а значит, и для «игр» этих не был приспособлен совершенно. Но отцу так не казалось. Он добродушно хохотал, глядя на то, как по-лисьему хищно глядит Дагур на в очередной раз придавленного к земле мальчишку и наверняка внутренне разочарованно поникал — надо же было Иккингу родиться таким слабеньким… Своего рода тренировка — так воспринимал это Стоик. «Может, он поймёт, как оно бывает в жизни», — тяжело вздыхая, думал мужчина и в тайне надеялся, что сын ещё возмужает, научившись у совершенно по-викингски беспощадного Дагура стремлению к победе и кровожадности. Но все, что Иккинг подчеркнул из этих «уроков» — это умение убегать, прятаться и выворачиваться из рук, что вполне плачевно отзывалось на мнении отца на его счёт. Парень отлично помнит, как чрезвычайно сильно хотел, чтобы у него был старший брат. Пусть такой же, как Дагур, какой угодно — лишь бы только он достаточно соответствовал стереотипам о том, каким должен быть сын вождя и, собственно, будущий вождь. Тогда бы на него не смотрели так осуждающе, не требовали от него так много и попросту не обращали бы внимания — да и пусть растёт этот недомерок, главное, чтобы никому не мешал. Чтобы не быть в чрезвычайно ярком освещении, Иккинг готов был подавить в себе что угодно и стать тенью — никому не заметной, плоской и пустой. Вот что вспоминалось, когда вдалеке намечались полуотстроенные башни острова берсерков. Ничего хорошего в этом не было, и Иккинг даже устал кидать на совершенно умиротворенного Дагура по правую руку вопросительные взгляды. Это точно он сейчас летит рядом на драконе, стараясь не отлетать слишком далеко от Беззубика? Точно он бросался в объятья вчера и умоляюще упрашивал парня лететь к нему погостить? Тот же человек, что безжалостно метал в него ножи и отлавливал, словно кролика, все детство? Невозможно. Будто отгоняя недоверчивые мысли, Иккинг энергично встряхивает головой, заодно создавая вокруг себя очередной снежный всполох от взметнувшихся в воздух снежинок, и краем глаза ловит на себе чуть удивлённый взгляд Дагура. Но после этого рыжий совершенно добродушно улыбается, заставив парня отвести глаза совсем и дернуться — до сих пор его улыбка казалась чем-то совершенно безумным и жестоким, хотя Хэддок прекрасно видел, что за ней не скрывается ничего, кроме искреннего желания выглядеть именно так, как «нужно». И это было похвально — полный контроль собственных действий и желание исправиться — но все равно странно. Будто бы Дагур разрывал себя на части ради одной лишь доброй улыбки. Поселение только начинает обрастать всеми соответствующими строениями — колодцами, домами, складами, а потому выглядит пустовато и серо, зато у причала раскинулась шикарная сеть атакующих и оборонительных конструкций с бесконечными символами берсерков. Парень даже не сомневался, что их Дагур построит в первую очередь (раньше колодцев и загонов для яков) и был уверен в том, что город будет иметь вид чрезвычайно воинственный. И глядя на него, на малочисленных людей внизу, занятых работой, с высоты птичьего (драконьего, если быть точнее) полёта, Иккинг в первый раз почувствовал что-то похожее на то воодушевление, с коим размахивал руками рыжий, восхваляя будущее союзничество берсерков и драконьих наездников. Как это, и правда, здорово, когда в основе коалиции лежит настоящая, крепкая дружба, доверие и симпатия. Они с Дагуром теперь симпатизируют друг другу, верно? В тот же момент, в эти долгие минуты первого ознакомительного полёта в поисках лучшего места для посадки, парень чувствует к нему что-то наподобие такого. Потому что в чужих зелёных глазах — невероятная гордость и счастливое ожидание: «Ну как тебе, Иккинг? Ведь здорово?». И несмотря на все недочеты, на