Progettista

the brian setzer orchestra — americano -- — Что? — выдохнул Соло, часто-часто заморгав. Мозг выдавал только «синий экран смерти», начисто отказываясь воспринимать информацию внятно. Как это вообще возможно? Курякин, несгибаемый этот человек, на обложке модного мужского журнала, да ещё и в килте, пусть и в современном его подобии, да ещё и русский. Чёртов русский. Чёртова его родная, мать его, душа. — Знаешь, весь вопрос в том, насколько хорошо ты умеешь договариваться с людьми, — с широкой улыбкой выдала девушка, приподняв нос к потолку. Горда собой она была безумно — ещё бы, сюрприз все ожидания превзошёл, у начальника сейчас во-от такой рубец на сердце, которое колотится так, что за стенкой слышно. Девушка сложила руки на груди и неторопливо, покачивая бёдрами, обошла Соло, его стол и уселась в кожаное кресло, крутанувшись в нём разок. — Может, уже отомрёшь? — ехидно выдала брюнетка. — Ты даже не заметил, какие у меня сегодня стрелки, мистер Соло! Наполеон осоловело моргнул, с усилием потёр веки пальцами аж до белых точек на тёмном фоне, а потом снова взглянул на обложку макета с таким недоверием во взгляде, словно Курякин должен был по волшебству превратиться в банального мальчика-модель, которых в каждом приличном агентстве до сотни на любой вкус. Босс выдохнул и повернулся к девушке, устроившей аккуратные локотки на столе. — Золотые, — с усмешкой приподняла брови Теллер, опустив подбородок на сцепленные ладони и глядя снизу вверх так же лукаво, как пресловутая лиса, выжившая бедного зайчишку из лубяной избушки. В реальном мире, впрочем, Габриэлла на место босса не претендовала — слишком дороги были нервы и свободное время. — Золотые, — тупо повторил Соло, кивнув. — Так, Теллер, может, ты мне всё-таки объяснишь, какого… — Какого это русское совершенство делает на обложке нашего журнальчика, который является одним из самых авторитетных изданий в своей нише? Даже не знаю, — нараспев протянула девушка, нарочно округлив глаза. Габи нарочито медленно отвернулась от стола, закинула одну ногу на другую, оголяя точёные коленки, а потом вернула взгляд насмешливых карих глаз к боссу. — Всё проще простого, Полли, — девушка пользовалась тем, что босс всё ещё находился в прострации, и ехидствовала на год вперёд. — Просто нашему русскому коллеге позвонила матушка да и поделилась тем, мол, что операция прошла удачно, спасибо тебе, сыночек. А сыночек-то был ни сном ни духом. Габриэлла вздохнула, прикрыв глаза, обрамлённые классическими стрелками — но в золотом цвете. Соло прошиб холодный пот. — Он узнал? Но он не должен был, я не просил ничего, я сам, я виноват, я не… — Наш Илья оказался самым настоящим джентльменом и захотел, как ты понимаешь, вернуть деньги. Но я, как самая гениальная сотрудница этого журнала, предложила ему всего-навсего оказать мне одну-единственную, малюсенькую такую услугу, — Теллер захлопала ресницами, словно тщетно пытаясь воспарить к потолку и исчезнуть из этого кабинета вовсе. — И ты одела его в килт? — сиплым голосом выдал Соло, чувствуя, как рубашка мерзко прилипает к спине. — Это ты одел его в килт. В дублёнку — тоже. Чулки, к сожалению, надеть на русского не получилось. У меня было мало шансов против двух метров натренированного большевика, который совершенно точно борется с медведями на досуге заместо хобби. — Верно, верно, верно, чёрт, что?! — Соло наконец-то ожил. Совершенно бредовая информация дошла до центра восприятия, и теперь в голове главного редактора носились из стороны в сторону, теряя документы и спотыкаясь о складки ковра, маленькие копии Наполеона. Терпеть этот невыносимый гвалт не было никакой возможности, потому мужчина решил вынырнуть в реальность — только легче отчего-то не стало. — Ты предложила ему сняться на обложке, на обложке