Berserker's Island

Иккинг просыпается на рассвете из-за пробирающего до костей холода, когда солнце едва вылезло из-за линии горизонта и только начало разбавлять белым черно-синие оттенки ночного неба. Костёр потух, и вовсе не было удивительно, что они с Дагуром буквально слиплись, пытаясь сохранить тепло во сне, но его рука, пережимающая рёбра парня, почему-то очень коробила, как и чужое дыхание прямо в шею, заставляющее кожу покрываться мурашками, а самого Иккинга вздрагивать. Кое-как выбравшись из объятий, парень тихо вздохнул, поднял с пола камни и принялся снова разжигать костёр заледеневшими руками. Но сильнее всего его беспокоил сейчас не отвратительный зимний холод, а то, как внутренне спокойно он отнёсся к осознанию того, что спали они буквально обнявшись. Он ведь, ну… никогда не спал рядом с кем-то, и даже Беззубик валялся по ночам на другой стороне комнаты, так какого черта сейчас ему не казалось даже странным то, как они провели ночь? Подкинув в разгоревшийся огонёк высохших за ночь веток, Иккинг уселся рядом и бросил взгляд на тихо сопящего Дагура, который и ухом не повёл от его хождений по пещере. Спать не хотелось совершенно, и парень достал из сумки стопку небольших, скреплённых между собой листов, принявшись от скуки зарисовывать пещеру вокруг и развалившегося на полу берсерка. ** — Ты? И Дагур? Иккинг, это же противоречит всем законам природы! — Стоик разводит руками, тяжело хмуря рыжие брови с серебряной проседью, — Это что-то совершенно немыслимое. Мы и раньше заключали с берсерками союзы, но чтобы такого рода… Никогда. Мужчина складывает руки за спиной и принимается ходить из стороны в сторону по лётной площадке, пока Крушиголов заинтересованно мотает головой, пытаясь уследить за его движениями и совершенно не замечая прыгающего вокруг в попытке поиграть Беззубика. — Слушай, пап, я знаю, что это выглядит безумно и ненормально, к тому же, учитывая то, что мы оба, ну… Ты понимаешь. Но это то, что я чувствую, это необходимо Наездникам, необходимо Дагуру и... и мне. — Я могу все понять, Иккинг, — говорит Стоик, и в его голосе чувствуются разочарование и укор, — Помню, как мило вы общались в детстве, но то, что он сделал потом… Это немыслимо и непростительно, сын. И я не понимаю, как вы с ним можете… стать друзьями. Хэддок вздыхает, по обыкновению отводя взгляд в сторону, и ерошит волосы на затылке, посматривая в сторону горизонта. Он обещал Хэдер вернуться к полудню, чтобы продолжить работу, но разговор со Стоиком слишком затягивается из-за его недовольств и извечного недоверия. — Слушай, я понимаю тебя. Но я знаю, о чем говорю. Дагур изменился, а нам действительно нужен сильный союзник. У нас есть драконы, но боевой мощью и флотом мы обеделены — и это огромная трещина, в которую когда-нибудь точно ударит Вигго. К тому же, фактически, мы с Рыбьеногом руководим отстройкой нового города, если вдруг что, будем знать слабые места и все в таком духе. Прошу, перестань атаковать корабли берсерков, они больше не воюют с нами. Мужчина сдаваться так легко не привык, даже если внутри прекрасно понимал, что доводы сына логичны до абсолюта. Ну какой викинг так просто согласится с кем-то, толком не поспорив? — Ладно. Но доверять я этому.., — в глазах Стоика появляется ярость, и он сжимает кулаки, пытаясь подобрать подходящий синоним, — шизанутому не буду. Слишком много он натворил. Иккинг одобрительно улыбается и кивает отцу, подзывая Беззубика. О том, что у вождя было довольно странное представление об их отношениях с Дагуром, он упоминать даже не хотел — мужчина почему-то считал, что в последние годы берсерк устроил его сыну больше проблем, нежели чем в глубоком детстве — и переубеждать его было бы неразумно (особенно, когда нужно добиться расположения). Хэддок знает, что лучше бы остаться на Олухе подольше, пообщаться с Плевакой, узнать, как дела с Командой-Эй, но почему-то не особенно хочет. То ли занятие у него есть поинтереснее, то ли он просто знает, что от каждого визита к старым друзьям понаберется проблем, которые потом придётся решать из-за чертовой совестливости, а значит, до вечера застрять на острове и не застать самый первый брифинг, который проводит Хэдер. В долгом полёте он думает о многом — об оставшихся в Краю друзьях, об Астрид, которая, наверное, очень злится, и совсем немного о Дагуре. Всего пара мыслей — воспоминания о том, что пахнет он выделанной кожей и мускусом, а ещё о его лице, когда тот едва не признался, что же заставило его так измениться. Счастье буйнопомешанного — та картина, которая не будет выходить из головы ещё ужас как долго. ** Хэдер говорит что-то недолго, но вполне вдохновенно. Отчасти ее манера речи напоминает Иккингу Астрид — та тоже не любит распространяться по мелочам, но если уж говорит, то слова ее звучат емко и сильно. И девушку слушают — собранные по уголкам архипелага берсерки откладывают дела, отстройку и стягиваются к центральной площади. Хэддок лишь улыбается, но особенно не слушает — ему не слишком-то по душе все эти военные призывы, броские фразы и