иррациональность в основной инфраструктуре, Хэддоку хочется сказать — да, черт подери, это здорово, Дагур. У тебя получается. Преодолев сопротивление воздуха, шатен подлетает к нему ниже и с улыбкой касается вытянутой рукой чужого заледеневшего плеча. *** Оставшийся день они гуляют по острову вместе с зарисовывающим и записывающим все Рыбьеногом позади. Иккинг советует, рассказывает как лучше, делится примерами из собственного опыта, и совершенно смущается этими полными внимания глазами, устремлёнными на него с немыслимой жаждой во взгляде. «Жаждой знаний», — думает Иккинг, отвлекаясь и принимаясь за объяснение наилучшей стратегии по обустройству города в соответствии с его расположением и ресурсами, — «это хорошо.» И за это время, проведённое в непрерывных разговорах, Иккинг даже начинает привыкать к ужимкам Дагура и перескокам его настроений. То он делает совершенно бешеное лицо, когда «их идиллию и спокойную прогулку» (по его же словам) нарушает какой-то засмотревшийся на облака берсерк, и сжимает кулаки, наверняка собираясь выдать что-нибудь про жестокое убийство помешавшего, то вдруг, поймав странный взгляд Иккинга, мило улыбается и отпускает перепуганного зеваку. И парень достаточно умён для того, чтобы понять, как тяжело даётся Дагуру справляться с собственной натурой. И, честно говоря, он до сих пор не может поверить в то, что человек как по щелчку может взять и так разительно измениться. Сделать вид — да, захотеть измениться и пытаться это сделать — конечно, но чтобы вот так сразу… Другой вопрос стоял в том, от чего вдруг рыжий решил отречься от идеологии шизанутости. В байки про долгие годы одиночества Иккинг не особо верил — это могло сыграть совсем небольшую роль, но стать основным толчком — едва ли. Тут должно быть что-то глубокое и сильное, вроде страха или любви. Страх никогда не был свойственен Остервенелому — чего ему бояться? — да и любовь не была логичным объяснением, ведь никакой подружки поблизости Дагура тот не замечал. Ведь он бы несомненно добился того, чего хочет или, по-крайней мере, если бы решил действовать по-человечески, постоянно вертелся бы около возлюбленной, а ничего такого парень не… На секунду в голове мелькает какая-то очень странная мысль — вернее, только намёк на неё, потому что додумать Иккинг не успевает — его отвлекают вопросом о кормежке драконов и размере их загонов. Но почему-то парню кажется, что лучше ее и вправду не додумывать. *** Оставив вымотавшегося Рыбьенога ночевать в выстроенной на специальном жилом холме лачужке, они оставляют драконов (Беззубика приходится долго уговаривать, поглаживая по недоверчиво прядущим ушам, объясняя что его помощь совсем не нужна, зато ему самому не помешает отдых) и гуляют по красивому, усыпанному снегом лесу, в котором частенько прятался Иккинг в те редкие разы, когда Стоик все-таки затаскивал его на корабль, который вёл путь в гости к Освальду. Все здесь сильно изменилось с тех пор, или же изменились глаза, которыми Иккинг смотрел на деревья вокруг. Эти глаза больше не принадлежали его тени. Они были его. Драконов рядом нет, темнота уже давным-давно охватила все небо, а Хэддок натурально валился с ног. Сморкала в его голове смеялся: «С ног! Хаха, можно подумать, что...», но Иккинг быстро прогонял его из мыслей. Ну нет, по глупым шуткам про свою ногу он точно не скучает. Вернуться назад не представлялось возможным ни в какой степени совершенно — глаза у парня слипались, и уснуть на обратной дороге он не хотел — а потому было принято негласное решение хорошенько выспаться в какой-нибудь пещере, а по утру с новыми силами вернуться в город и продолжить работу по его реконструкции. Дагур суетился неимоверно — разводил костёр, таскал