Progettista

adele — skyfall -- Соло, разумеется, понимал, что накосячил по-крупному. Сказал родственной своей душе, что она ему не сдалась, переспал с совершенно левым мальчишкой — он был почти как царь Мидас, только всё, к чему он прикасался, превращалось в дерьмо. Хотел быть похожим на исторического деятеля — получи-распишись, в следующий раз собственные желания будешь формулировать точнее. Но главным было совсем не это — пусть и осознание собственных ошибок прокладывало Наполеону тернистый путь по направлению их исправления — главным было то, что Илья был готов идти навстречу. Чисто гипотетически, очень маловероятно, но был готов. И пускай русский снова таскал линзы и диким волком смотрел в сторону босса, он всё равно оставался единственной его родственной душой. Таким, знаете ли, не разбрасываются — и Наполеон понял это совсем недавно, когда почувствовал острую необходимость своим одиночеством делиться. Сегодня вечером их ждал самолёт до Нью-Йорка, а значит — возвращение в пустую квартиру, к делам и журналу, к съёмкам и вёрстке. А значит, стоило попросить Габи поговорить с Ильёй насчёт обложки. Сдаваться Соло был не намерен. В конце концов, три года назад он был настолько настойчив, что добился интервью от самой Миранды Пристли, оставившей пост главного редактора «Подиума» за несколько лет до этого. Примечательным стало то, что «Progettista» стал первым — и единственным — журналом, получившим возможность задать вопросы этой великой женщине, которой Наполеон восхищался безмерно. И тенденция уникальности Наполеону льстила — а значит, стоило постараться и запихнуть Илью на обложку. -- Русский сидел в углу своей огромной комнаты, запустив руки в волосы, и смотрел в одну точку, чувствуя, как по спине пробегает холодок отвратительного предчувствия. Ему сейчас необходимо было быть не здесь. Не пялиться на тряпки, многозначительно кивая и монотонно делая из аудиозаписей разговоров людей на показе письменные заметки с пляшущими в разные стороны буквами, кое-где порванные по краю, а местами — закапанные слезами отчаяния. Не разносить комнату на куски, услышав болезненное «не нужен». Вполне логично, что раз Илья не нужен собственной родной душе, стоит вернуться домой, вернуться туда, где он нужен. Курякин не вникал в то, чем была больна его мать. Он вникал в то, что следовало сделать, чтобы она выздоровела. Для этого требовались чёртовы деньги, грёбаная куча зелёных бумажек или ноликов на банковском счету — а простая работа кассиром в супермаркете его этим обеспечить не могла. Потому-то ему снова пришлось вспомнить о своём первом образовании: том, благодаря которому он попал в ту горячую точку, где убили его отца, где сам получил тяжёлое ранение — и был отослан на гражданку. Илья вернулся в журналистику. Сказать действительно честно — он готов был продать обе почки и выйти на панель, лишь бы его любимая мама поправилась. Курякин был готов торговать наркотиками, убивать неугодных за деньги — делать буквально всё, что угодно, потому как цель оправдывала любые средства. Он не мог позволить себе потерять последнего родного человека, потому что точно знал, что шансы есть. Единственной проблемой стало то, что его босс оказался его же соулом. Тем самым человеком, которого он искал в каждом встречном на протяжении всей своей жизни, вглядываясь в чужие глаза до головной боли и тоскуя по кому-то, кто его ещё не знал. Русскому казалось, что теперь весь мир ополчился против него. «Yesterday all my troubles seemed so far away. Now it looks as though they’re here to stay.» Он был неглупым человеком и отлично понимал значение слова «нет». Но довольно-таки трудно сопротивляться, когда к человеку тянет с совершенно ненормальной силой, старательно ломая все принципы, разрушая все стены, возведённые с таким огромным усердием. Иначе говоря, Илья оказался между молотом и наковальней и как никогда жалел о том, что он с людьми за жизнь общался мало — а потому совершенно не знал, с чего начать. Каждая минута промедления могла стоить его матери жизни. Каждое неосторожно сказанное слово лишало его будущего. Илья слышал истории о людях, родственные души которых умирали — тогда их один глаз попросту менял цвет радужки на чернильно-чёрный. Курякин бы предпочёл, чтобы они слепли. Тогда всё было бы гораздо, гораздо, мать его, проще. Он готов был обменять зрение на то, чтобы его соул умер ещё до встречи с ним, лишь бы не видеть напыщенного этого индюка с пронзительным взглядом, который мог найти себе мальчишку — или девушку — на одну всего ночь, а после этого угрызениями совести не мучиться ничуть. Илья собственноручно готов был Соло придушить. Курякин устроил правую свою руку на колене — пальцы снова начали отплясывать чечётку, выбивая по суставу