сумасшедший рёв толпы. Малость посмотрев на этих людей, уже не удивляешься тому, что Дагур вырос таким — невольно слетишь с катушек, когда вокруг тебя вечно орущие не своими голосами люди, только и думающие о том, как повоинственнее разукрасить себе лицо, посильнее наточить клинок да нарисовать побольше скриллов на рубахе. Парень удерживает Беззубика в воздухе совсем невысоко, и тот урчит, облизываясь, когда замечает внизу бочку с рыбой. — Эй, приятель, потише, — похлопывая недовольно сощурившегося дракона по большой голове, Иккинг снижается, спрыгивая на холм невдалеке от деревенских ферм, в которые только начали завозить овец, и усаживается на траву. Дагура он не видел с тех самых пор, как они разошлись на заре. Рыжий выглядел странно: все улыбался, будто объевшийся рыбы дракон, почти не говорил и все бормотал себе под нос что-то, что даже нельзя было разобрать. Они условились, что днём Иккинг прилетит с Олуха и наконец посмотрит на выделенную ему комнату в большом доме, где жили брат с сестрой, но он даже не успел спросить, нельзя ли поселить там Рыбьенога, которому наверняка не нравилось жить вдали от всех в лачужке на уединенном холме, потому что Дагур уже уселся на дракона, прикрыл глаза и, напевая что-то, улетел в сторону города, прихватив с собой рабочую сумку Иккинга, чтобы ему было «не тяжело». Признаться, эта сумка действительно мешала, потому что была большой и не предназначалась для полётов, но… Не слишком ли берсерк о нем заботится? ** Осмотрев комнату в последний раз и раздраженно смахнув последние пылинки со стола, Дагур нахмурился, придирчиво поглядывая на окно, которое казалось ему слишком узким. И какие только идиоты так строят дома, чтобы в них не попадал свет? На самом-то деле, дом был выстроен качественно и с учетом всех берсеркских традиций, только вот рыжему все казалось неправильным и убогим. Одно дело — самим почти не жить в хижинах, находясь в постоянных военных походах, а другое — принимать гостей. Важных гостей. Сейчас на него никто не смотрел. Не было удивлённо-разочарованного взгляда Иккинга, который при взгляде на теряющего контроль Дагура становился похожим на дракона, которому показали ужа, не было порой подозрительного взгляда сестры, которая была вспыльчивее Хэддока и на каждый срыв реагировала по-берсеркски остро, и сейчас он мог расслабиться, стереть с лица глупую улыбку, от которой болели щеки, и хорошенько пнуть деревянную стену, которая оказалась по пути. Он уже не раз слышал: «У всех своя роль, ребята. Все важны», не раз смотрел в улыбающиеся глаза Иккинга, уверяющего всех вокруг, что нужно быть самим собой, чтобы обрести счастье, но что-то не представлял, как тот бросается к нему на шею от очередного дикого смешка или яростного оскала. Парень смотрел на него странно, будто на неведомого дракона, от которого не знаешь, чего ожидать, улыбался через силу и позволял себя обнимать. Кому было нужно это чертово одолжение?! «Мне. Мне нужно», — с оттенком грусти думает берсерк и в очередной раз разрабатывает план того, как ему не сорваться в следующий раз и уж точно расположить к себе Иккинга, нервно расхаживая по комнате из стороны в сторону. Чужая сумка небрежно отбрасывается им на стол, и пару вылезших листов рыжий поначалу не замечает. «Быть самим собой» было вариантом заранее проигрышным и, более того, наибольшей проблемой Дагура. Он не мог контролировать себя рядом с Иккингом, не мог сдержать бешеную радость от его искренней улыбки или одобрения, не мог не выть и не прижимать к себе до хруста костей, не мог быть нормальным и сдерживаться в присутствии самого… Самого… Самого дорогого ему человека, от ранящих и непривычных чувств к которому хотелось выть и мучительно-больно вырывать из груди сердце, заполонившее всю грудную полость и стучащее везде — в животе, в висках и горле, стоит только чужой руке уверенно коснуться его, а тонким губам растянуться в улыбке. Чувства для безумца губительны, и чувства предводителя берсерков, по-настоящему Остервенелого и яростного Дагура, сводили его в могилу, давая надежду на счастье лишь на один короткий миг. Взгляд мгновенно потемневших от злости на самого себя глаз натыкается на желтеющие средь тёмной обивки листки и… И рыжий ну никак не может удержаться. В блокноте у Иккинга корявые заметки, наброски карт и новых, совсем непонятных парню устройств, поломанные угольки, странные полупрозрачные штуковины и… Рисунки, на которых он, преувеличенно просто нарисованный, лежит посреди пещеры. В уголке крупным планом его лицо, будто наспех начерканное, но… Неужели Иккинг представляет его так? Неужели думает о нем, если рисует? Сердце, которое ещё пару секунд назад хотелось выдрать, набухает и млеет в груди, заставляя болотно-зеленые глаза блестеть от радости и невероятного душевного подъёма. Ведь это же хорошо, так чертовски хорошо, что Дагур готов сколь угодно натягивать милую улыбку и принимать совершенно безобидный вид, а ещё танцевать, реветь и плакать. Что угодно, но только не услышать лёгкие, пружинистые шаги и стук металла по деревянному полу.