Progettista

kovacs — my love -- Илья не помнил момента, когда он повзрослел, но чётко знал, что произошло это чертовски резко. Просто одним утром ты встаёшь, идёшь умываться, а в зеркало на тебя смотрит незнакомая небритая морда — мама, в нашей ванной незнакомец! Он украл моё детство и стал мной, мамочка! Курякин начал бриться, осознал, что может шататься по улицам допоздна — и работать. Вполне легально, чёрт возьми, работать. Алкоголь перестал казаться отвратительно горьким и стал этаким неправильным стоп-краном — наоборот. Заливаешь в себя хоть что-то спиртосодержащее, и крышу срывает с такой оглушительной силой, что наутро не вспомнишь ничего — даже без похмелья. Точка невозврата, скрывшаяся в одном стакане чего-нибудь с градусом. Не кефира, конечно. Илья поболтал остатками водки в стакане — немного, меньше половины, только чтобы уснуть крепко и до утра, большего и не нужно. Потому что разбираться с родственной своей душой он будет утром, а не сейчас. Сейчас ему оставался диван в гостиной, который слегка скрипит и пропах пылью; ему остался он сам и бесконечные сюжеты, разворачивающиеся внутри его головы в ярких, ослепляющих красках. Высший сорт его собственного безумия, лучше не найдёшь нигде. Курякин опрокинул остатки алкоголя залпом, зажмурился и медленно выдохнул. Спасибо всё-таки Дмитрию Ивановичу за прекрасную формулу самого доступного алкоголя. Всё элементарное — просто, а гениальные идеи приходят во сне. Илья поднялся с табуретки и пошёл в гостиную. Тяжело опустился на диван, подложив под голову подушку и накрывшись колючим шерстяным пледом в клетку. Мужчина перевернулся на спину, пялясь в потолок. На белом полотне расплывались то жёлтые пятна — их заливали соседи, — то разбегались во все стороны чёрные трещинки. Над головой у Ильи висела полка с книгами — и на душе становилось спокойнее от этого обмана. Квартира в Нью-Йорке едва ли чем-то отличалась от их с мамой дома в Москве. В далёкой России, потерянной ещё пять лет назад — а Америка нашла ему родственную душу, и это было чертовски неправильно. Зато до чего хорошо. -- Соло открыл глаза резко, упираясь взглядом в белое-белое-белое. Наполеон проморгался и обилие кипенно-светлого вокруг распалось на едва заметные узоры — пастельного цвета рисунки цветов, какие-то голубые полоски. Мужчина проследил пальцем неспешно перетекающие друг в друга оттенки, с удивлением отмечая, что голова совершенно не болит. Потом, правда, до Соло запоздало дошло, что и не с чего болеть — в нём вчера побывало едва ли три стакана виски с колой, не слишком-то много для почти здорового взрослого мужчины. Даром, что по голове ударило знатно. Наполеон медленно сел на кровати и потёр глаза кулаком, лениво зевая. Дверь в комнату, в которой он оказался, была заперта — а где-то далеко-далеко шумел чайник. В приоткрытое окно до отвращения довольно чирикали воробьи и ещё какие-то крошечные птички, не желавшие жить отдельно от людей, да и вообще считавших города этакими огромными скворечниками, в которых место найдётся каждому. Соло огляделся, с удивлением вспоминая то, что место, в котором он оказался, ему знакомо. Не то чтобы он так часто здесь бывал, но и одного раза оказалось за глаза, чтобы запомнить нехитрую обстановку. Мужчина провёл ладонью по волосам — слипшиеся от геля и развалившиеся на отдельные пряди, на вид они наверняка были ещё хуже, чем на ощупь. Редактор опустил взгляд: он был в том же, в чём заявился вчера на вечеринку по поводу отданного в редакцию выпуска, только это всё было окончательно помято. Соло с сожалением оглядел почти исчезнувшие правильные «стрелки» на брюках и с десяток косых, появившихся взамен. Наконец, Наполеон добрался до двери и выглянул из комнаты — коридор был пуст, а дверь в кухню — прикрыта. От такой заботы к горлу подкатил комок. Надо же, Соло, когда ты стал таким сентиментальным? Но знаете, когда человек старается вас не разбудить, потому что знает, что легли вы вчера чёрти во сколько — это уже что-то да значит. Наполеон задумчиво улыбнулся и шагнул вперёд, толкая дверь от себя. Илья сидел за столом, на котором стояла банка с огурцами. От плиты шёл чудный аромат варёной картошки и чего-то мясного — после вчерашнего возлияния даже не тошнило, а потому желудок Соло сразу же напомнил о себе, недовольно проурчав. Курякин оторвался от какой-то книги, лежавшей на столе