Progettista

антон беляев — wicked game (acoustic) -- Номер был сдан в печать ещё вчера — а с утра на столе Соло красовался свежий выпуск в шуршащей прозрачной обёртке. Наполеон собирал все журналы на полке в кабинете, все как один ещё в упаковке. Своеобразная аллея славы с моментами чуть лучше или хуже, но всеми как на подбор уникальными. А сегодня Наполеон не выдержал — сорвал обёртку и пролистал журнал, с наслаждением вдыхая запах свежей краски. Было в этом что-то медитативное, всё равно что зажигать благовония по углам офиса или неспешно наслаждаться ароматом свежезаваренного чая, терпкого, горького. Соло закрыл журнал и уткнулся носом в обложку — точно в чужую грудь, едва прикрытую дублёнкой. Илья прекрасно смотрелся в «глянце»: лицо суровое, но не простое. С вечно нахмуренными бровями — между ними пролегла морщинка, с холодными голубыми глазами, на фоне чёрной краски казавшимися ещё ярче. Наполеон провёл по обложке большим пальцем медленно, словно вместо фотографии на обложке был искусный барельеф, на который не только смотреть можно было, но и жадно изучать детали. Но самый настоящий живой русский, которого можно было ещё и трогать, сегодня остался дома. А Соло, кажется, тоже остался там. Размяк, разнежничался, растаял. Совсем лишился стального стержня в собственном хребте и не в силах был обратно собраться. Наполеон отложил журнал в сторону, с сожалением отмечая то, что до конца рабочего дня было ещё бесконечно долго — потому как вечером у них был весьма скромный — зато ежемесячный корпоратив. Надраться хотелось до бесконечности сильно. -- В начале вечера Соло произнёс классическую, от месяца к месяцу менявшуюся едва-едва речь. Кого-то дополнительно похвалил — Джозефа, например, который от удивления поперхнулся шампанским, а Наполеон был уверен, что так широко рот открывать вредно, ещё челюсть вывихнет, а ему потом с ним в больницу ехать, вправлять; а кого-то — поругал, но в пределах разумного. Всё же номер был сдан в печать вовремя, потому сегодня зверствовать было бесполезно. Дайте людям отдохнуть, посплетничать, и они смогут работать с удвоенной силой. Простая, но изящная формула. — Приятного вечера, коллеги! — в завершение выдал Соло, сверкнув белозубой улыбкой и откланявшись. — Ты нам льстишь, — усмехнулась Габриэлла, отдавая Наполеону бокал с шампанским. — Есть что-нибудь покрепче? — Бармен смешает тебе виски с колой, самоубийца. Не надейся на абсент, — Теллер фыркнула, отпивая из предназначенного другу бокала. — А в честь чего вашество решило напиться? — На душе мерзко, — пожал плечами Соло, вместе с девушкой направляясь к стойке. Светловолосый бармен приветливо улыбнулся, выслушал заказ и тут же отправился его выполнять — благо, сложностей никаких он не представлял. — А поподробнее? — Габи поставила свой бокал на стойку — шампанского в нём не осталось — и снова отпила из другого. — Здесь не хватает кое-кого. Вот и всё, — Наполеон кивнул бармену и сделал большой глоток из стакана. Пузырьки газа резко ударили в нос, и Соло едва сдержался, чтобы не закашляться. Алкоголь обжёг позже, да и то не слишком сильно, чтобы акцентировать на этом внимание. Интересовал Наполеона сейчас вовсе не он. Скорее, впервые за долгое время он беспокоился не о себе — и не о Габриэлле. — И кого же? — Теллер огляделась, словно силясь отыскать человека, которого с его двухметровым ростом потерять в толпе — раз плюнуть. — Героя нашей обложки, — вздохнул Соло, допивая стакан и делая бармену жест повторить. — Он заболел. Ты знала? — Если бы я знала, тебе бы не пришлось писать мне об этом смс, — вздохнула Габи. — Ты забыл? О, тебе чертовски повезло, что я твой заместитель. Любой другой на моём месте уже потерял бы терпение, — усмехнулась Теллер. — И я тебе крайне благодарен за это. Соло допил второй стакан залпом, чувствуя, как в голове потихоньку начинает шуметь, а все дурацкие решения кажутся невероятно гениальными — ну просто за гранью фантастики! — Слушай, я поеду за ним. Это ведь неправильно, мы все празднуем, а главной звезды с нашей обложки нет. Неправильно, — хмыкнул Наполеон, доставая из кармана пиджака мобильник. — Если что-то пойдёт не так, я тебя прошу, позвони. — Твоя забота меня почти трогает, — покачал головой Соло, набирая номер службы такси. — Если тебя украдут и продадут в Багдад, я не буду по тебе тосковать, — Теллер коротко чмокнула его в щёку, оставив на коже след алой помады, и растворилась в толпе. Не иначе, пошла окучивать Криса. Наполеон совершенно не осуждал, пытаясь оттереть от щеки