нашего чертовски влиятельного журнала, на обложке, на которой никогда ещё не было русских, — зачастил Соло, принявшись мерить свой кабинет шагами в ширину. Метроном из мяса и костей постепенно ускорял шаг, не в силах придерживаться размеренного ритма, и Теллер на полном серьёзе озаботилась тем, что он попросту протопчет себе сначала траншею — а потом и проход на этаж ниже, чтобы кричать на сотрудников было удобнее. — Но разве это не то, чего ты хотел? — приподняла брови девушка. — М-м-м, дай-ка припомнить, что ты там говорил про свои принципы? — Что иногда ими можно поступиться! — взорвался Соло. — Я же и так послал его к чертям собачьим, он ничего мне должен не был! Я его не обязывал! — Значит, чувство долга у других развито сильнее, чем у тебя! — повысила голос Теллер, сдвигая брови на переносице. — Я не понимаю, в чём проблема, Наполеон! Нам сдавать журнал в печать сегодня вечером можно, а не завтра, на обложке именно та фотография, которую ты хотел — что тебя, чёрт возьми, не устраивает?! — То, что я всё ещё не знаю, как это расхлёбывать! В кабинете воцарилась звенящая тишина. — Что, если после этого он уволится, а то и вообще уедет в Россию, обратно? — Соло опустил взгляд в пол, изучая мыски блестящих туфель. — Он и не работает тут, это во-первых. А во-вторых — неужели тебе так трудно найти кого-либо? С твоими-то связями, — хмыкнула девушка, поднимаясь с кресла босса. — Послушай, у нас будет вечеринка по случаю сдачи журнала, сам знаешь. Приглашена, по традиции, вся редакция. Там его и выловишь, поговорите по душам, а там и решите, что делать. Как-никак, она у вас одна на двоих, придётся прийти к консенсусу, — пожала плечами Теллер, останавливаясь в метре от босса и засовывая руки в карманы брючных шорт мужского кроя. — Что — одна? — Душа, мать её! Легенда о половинках, Соло. Отомри уже, ничего смертельного не произошло. Сюрприз-то понравился тебе, я права? — усмехнулась Теллер, забирая из рук мужчины макет. — С такими сюрпризами, Габи, скоро будешь искать себе нового босса, потому что я уйду на пенсию раньше срока. — Брось, седина идёт мужчинам, — расплылась в улыбке девушка, выходя за дверь. — Я отдам макет в печать, мистер Соло, — бросила она напоследок, окончательно скрываясь за дверью. Наполеон устало опустился в нагретое кресло, вздохнул и отвернулся к окну. Без таких друзей, честно говоря, он бы давным-давно вскрылся на Рождество [1]. -- monoлиза — тибет -- Болел Илья редко — но метко. Чёрт знает, что послужило причиной в этот раз: может, слишком холодный кондиционер в той студии, в которой он фотографировался полуголым, может, нервное напряжение. А может, наоборот, невыразимое облегчение. От того, что долг искуплен. В конце концов, плевать, какую услугу они попросили взамен той суммы, которую Соло перевёл на операцию матери Курякина. Он не навязывался, не просил — его задача была отдать долг — и не его задачей было определять размер долга. От того, что мама будет жить. Дорогая, любимая его мамочка не нуждается уже в деньгах сей же час и сию же секунду, не страдает от боли и совсем скоро выпишется домой, будет снова болтать с соседками, ходить на рынок и ругаться с местными неграми о том, какого же, друзья, shit’а помидоры такие дорогие? Или вы заставите старую больную женщину тащиться до «Walmart»?.. Илья выдохнул от того, как в груди закололо. Вопреки высокой температуре и хрипам в лёгких, улыбка не хотела сползать с лица. Курякин крутил на повторе дурацкий, совершенно лишённый смысловой нагрузки русский фильм по телевизору — и становилось ещё легче. До странного спокойно — как будто он снова в Москве, ему снова едва-едва исполнилось двадцать. И весна. Курякин вечно вспоминал весну в родном своём городе. Асфальт сухой, с белыми разводами от реагентов, едких, разъедающих