рядом с тарелкой, и поднял взгляд на замершего на пороге мужчину. — Проснулся? Голос без красок, лицо непроницаемое — такому бы в ФСБ работать, совершенно непонятно, что он там себе внутри думает. Злится, радуется или вообще готов скрипеть зубами на один только вид Соло в своей квартире. Соло кивнул, но рта раскрыть не успел. — В ванной синее полотенце — твоё. Будешь завтракать? Наполеон снова кивнул и почти виновато улыбнулся. — Иди, — Курякин кивнул в сторону ванной, поднимаясь из-за стола. Чувствовал он себя явно лучше, чем в тот день, когда Соло растирал горячечную кожу русского бессмертным — и культовым — изобретением Менделеева. Сопротивляться Наполеон не стал — да попросту смысла не видел. Слишком уж не нравилось ощущение вчерашней одежды и отсутствия привычного душа вечером. …Холодная вода хороша для кровообращения и тонуса кожи, но горячая — приятнее попросту потому, что человек теплокровный. Соло упёрся лбом в холодный кафель ванной, сунув под струи душа шею и лопатки, понемногу возвращаясь в привычную реальность. Собирать себя каждое утро по разрозненным кускам было куда проще вот так — но не всегда было время на скрупулёзный подбор кривых осколков, разве что на редких выходных. Мысли потихоньку успокаивались, словно беря пример у воды, убегающей в чёрную решётку слива, ярко выделявшуюся на фоне белого акрила ванной. Соло переступил с ноги на ногу, отрывая голову от кафеля и запрокидывая, подставляя лицо под душ. Мужчина выключил воду, отфыркался совершенно не аристократично и рваным движением провёл ладонью по волосам, убирая лишнюю воду — капли всё равно убегали вниз по ложбинке позвоночника, щекоча кожу. Наполеон вытерся синим махровым полотенцем, любезно предоставленным Курякиным, и запоздало понял, что переодеваться ему не во что. Соло обернулся, разглядывая ванную комнату с запотевшим зеркалом, и заметил заботливо сложенную на крышке стиральной машинки стопку одежды — полосатая кофта, серые штаны. Наполеон огляделся кругом — больше ничего не было, а значит, навряд ли Илья оставил её здесь просто так. Знал же, что его гость припёрся без приглашения — и без вещей. Соло поморщился, силясь вспомнить вчерашний вечер, но выходило плохо — только какие-то до боли яркие куски, точно вспышки фотоаппарата. Наполеон оделся в предоставленную ему одежду — ткань пахла порошком так терпко, что запаху человека, её носившего, не оставалось никаких шансов. В отличие, впрочем, от постели. Соло прикрыл глаза и улыбнулся задумчиво, уголками губ — подушка, на которой он спал, пахла Ильёй. Не дурными его одеколонистыми попытками угодить родственной душе, а чем-то более тонким, едва уловимым, точно почти выветрившийся аромат шампуня на выбеленных солнцем волосах. Наполеон склонил голову к плечу и открыл глаза. Протёр зеркало от конденсата, прополоскал рот водой и критически осмотрел собственное отражение, пытаясь найти в человеке напротив хоть какое-то несовершенство, которое его бы не устроило. Соло прочесал влажные пряди пятернёй и вышел из ванной, стараясь не запутаться в длинных ему штанах. Илья всё так же сидел на кухне и деловито доставал из банки огурец, помогая себе вилкой. Судя по череде огуречных огрызков, это был уже шестой по счёту — а количество картофельного пюре в тарелке предательски стремилось к нулю. — Садись. Справа от русского стояла ещё одна тарелка с пюре и сосисками. Соло покосился на это скептически и хмыкнул, сложив руки на груди. Курякин сочно захрустел огурцом и приподнял брови вопросительно — мол, какого чёрта стоишь, в ногах правды вроде как нет и не было никогда. — И ты этим завтракаешь? — Тебя что-то не устраивает? — на удивление лениво и без агрессии поинтересовался Илья, дожёвывая огурец. — Обычно этим обедают или ужинают, но чтобы завтракать… — А существует комиссия завтраков? — Нет, но есть что-то общепринятое: блинчики, яичница, — начал перечислять Соло, а потом перевёл взгляд на Курякина и наткнулся на насмешливое выражение чужого лица. — Да что я тут распинаюсь, действительно! — проворчал Наполеон, нагло заглядывая в чужой холодильник и доставая пакет молока. — Вот потому вы и не можете жить спокойно, вас даже дома волнует, что о вас другие думают. — Мне всегда было плевать, что обо мне думают другие, — резко отрезал Соло. — Кофе есть? — На верхней полке, — откликнулся Илья. — Но ведь ты сейчас сомневаешься