помаду и одновременно диктуя вырезанный в памяти адрес. Взрослым свойственно совершать глупости. -- Когда в дверь позвонили, Илья открыл почти сразу — попросту шёл по пути из кухни в комнату, потому как ставил чайник. По ту сторону порога стоял Наполеон, зажав пальцем кнопку звонка и насвистывая под нос какую-то весёлую, но неразборчивую мелодию на ирландский мотив. — Какими судьбами? — иронично поинтересовался Илья, мягко убирая чужое запястье с кнопки. Наполеон упёрся в него взглядом хищника и криво улыбнулся в ответ. Соло ввалился в квартиру своеобразным вихрем, заняв всё крошечное пространство прихожей. Он зацепился за ручку двери рукавом, дёрнул судорожно, едва ли не оставляя там клок ткани, а потом, наконец, поднял взгляд от пола. Наполеон стоял к Илье почти вплотную — ещё немного, и упрётся грудью в грудь, прижмётся, снова окутает ароматом одеколона — да и не только. От Соло пахло алкоголем. Дорогим виски, совершенно не отдающим спиртом, и дымом сигарет класса люкс. Всё пальто пропахло насквозь, каждая ниточка, каждый миллиметр — словно картонная палочка-пробник в парфюмерном магазине, этакий сложный коктейль из безумия запахов, присущих высшему кругу лиц. Волосы — ещё сильнее — изначально плотно уложенные гелем, они растрепались небрежно, придавая Соло ещё больше очарования. Наполеон приоткрыл рот — губы краснели в противовес бледным щекам — и медленно выдохнул, разглядывая Илью без всякого стеснения. И Курякин не чувствовал себя не в своей тарелке, а просто позволял изучать. У Соло дыхание было горячее — ещё жарче, чем у Ильи пару дней назад, пока его мучил грипп. Наполеон поднял руку и неторопливо очертил пальцами контур нижней челюсти к подбородку, провёл подушечкой большого по чужой колкой щетине, следя за движением глазами. Курякин, словно в противовес редактору, был прост — без линз, без вычурных костюмов, в простой домашней одежде и с лёгким запахом лосьона после бритья, которым пользовался вне зависимости от бритвы. Соло поднял взгляд. Глаза в глаза. Зеркальное отражение, правый к левому, левый — к правому. Две половины одного целого. — Там праздник, а ты тут один. А ведь кто у нас на обложке? — язык у Наполеона не заплетался, разве что руки слушались чуть хуже да взгляд затуманился. Но кроме запаха алкоголя едва ли что-то выдавало то, что он пил. Разве что слова. — Ты пьян. — Я безумен. Илья вскинул брови почти удивлённо — он ждал от мужчины банального ответа «тобой» или же вовсе — «нет», но Наполеон снова оказался на удивление непредсказуемым. И совершенно дурацким, надо признать. — И всё же, — Илья скрестил руки на груди, возвышаясь над Соло едва ли на полголовы — но Наполеон при своём росте всё равно умудрялся смотреть на него сверху вниз с лёгкой долей превосходства. — И всё же, — повторил за ним мужчина, склонив голову к плечу. — Без одеколона тебе лучше, — вскользь бросил Соло, подаваясь вперёд. Курякин замер столбом, чувствуя, что не в силах сделать и шага — ни вперёд, ни назад, точно закопали прямо здесь, и стой теперь, терпи. Потом, как говорится, воздастся. Соло склонил голову вперёд, отвёл взгляд и прикоснулся носом к углу между шеей и плечом, заставив Илью невольно вздрогнуть. Наполеон втянул воздух в лёгкие неспешно, лениво — на чужой коже соль, химический запах порошка для белья и самый родной запах, который ни с чем не спутаешь совершенно точно. Соло был уверен, что такие вещи закладываются в человека вместе с умением тянуться к свету — к второй половине души, как магнитом, самым сильным и самым беспощадным, безумным, которому ничего и не противопоставишь. Наполеон прижался к коже губами мимолётно, только прочертил едва ощутимый след, словно несмело шагая на тонкий осенний лёд и боясь провалиться под белые пластины, в чернильно-чёрную воду. Илья отмер, но Соло не оттолкнул — понимал только, что редактор в стельку пьян, даже не учитывая то, сколько тот выпил: у всех нормы разные. Курякин не мог не признать, что это было приятно. Он стоял — и пытался быть несокрушимым, как маяк на скале, врезавшейся в водную гладь и неподвластной бурным морским штормам — но его выдержки было куда меньше, потому что он был человеком. Илья был простым смертным, который поддавался слабостям и потакал собственным порокам, изредка зажёвывая фильтр сигарет и отравляя себя самого алкоголем. И если бы кто-то спросил его — нахрена, он бы не нашёлся, что ответить, кроме как «мне нравится». Этим можно было оправдать всё, что угодно. Был ещё вариант «так правильно», но он работал не