Progettista

hozier — arsonist’s lullabye -- Чем хуже ты чувствуешь себя, тем лучше обязан выглядеть. Этой мантры Наполеон Соло невольно придерживался всю свою жизнь. Если здание разваливается и по нему уже плачет капитальный ремонт — а то и снос, — сделай фасад настолько красивым, чтобы люди не обратили внимание на гниль внутри. Этакая попытка спрятать проблему «под фонарём», на самом видном месте. «Чем больше, вам кажется, вы видите, тем легче вас обмануть.» Наполеон не мог уснуть всю чёртову ночь. Вернее, светлое итальянское утро, потому как в отель они вернулись, когда уже рассвело. Он задёрнул шторы так, чтобы ни один крошечный лучик света не проник внутрь, и чувствовал себя чёртовым вампиром, просидев до десяти часов за ноутбуком. Не хотелось выть — и беспричинно надраться, чтобы забыть, тоже не хотелось. Это было нормально, Соло об этом читал — посттравматический синдром всегда приходит позже, вопрос только в количестве времени, которое у него есть, чтобы привести дела в порядок, прежде чем впасть в затяжную депрессию. Тогда, конечно, нужно будет записаться к психологу, он выпишет таблетки, а потом и это щемящее чувство в груди пройдёт. Всё проходит, верно? Наполеон забылся рваным, нехорошим сном только к одиннадцати, предварительно поставив будильник на четыре часа дня, потому что знал, что сам может и не проснуться. Чернильная темнота оказалась спасением — успокаивающим покрывалом, закрывшим Соло от всего мира, пусть и на короткие пять часов, не подарившие бодрости. Наполеон проснулся совершенно разбитым: болела голова, в глаза словно насыпали песка. Хуже всего было, конечно, на душе, где словно скребли кошки, которые никак не могли объяснить, что они хотят от бедного Соло, и просто-напросто изводили его, вынуждая шагнуть с крыши своего офиса в Нью-Йорке. Подумав о «Большом Яблоке», Наполеон вздохнул, с резким ужасом осознавая, чего ему не хватало. Впервые за годы разъездов и командировок ему до боли хотелось вернуться домой. В не слишком большую, но уютную квартиру, где нет больше никого, кроме него, и можно подумать, можно заказать китайской еды на вечер, можно смотреть Уэса Андерсона до самого утра, а можно играть на гитаре до тех пор, пока по его душу не придут терпеливые соседи. Впервые за годы отрешённости Соло захотелось разделить своё одиночество с кем-нибудь ещё. Чтобы ворчать по поводу того, что по квартире разбросаны чужие вещи, что на завтрак опять дурацкие блинчики, что во сне с него опять стянули одеяло, что в жаркий Нью-Йоркский август обниматься совершенно невозможно… Наполеон закрыл глаза, медленно выдыхая и тяжело сглатывая вставший в горле ком. Ничего тебе, Соло, не нужно. Потому что ты — главный редактор модного издания, потому что любой будет твоим по щелчку пальцев, потому что отношения отвлекают от работы. Потому что ты сказал своей собственной родственной душе, что он тебе не нужен. Мужчина сжал кулаки до побелевших костяшек — на внутренней коже ладони отпечатались кровоподтёки в форме полумесяцев. Соло с трудом встал с кровати, слегка пошатываясь, и отправился в душ, собирать осколки себя вместе, чтобы сияли не хуже, чем обычно. В конце концов, наломанные им дрова разгребать было нужно — но не здесь, не сейчас, не на показе Миланских дизайнеров. Потому что стоит помнить о том, что работа прежде всего. Холодный душ отлично промывал не только горячую кожу и горящие виски, но и мысли. Надо было рассуждать здраво, но получалось чертовски хреново: и всё, что Соло уяснил, — ему нужно было отвлечься. Пить не хотелось, психотропными веществами он не баловался, да даже не курил — потому оставалось «отвлекаться» за счёт других людей и беспорядочных половых связей. Возможно, не таких уж и беспорядочных, а всего лишь одной смазливой модели с сегодняшнего показа — даже пол не важен. А если ты хочешь кого-то затащить к себе в постель, стоит выглядеть неотразимо. Внешностью природа Соло не обделила — он и без всяких прикрас был похож на сказочного принца из сказки, способного прискакать на белом коне и разрубить дракона напополам одним только своим взглядом. Однако, стоило добавить к голубым глазам и хорошо уложенным смоляным кудрям хороший костюм, капельку дорогого парфюма и обворожительную улыбку — и едва ли кто смог бы устоять. Играть на собственных условиях было проще всего, а сегодня сложности Наполеону были ни к чему, и так вчера наусложнял