сигнал, известный во всём мире и понятный каждому. Три коротких — три длинных — три коротких. «Спасите меня, я умоляю вас, спасите меня, пожалуйста. Помогите мне, я не могу так больше, я нервы на кулак могу мотать, п о ж а л у й с т а.» S O S «Хьюстон, у нас проблемы. Хьюстон, у вас проблемы: на планете апокалипсис и вам скоро пиздец — а вот нам через пару месяцев, когда закончится продовольствие, когда мы все скопытимся от тоски, когда накатаем с десяток предсмертных записок, которые никто не прочтёт. Нас никто не спасёт, да и вас тоже, надежды на внеземную жизнь оказались тщетными. В случае пожара горите, Хьюстон. Передайте моей маме, что я её люблю.» Курякину казалось, что его крыша попросту начала ехать, да ещё с ветерком, байками и прибаутками. Пословица «утро вечера мудренее» не сработала впервые в жизни — но завтра, завтра он уже будет дома, наведается в больницу, и всё будет хорошо. А там и зарплата, можно будет взять кредит на операцию, значит, всё решаемо, значит, из любой ситуации выход найти можно. Главное, блять, перестать искать входы. Мобильник заиграл привычную мелодию — Илья вздрогнул всем телом от неожиданности, только сейчас осознавая, насколько в себя ушёл. Курякин протянул длинную руку к тумбочке рядом, нажал на зелёную клавишу ответа. — Слушаю. — Илюшенька, здравствуй. Как ты там, хороший? — Мама, здравствуй, — Курякин прикрыл глаза и улыбнулся, чувствуя, как в районе сердца слегка жжёт. — Со мной всё отлично. «Просто я нашёл родственную свою душу, ты в больнице, а я разваливаюсь на куски.» — Как ты там? — Всё нормально, сынок. Операцию сделали, теперь недельку побуду тут да домой поеду. Врачи заботливые, даже попросили у рабочих телевизор принести, я кино смотрю. Ты же советовал Тарантино — так вот, просвещаюсь, — мама на том конце рассмеялась и тут же закашлялась. «Операция?» — Спасибо тебе, Илюша. Возвращайся поскорее, уж больно я соскучилась. — Это ерунда, ты же знаешь. Я не мог поступить иначе. Поправляйся, — Илья улыбнулся, стараясь избавиться от комка в горле. — Позвони, когда приземлишься. Целую! — И я тебя. «Всё в порядке, Хьюстон. Мы проживём долгую несчастливую жизнь и сдохнем лет через сто. А пока всё в порядке.» «Всё в порядке, Хьюстон.» Илья сжал ни в чём не виноватый мобильник так, что пластик жалобно скрипнул, грозясь вот-вот треснуть. Курякин приложил кулак ко лбу, чувствуя, как ком в горле никуда не девается, становясь только больше и мешая дышать. Он не верил в альтруизм врачей Нью-Йорка, не верил в чудеса и Санта-Клауса местного разлива, который дарит гранты на операции тем, кто вёл себя хорошо весь год. Это же ведь простая ложь для доверчивых детей, своеобразная замена Бога. Мол, Илюшенька, Дед Мороз-то всё видит, потому веди себя хорошо, а то получишь на Новый год кукиш с маслом и ремнём по жопе. Если будешь вести себя очень плохо, то останешься и без масла. В жизни свою жопу ты будешь спасать сам. Иногда параллельно ещё и задницы дорогих тебе людей. Но когда в эту простую цепочку вмешивается кто-то ещё, жизненно важно знать, кто именно. Илья попросту не любил быть кому-то должен. И не любил таких неожиданно свалившихся на голову подачек судьбы, потому не играл в лотерею, не принимал участие в конкурсах на бейсболе. Человек творит свою жизнь сам, и если ты с этим справишься не можешь, то всё, game over, бери белые тапочки и топай на кладбище. Естественный отбор немного поменял направление и теперь действует изощрённо, как хитрые студенты, запекающие марихуану в приторно-сладкие брауни. В окружении Курякина не было баснословно богатых знакомых. Чёрт. Вернее, был один — но он не знал о том, что мать Ильи болеет. Чёрт. Габи. Теллер наверняка растрепала это своему боссу по доброте душевной — а то и заставила его заплатить за операцию матери Ильи. С какой целью — неясно. Зато прекрасно понятно, что Курякин теперь у него в должниках. И Соло ни разу об этом не намекнул ни словом, ни жестом. Более того — он прямым текстом сказал, что родственная душа ему даром не сдалась. Илья разжал пальцы, намертво вцепившиеся в безвинный кусок пластика, и вздохнул. Одна проблема решилась другой проблемой — но вот не оказался ли Курякин в ещё большей заднице, ему пока было непонятно. Илья постучал мобильником по колену, на периферии внимания отмечая то, что тремор и злость исчезли в никуда, оставив хозяина наедине со своими мыслями. С одной стороны, Соло не был проблемой как таковой. Это был просто человек, отпустивший Илью на все четыре стороны — и теперь тот мог как настоящий русский найти себе девушку и жить долго и счастливо. Это был человек, взявший стажёра на показ Ив Сен Лорана (Илья до поездки в Милан не знал, кто это такой, но возможностями всемирной паутины пренебрегать не стал