всегда. Сейчас, например, нет. Это было неправильно. Не потому вовсе, что Соло был не девушкой — метки родственных душ не делали различий между полами. Не потому, что Наполеон был из совершенно другого теста слеплен. Просто потому, что Илья так чувствовал кожей. Так же ярко, как ощущал горевшие на шее чужие губы — от таких поцелуев наверняка останутся следы, зачем он это устраивает? В гардеробе Курякина сплошняком водолазки, вещи с длинным рукавом, но не потому вовсе, что он скрывал синяки или шрамы: он не хотел показывать себя. На съёмку он согласился не только ради долга. Ему хотелось показать себя. Смотри, мол, от чего ты отказался. От кого ты отказался. Кого ты послал к чертям собачьим, посчитав недостойным себя, неправильным, слишком другим. А теперь тот, кто отказался, вернулся и брал так жадно, что воздуха в крошечной прихожей и вовсе не стало. Илья вздрогнул, когда Соло, наконец, вспомнил о том, что у него есть руки. Эти грёбаные чёртовы ладони, которые даже не шершавые. Наполеон скользнул руками под домашнюю майку русского, проходясь по коже мучительно нежно, до того лениво и тягуче, что Курякину немедленно захотелось либо ускориться, либо эту пытку прекратить. Из двух зол… Илья обхватил чужое лицо ладонями и притянул к себе, заставляя распахнуть глаза — отражение собственных, взгляд мутный, совершенно дикий и полубезумный. А потом подался вперёд, едва не стукаясь собственными зубами о чужие: опыта было мало, практически не было, но всё компенсировало то напряжение в воздухе, от которого искрило. Ещё немного — и в полумраке коридора станет светло от этого взаимодействия двух противоположностей, похожих друг на друга настолько, что челюсти сводило в болезненной судороге. Курякин закрыл глаза, запуская собственные пальцы в чужие волосы, некогда заботливо уложенные гелем — пряди склеились, блестели и совершенно ничем не пахли. Только липли к пальцам, разрушая легенду о пластмассово выглядящей причёске мужчины. В данный конкретный момент вообще весь образ идеального манекена рушился с пугающей скоростью. Вот воротник рубашки расстёгнут, оголяет чужую шею — предатель, губы красные, живые, теперь ещё и волосы — жёсткие, липкие, непослушные. Весь Наполеон был такой до возмущения живой, что Илье резко захотелось рассмеяться в голос. Неужели непобедимый, бесстрашный человек, которого сломать невозможно, оказался таким до безумия реальным? Таким настоящим, что Курякину захотелось ущипнуть себя: а ну как всего лишь дурацкий сон, фантазия? Дядюшка Фрейд был бы рад такому развитию событий — какая благодатная почва для исследования! Илья отстранился нехотя, с трудом отлепляя от пальцев пряди чужих смоляных волос — Соло по инерции потянулся вперёд, всё ещё продолжая вырисовывать на коже русского под растянутой майкой странные узоры, словно используя её вместо холста. — Ты пьян, — снова, точно заевшая китайская кассета, повторил Курякин, скорее для проформы, нежели для чего-либо ещё. — И? — взгляд у Наполеона блестел в лёгком полумраке коридора, ловко скрадывающем детали и делающем острые углы мягче, а линии — нежнее. — Идём. Тебе определённо пора спать, — вздохнул Илья, понимая, что пользоваться положением Соло бесполезно. Да и поцелуй, если честно, был больше для него, нежели для Наполеона, который едва ли что-то вспомнит завтра, а и вспомнит — спишет на алкогольный бред. Очень удобно, кстати. Тут помню — тут не помню. «Нельзя судить всех по себе, Илюшенька. Но тебе можно, потому что ты долбоёб.» Цитата матери Курякина была неточной, потому как позволить себе ругаться при сыне она не могла — однако смысл передавала максимально чётко, лучше никто ещё не придумал. Соло послушно пошёл следом за Ильёй, стараясь не цепляться ногой за ногу — и получалось это у него, прямо скажем, так себе — но старание шло в счёт, пусть и русский почти полностью тащил мужчину на себе. И одно дело просто нести тяжёлый мешок с картошкой, но передвигать мешок, который тебя ещё и домогается — а ты очень сдерживаешься, чтобы не ответить — было сродни невозможному. — Ложись, горе луковое. — Что? — между делом спросил Соло, не отвлекаясь от попыток раздеть Курякина. — Спать тут будешь, — повторил мужчина уже на английском. Воспринимать другие языки в таком состоянии Наполеон, кажется, был не в силах. — Один? — Сегодня — один. — А потом? — А потом — посмотрим, — против воли на губах расползлась предательская улыбка, благо в сумраке комнаты это почти и незаметно было. По крайней мере, Илье очень хотелось, чтобы это было так. Посмотрим.