выше крыши, теперь точно нужно будет разгребать по приезде. Хотя бы до условно нейтральных отношений. По крайней мере, он слышал сотню — нет, тысячу — историй, когда родственные души просто оставались хорошими друзьями. Это был благоразумный ход, если только не учитывать то, что парой дней ранее Наполеону очень-очень хотелось, чтобы Илья был его родственной душой. Конечно, нам же нахрен не надо, если оно на блюдечке да с голубой каёмочкой. Вышел Соло за полчаса до названного подчинённым времени, одаряя девушек в фойе настолько белозубой улыбкой, что все компании мира, производящие зубную пасту, должны были устроить настоящий бой на смерть за то, чтобы он участвовал в их рекламной кампании. Впрочем, Наполеон был согласен и просто на гипотетические штабели людей, падающих к носкам его блестящих «оксфордов». В пару к ним Соло сменил смокинг на классическую «тройку» [1] тёмно-синего цвета с чёрной рубашкой. Последнее было слабостью, допущением — сюда куда лучше бы подошёл белый акцент, но сегодня Наполеон мог себе это позволить. В конце концов, мрачный ансамбль прекрасно отражал его безрадостное настроение, после холодного душа и таблетки аспирина не ставшее ни на йоту лучше. Его подчинённые вышли из стеклянных дверей отеля за пятнадцать минут до семи, соблюдая поразительную пунктуальность. Виктория шла под руку с Ильёй: кажется, Габриэлла безошибочно определила то, что между боссом и этим русским пробежала какая-то кошка, а потому выглядела чересчур сосредоточенной. Зелёное атласное платье девушка сменила на классическое чёрное, но только из бархата — переливы ткани выгодно подчёркивали тонкую точёную фигурку, а массивный золотой «воротник» был отличным акцентом во всём наряде. Виктория на этот вечер предпочла тёмным тонам нежнейший кремовый, дополнив платье с разрезом до колена лёгкой накидкой из искусственного меха. Посреди коллег, одевшихся в спокойные тона, Курякин явно выделялся — но совсем не в худшую сторону. Красный костюм с зауженными брюками и пиджаком по фигуре скидывал русскому лет пять, и прекрасно подчёркивал широкие плечи на фоне довольно узких бёдер. Спортсмен, не иначе: весь суровый вид Ильи говорил о том, что он чувствовал себя неуютно, но очень старался не дать другим понять эту простую истину. Соло совершенно случайно столкнулся с ним взглядом — из простого любопытства. Русский снова носил линзы. Вернее, одну — только на правом глазу, пряча от коллег пятно, выдававшее его с потрохами. — Карета подана, — Наполеон усмехнулся, распахивая перед Габриэллой переднюю дверь. -- Соло, разумеется, одобрял то, что Италия поддерживала собственных дизайнеров и всячески продвигала их, но иногда стоит заметить, что твои собственные граждане творят невообразимую херню, и отстранить их. И пусть только эти сукины дети попробуют списать что-то на ущемление прав ЛГБТ, женщин или цветных — если ты не делаешь чего-то качественного, даже будучи белым мужчиной-натуралом тебе в индустрии делать нечего. Потому что человек должен продавать свой товар, а не себя. Это уже либо проституция, либо торговля органами, а и то, и другое в цивилизованных странах наказуемо. Не стоит пенять на Голландию, это просто-напросто рай на земле. Там другие правила. — Я говорю вам, мистер Соло, это искусство! Новый взгляд на вещи, — к Наполеону опять прицепился тот паренёк, который вчера рассказывал ему про пакеты поверх ботинок. К счастью, в показе он не участвовал — но явно был намерен пробиться в модную индустрию всеми правдами и неправдами. Он прятал собственную гетерохромию под очками без оправы: правый глаз был голубой, а левый — светло-серый, оттого это не так бросалось во внимание. Светлая кожа была усыпана веснушками, которые паренёк стеснялся замазывать, а рыжие волосы было так же трудно уложить, как и собственные вихры Соло. Наполеон читал мальчишку как открытую книгу и уже в красках представлял, с каким удовольствием разложит его сегодня на простынях. Ведь наверняка его плечи усыпаны точно такими же солнечными «поцелуями». — Иногда чтобы придумать что-то новое, не стоит бросаться очертя голову, — Наполеон лениво улыбнулся, отпивая из бокала совсем немного: ключи от машины он отдал Габи. Пусть Курякин сегодня отвезёт женщин в отель, потому как Соло просто-напросто не собирается туда возвращаться на эту ночь. — Я вполне мог бы рассказать вам эти тонкости в куда более… неформальной