зимой ботинки влёт — а ведь если от столицы уехать всего-то километров на шестьдесят, там уже все улочки просыпаны жёлтым песком. Но это не его родной город. А в Москве весна совершенно химическая — и Илья ничуть от этого не страдал. Солнце печёт так, что через ткань лёгкого пуховика спину припекает, словно отбивную. Воробьи чирикают совершенно иначе, чем осенью — радуются, что зиму пережили. Если быть честным, радуются не только они. Илья улыбается и вспоминает, вспоминает, вспоминает. Пахнет сырой землёй, талым снегом — это поначалу, пока грязная корка льда только-только начинает слезать. А потом уже резко воняет краской, но Курякин знает, что запах зелёной — самый незабываемый. Дурацкое воспоминание, но запах едкой краски, которой заборы криво пачкают каждую чёртову весну, ни с чем не перепутаешь. Даже с той белой и чёрной, которой рисуют полоски на бордюрах. На редких лужах после дождя — радужные разводы разлитого бензина, в котором отражается солнце. В родном городе, кажется, даже радуга другая, запахи не те, да и тоскливо на душе порой так, что хочется сердце из груди вытащить, лишь бы не болело. Илья зашёлся кашлем, точно в отместку за то, что замечтался — суровая Москва решила припомнить блудному своему сыну, что пора бы и возвращаться, брать самолёт, такси, ловить поезд или перебираться через океан вплавь — только возвращаться. Илья, вообще-то, был человеком благоразумным. Ходил в больницу, когда что-то беспокоило, к стоматологу на плановые осмотры. Но когда у него была температура, он готов был вечно пить литрами растворимый в кипятке порошок, призванный бороться с заложенным носом и ещё «шестью признаками гриппа и простуды!». Курякин поднялся с дивана и, придерживаясь рукой за стенку, пошёл на кухню, попутно доставая из аптечки градусник и запихивая его под мышку. Мужчина щёлкнул чайником неторопливо, опёрся на подоконник, выглядывая на улицу — американцы спешили по делам, совершенно обычные на вид люди — но отчего-то сил не было больше терпеть чужой — пусть и известный назубок — язык. Мама — здорова. Стажировка в редакции почти закончилась, его там больше ничто не держит. Вернее, никто. Илья старался врать самому себе какое-то время, что он совершенно не думает о своей второй половине, но это было трудно. Линза на правом глазу отчего-то мешала больше, чем обычно, а при встрече безумно хотелось то ли врезать Соло по морде, то ли обнять так, чтобы кости захрустели, чтобы сердце к сердцу ближе. Разобраться в том, чего хотелось больше, не получалось. Курякин решил действовать как любой разумный, взрослый мужчина, который может нести ответственность за свои поступки — прикинуться шлангом и ждать, пока само рассосётся. Не рассосалось пока что. Илья вытащил градусник на свет божий, прищурился, разглядывая цифры. Древний прибор, который ещё его деда помнил, с тонкими насечками возле трубки с ртутью, гордо демонстрировал «40.2». — Надо же, я как водка, — вздохнул Курякин и снова хрипло закашлялся. Чайник щёлкнул кнопкой, закипев, и Илья залил кипятком жёлтый порошок — по кухне сразу поплыл резкий запах продукта химической промышленности. Тоже память — о весне. Авитаминоз, больницы, переезды и терпкий запах лимона. Мужчина сунул градусник в аптечку, чувствуя, как голова предательски закружилась — комната завертелась каруселью, как заставка из весёлого советского мультика, который Илья смотрел в детстве. Курякин попытался ухватиться за устойчивый комодик, но не успел — мозг, обманутый вестибулярным аппаратом, решившим устроить дискотеку в отдельно взятом участке тела, постарался сохранить равновесие — и мужчина плашмя упал на спину, приложившись затылком об пол. В глазах потемнело резко, словно кто-то выключил в комнате свет и ушёл, накрыв одеялом — звуки исчезли тоже. «Суки.»