в том, чтобы позавтракать этим, — он кивнул на тарелку с пюре. — Потому что это выходит за рамки моей картины мира, — Наполеон хмыкнул и достал банку с кофе, засыпал в турку две ложки и залил молоком, прежде чем поставить на плиту. — О. Но при этом ты пьёшь молоко. — А с этим-то что не так? — возмутился Соло, полуобернувшись. — Вы сейчас помешаны на глютене и лактозе. Вернее их отсутствии. — Ага, — хмыкнул Наполеон. — Только я не в их числе. Какой смысл в безлактозном молоке и безалкогольном пиве? А про отсутствие глютена в хлебцах я вообще молчу, — Соло закатал рукава кофты, выданной русским, и хмыкнул. — И завтракать буду чем хочу. И мороженое могу есть перед обедом, а не после. — Ага, — кивнул русский. В его глазах плясали смешинки — он откровенно глумился над бедным американцем, который впервые за свою жизнь оказался в таком тупике, в котором щёки неосознанно краснели. Соло невозмутимо доварил кофе, перелил его в кружку и уселся за стол. Под пристальным взглядом Ильи откусил от сосиски, отправил в рот порцию пюре и принялся осторожно жевать. На удивление, было вкусно. Даже картофель у русского не стал отвратительно-серого цвета — а у Наполеона такое происходило постоянно, потому он и отказался от идеи готовить подобное, предпочитая ему азиатскую кухню. — Ну? — Сносно, — хмыкнул Соло, поправляя рукава кофты. — Я не могу понять, как ты носишь подобное, — он вздохнул. — А что тебя не устраивает? — Меня всегда раздражал принцип «less is more» [1], но у тебя он выходит изумительно. Даже сейчас, — Наполеон отложил вилку и развёл руками. — На тебе майка — наверняка без лейбла, штаны — не «Puma» и не «Nike», а какой-то загадочный no name, но тебе идёт. А мне — нет. На тебе простая чёрная водолазка смотрелась так, что хоть сейчас — на обложку. — Ты не привык. — Что? — Ты просто не привык носить такое. Твоя работа выглядеть лучше других. Выглядеть дороже. — Не поспоришь, — пожал плечами, отведя взгляд, Соло. — Но ты и правда изумительно вышел на обложке, — он улыбнулся, снова пересекаясь с Ильёй глазами. Айсберги, потопившие «Титаник», превратились в весеннее половодье и совсем не обжигали холодом. — Так ты именно это пришёл вчера мне сказать? — совсем уже развеселился Курякин, едва сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — И это тоже, — замялся Соло. — Извиниться хотел. Я был груб и неправ тогда, в Милане. Я не… — Забудь. Сейчас наговоришь ерунды и сделаешь ещё хуже, — русский отвёл взгляд, чуть нервно постукивая пальцами по скатерти. — Я бы хотел, — Наполеон нервно облизал губы. — Да? «Начать сначала». Язык не повернулся, прикипел к нёбу. — Спросить у тебя, не хотел бы ты остаться в редакции на полную ставку? На обложке больше не появишься, если не захочешь, — Соло улыбнулся совершенно ненатурально, настолько пластмассово, что самого затошнило. Не зря тебя, Наполеон, зовут Кеном. По лицу Ильи словно промелькнула тень — он отвёл взгляд, будто ждал совсем другого. Ждал, что Соло попросит совсем о другом. — Когда мою мать выпишут из больницы, мы уедем. Так что спасибо за предложение, но нет. «Я останусь, только попроси, не молчи, скажи хоть что-нибудь. У меня же на коже твои поцелуи — клеймом, горит, жжётся, а за грудной клеткой так и вовсе безумие какое-то. Кощунство ведь, что с тобой так спокойно, так неправильно хорошо, я лучше свалю, сбегу, только бы ты не увязался следом. Но можешь ведь не увязываться, можешь ведь попросить только. Попроси.» — О, разумеется. Габриэлла забронирует вам лучшие билеты, — улыбка треснула по швам, но сдаваться Наполеон не собирался. — Не стоит, и так слишком… — Стоит. Считай это подарком на добрую память, — криво ухмыльнулся Соло. — Мне уже пора. Спасибо за завтрак и кофе. Наполеон собирался быстро, но как в тумане — руки дрожали, точно у алкоголика, пуговицы на рубашке никак не поддавались треморным пальцам. Наконец, Соло оделся, расправил непослушные складки на одежде и ушёл, застыв на пороге дольше положенного, словно стараясь запомнить именно этот момент. Наполеон слышал от матери, что когда человек умирает, то он может остаться в его любимом моменте жизни навсегда. Соло остался бы в этом утре, где уюта было больше, чем во всём его существовании. Он бы хотел, чтобы всё было хорошо. Но в истории всегда всё идёт не так, когда лоб в лоб сталкиваются два самых упёртых человека во вселенной.