обстановке, — Наполеон был похож на сытого хищника, играющегося с оленем, необдуманно идущим ему прямо в пасть. Убивать не хочется, но поразвлечься — всегда пожалуйста. — В неформальной? — парнишка поначалу растерялся, неловко поправив очки на переносице своими тонкими пальцами. Чёрт, он ведь даже не похож на итальянца. Ирландец? — Заодно расскажешь мне, откуда ты. Надо же мне знать, где искать подобные таланты? — Соло лукаво приподнял бровь, чувствуя, как алкоголь заставляет язык развязываться, убирая всякое возможное стеснение. Приятный побочный эффект. — Я остановился в отеле неподалёку, — выдохнул мальчишка, придвинувшись ближе. Наполеон подумал, что ему едва ли было больше двадцати двух — слишком уж тонкие черты лица, слишком редкая щетина. Генетику, впрочем, отбрасывать он не собирался. — Так чего же мы ждём? Эти приёмы после показов всегда наполнены скукой, — протянул Соло, поболтав остатками виски в бокале. «Пей виски, когда тебе хреново. Простая ирландская традиция.» «Ага, а ещё спи с ирландцами, когда тебе хреново и твоя родственная душа — русский. Тоже неплохая традиция.» -- Наполеон так и не запомнил, как звали мальчишку — запомнил лишь яркие всполохи произошедшего прошлой ночью. Никакого скользящего шёлка: обычные хлопковые простыни отеля, слегка хрустевшие от крахмала, россыпь веснушек на широких — на удивление — плечах, впалый живот без намёка на мышцы, скалами торчащие рёбра, дорожка светлых волос к паху и тонкая кожа, податливо отзывающаяся на грубые прикосновения пальцев. Парфюм сладкий — и запаха человека совсем не чувствуется. Соло, правда, совсем и не хотелось знать, как этот мальчишка пах на самом деле — он для него был красивым проектом, на котором Наполеон оставил собственную подпись, как дикий вандал, расписывающий памятники с совершенно некультурным «здесь был Джон». На тощем ирландце ставить метки не хотелось — так просто получалось из-за злости и чрезмерной грубости. Мальчишка, впрочем, был совсем не против: его выгибало дугой так, словно за плечами у него лежало прошлое гимнаста. Он кусал угол подушки и стонал так тихо и стеснительно, что Соло это только злило. Какого чёрта этот ирландец воет, как умирающий? Наполеон, в конце концов, не так уж и плох. Сказать честно — он слишком хорош. -- Соло очнулся утром, плавно перетекающим в обед. Постель была пуста, а в ванной шумела вода — и Наполеон воспринял это как отличный шанс уйти по-английски. Он оставил ему короткую записку в блокноте отеля, прекрасно зная, что ирландец никому не расскажет — незачем. Да и тягаться с адвокатами Соло в случае чего было бы себе дороже. В зеркале лифта собственного отеля отразился слегка помятый, но вполне довольный собою мужчина. Тот, который совершенно безэмоционально потрахался ночью и хорошо позавтракал утром. Соло приоткрыл дверь в президентский люкс осторожно, прислушиваясь к звукам внутри. В соседней со входом ванной шумел фен, а в одной из комнат что-то звонко упало — а следом послышалась ругань на слишком знакомом английском: значит, Винчигуэрра всё-таки умела злиться, только наедине с собой. Держала марку на людях, так сказать. Наполеон закрыл дверь номера и прошёл внутрь, разворачиваясь на ходу и тут же впечатываясь во что-то в меру твёрдое и тёплое. Это «что-то» оказалось его подчинённым — и родственной душой по совместительству. Илья вперился в него немигающим, колючим взглядом идентичных по цвету глаз. Соло принялся разглядывать его в ответ. На правой радужке теперь было видно отвратительно пиксельные точки на том месте, где было пятно карего цвета. — Как прошёл вечер, мистер Соло? — голос Курякина не дрогнул — там едва ли звучала ядовитая злость, которую Илье срочно нужно было выплеснуть. Словно ему не всё равно было, где провёл эту ночь его босс. — Прекрасно! — расплылся в белозубой улыбке Наполеон, глядя в глаза напротив. — Предлагаю и тебе в следующий раз найти себе компанию на вечер, — лениво взмахнул рукой Соло, делая шаг вперёд и явно получая удовольствие от этой игры с огнём. — Мне это не нужно, — сухо произнёс Илья, разворачиваясь по направлению к собственной комнате. Русский хлопнул дверью так сильно, что Соло показалось, будто фигурная — и, безусловно, безвкусная — лепнина на потолке обязана была отвалиться в тот же самый момент. Соло криво улыбнулся Курякину вслед, чувствуя, как вдруг в животе стало до странного щекотно. «Не нужно.»