и накануне отлёта проконсультировался на этот счёт), и даже купивший ему не один костюм. Это был человек, которому Курякин определённо импонировал. Он ему — нет. На словах, разумеется. На деле всё обстояло совсем иначе — и именно потому Илья совершенно не понимал, как ему правильнее поступать. Пока Курякин решил продолжать носить линзы, упорно работать и действовать по обстоятельствам. А обстоятельства у него были так себе. -- daniel pemberton — take you down -- Соло педантично складывал вещи в чемодан: на дне — обувь, фен и всё тяжёлое, что может помять нежные, тонкие ткани; следом — джинсы, брюки и пиджаки, на самом верху — рубашки и нижнее бельё, спрятанное в пакет. Наполеон не был слишком чистоплотным, он просто любил порядок и себя. Потому что, знаете ли, в современном мире любовь к себе переделали в нарциссизм — и совершенно перестали за собой следить. Но не полюбив себя, других тоже не получится. Потому — парфюм, красивая одежда и правильная — вкусная — еда. И в этом Соло не видел ничего предосудительного. Заботиться о других у него получалось коряво, но это вовсе не означало, что он не хотел учиться. Наполеон готов был записаться даже на курсы, если бы они были — только это никому было не нужно. Все люди играли в отношения спустя рукава, а в итоге получали ссоры, разводы и измены. Даже при наличии родственных душ. Аккурат именно поэтому. Люди относились к ним, как к данности, порой с куда большей заботой обращаясь с теми, кто мог уйти в любой момент. Этого Соло тоже не мог понять. Зато прекрасно знал, что начал извиняться перед Курякиным заранее, пока не знал о том, что тот его соул. Тактика гениальная, куда лучше даже той, что была у дальновидного полководца, спалившего Москву. Как говорится, проиграть сражение не означает проиграть войну — а если Соло собирался загладить свою вину и покорить русскую голубоглазую крепость, стоило поднапрячься. Наполеон никогда не был в армии, но любил читать. «Искусство войны» он прочёл ещё в студенческом возрасте, сделал выводы и отложил книгу на полку в собственном доме — а туда он приносил только самое лучшее, что встречалось ему на жизненном пути. «…Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая.» Если хочешь добиться чего-то от человека — да пусть даже и взаимности — действуй пряником. Применить кнут ты всегда успеешь, держи его под рукой, но не пускай в дело. Окажись самым лучшим, кого он сможет видеть перед собой — и тогда крепость распахнёт свои двери добровольно. Принцип Троянского коня сработал аккурат на этом. Наполеон уложил сверху последнюю рубашку, с удовлетворением отмечая то, что чемодан был в состоянии закрыться: игры в тетрис в далёком детстве не прошли даром. Соло застегнул молнию на чемодане и, вздохнув, присел на кровать. Опустошить, что ли, мини-бар перед вылетом? В конце концов, у него есть повод, да и надираться он не будет, так, продегустирует… В дверь постучали — настойчиво и часто. Наполеон неспешно открыл, с удивлением видя на пороге своей комнаты Габи. — Добрый день, мисс Теллер. Что-то?.. — Да! — Габи не дала Наполеону договорить, толкнув его своими ладошками в грудь, запихивая обратно в номер, и хлопнула за собой дверью. — Какого хрена? — громким шёпотом поинтересовалась девушка, похожая больше на разъярённую фурию, нежели на очаровательную представительницу слабого пола. — Что ты имеешь в виду? — Соло автоматически понизил голос, недоумённо следя взглядом за мечущейся из угла в угол Теллер. Габриэлла точно позаимствовала эту тактику поведения у дикого тигра, запертого в слишком маленькой клетке: был бы хвост, она точно хлестала бы себя по бокам, выдавая собственную ярость. — Ты ещё и не знаешь? — захлебнулась от возмущения Габи. Голос на секунду перешёл на ультразвук, но девушка взяла себя в руки и продолжила. — Почему ты не пришёл ночевать? — Потому что я нашёл компанию поинтереснее, — прошипел Соло, скрещивая руки на груди. Ещё немного — и дорогая чёрная рубашка порвалась бы, не выдержав напора мускулов. — Поинтереснее, чем твоя родственная душа?! — Теллер вскинула брови, не переходя с громкого шёпота на крик. — Откуда ты… — Да уж я умею смотреть людям в глаза, в отличие от тебя! И два плюс два сложить тоже могу! — девушка всплеснула руками. — Ты удивительный идиот, Соло. — Субординация! — попытался возмутиться Наполеон, чтобы защитить себя хоть как-нибудь. — К чёрту твою субординацию! У тебя совсем другие проблемы. Соло вздохнул. Он отвернулся от окна и шагнул к Габи, обнимая хрупкую девушку и попросту утыкаясь носом в чужое плечо — из-за разницы в росте это было некомфортно, но почему-то сейчас Наполеона совсем не волновал собственный комфорт. — Я запутался. — Я знаю, Соло. И разгребать заваренную тобой кашу мы будем вместе.