большие ветки, чтобы загородить вход в пещеру и не дать ветру проникнуть внутрь — а Иккинг совершенно честно пытался ему помогать, выбивая из камней искры и одновременно продолжал бормотать что-то про то, что нужно вырыть больше колодцев вокруг поселения, по периметру и в самом центре. Когда огонь наконец разгорается, согревая заледеневшие тела и бросая на рельефные стены пещеры оранжевые всполохи, они садятся рядом, почти вплотную, и молча смотрят на языки пламени, упираясь плечами друг в друга. — Почему ты.., — Иккинг начинает хрипеть и останавливается, чтобы прочистить горло. — Почему ты вдруг так изменился? Не говори только про скитания и одиночество, ладно? Давай... начистоту. Рыжий поворачивает к нему голову и смотрит тем самым взглядом, отвечать на который Иккинг очень не любит. Чересчур искренним и доверчивым, а доверие… доверие самого Дагура он своим поведением совсем не оправдывает. — Ты еще не… Хм, я имею ввиду, что я сам ещё не готов сказать. И… осознать это до конца. — тянет парень, подпирая ладонью щеку и лениво следит за искорками, что летят от непрерывного ворошения им дров с костре, а потом вдруг дёргается, выпрямляясь, и смеётся, срываясь с хихиканья на совершенно безумный смех. — О, о, Иккинг, это хорошая причина! По очень хорошей причине я все так повернул! Хэддок чуть приоткрывает рот и вопросительно изгибает брови, не понимая ни движений Дагура, ни его непонятной веселости, ни того, что он говорит. Ну, если потом он точно скажет, переживать нечего, да? — Мм, как скажешь. Ты только сформулируй эту мысль почётче, а то я... — мельком посмотрев на рыжего и поймав его совершенно дикий и какой-то… голодный взгляд, Иккинг осекается и ещё сильнее хмурит брови. — Что..? Что не так? Спустя секунду Дагур промаргивается и вдруг, чрезвычайно тяжело выдохнув, сгребает парня в объятия, прижимая его — все ещё невероятно холодного — к собственному телу и совершенно по-кошачьи трется о его голову своей. — Можно тебя обнять? Можно ведь, брат? О, ты вкусно пахнешь, и ещё не согрелся. Подожди совсем немного, сейчас будет тепло! Берсерк дышит ему прямо в шею, обжигая собственным дыханием, и сам крепко жмётся к чужому телу, закрывая глаза. Если бы Иккинг сейчас был в состоянии, то он бы непременно заметил, что сам Дагур прикрывает глаза и вот-вот замурлычет от удовольствия. Только вот Иккинг не был в состоянии — он задыхался от злости на Дагура и по совместительству на себя, хлопал глазами и совершенно безнадёжно упирался рукой в грудь парня. И он бы смог его отодвинуть или толкнуть, только вот руки не слушались — то ли от возмущения, то ли от невероятного удивления. — Дагур... — задушенно шипит Хэддок сквозь зубы, а потом, не получив реакции, вскрикивает почти зло. — Дагур! Тот выпускает его из хватки сию же секунду, но никуда особо не двигается, лишь расцепив замок рук и дав Иккингу возможность нормально дышать. И в этих зелёных глазищах столько сожаления и боли, что и сам парень на секунду замирает, не в силах и дальше держать злое выражение лица. «Доверие», — сглотнув и почувствовав, как внутри все переворачивается, думает Иккинг, — «Просто дружеские объятия. Нельзя быть таким грубым.» — Не так… Не так сильно. Ладно? — понизив голос до виноватого шепота, произносит парень, и тут же чувствует, как вокруг тела смыкается тёплое кольцо чужих рук, пытаясь расслабиться и подчерпнуть хоть толику удавьего спокойствия Дагура, который донельзя умиротворенно укладывает голову на его плечо и с упоением… нюхает его? О, великий Тор. Ни за что на свете Иккинг не мог подумать, что когда-нибудь будет желать быть таким же спокойным как этот огромный рыжий кот, заключивший его в кольцо лап и едва не принявшийся вылизывать.